Свет в Гриффиндорской башне

Гарри чувствовал её прерывистое дыхание на своих губах. В этой близости, в этом коротком расстоянии между ними, было больше правды, чем во всех словах, сказанных за вечер. Мир за пределами круга света от камина перестал существовать. Гарри замер, боясь пошевелиться. В свете догорающих углей кожа Гермионы казалась фарфоровой, почти светящейся. Он столько раз представлял этот момент, но реальность оказалась пугающе острой: крошечная родинка на бедре, то, как прерывисто вздымается её грудь, бледный шрам на предплечье. Каждый дюйм её кожи был для него картой их общего прошлого. Касаясь её колена, он вспоминал, как они сидели плечом к плечу в библиотеке. Это не было просто вожделением; это было узнавание человека, которого он знал всю жизнь, но только сейчас по-настоящему увидел. Время растянулось, превращаясь в густой мёд. Его рука, подрагивая, легла ей на плечо и скользнула вниз — по ключице, по изгибу груди, к талии и дальше, к бедру. Он изучал её пальцами, словно слепой, запоминающий самый прекрасный рельеф в мире. Гермиона затаила дыхание, чувствуя, как за его пальцами тянется шлейф невыносимого жара. Затем последовали поцелуи. Гарри прильнул к её губам — нежно, долго, — а затем его губы начали свой путь вниз. Он целовал чувствительную кожу под челюстью, вдыхая её аромат, задерживался на пульсирующей жилке на шее. Его поцелуи спускались к ложбинке между грудей, к животу, заставляя её мышцы непроизвольно сокращаться под его губами. Он опускался всё ниже, пока не оказался у её ног. Гермиона вздрогнула, когда почувствовала его дыхание на своём колене, а затем — мягкое прикосновение губ к подъёму ступни. Это было почти невыносимо — это преклонение, эта странная, пугающая преданность в каждом его движении. Гарри целовал лодыжки, поднимаясь обратно по внутренней стороне её бёдер, где кожа была самой тонкой и горячей. Его пальцы снова коснулись её там, где жар был самым сильным. Он почувствовал, как она увлажнилась, как плоть стала мягкой и податливой. Он ввёл один палец, исследуя этот влажный лабиринт, и Гермиона прерывисто выдохнула, выгибаясь навстречу. Он чувствовал, как она набухла, как пульсирует под его рукой, отзываясь на каждое мимолётное касание. Гарри замер, глядя на неё снизу вверх. В этом месте запах её тела был самым терпким, самым честным. Инстинкт, дремавший глубоко внутри, подсказал ему, что он хочет не просто касаться. Он хочет «вкусить» её здесь, познать до конца. Он развёл её бёдра шире и прильнул к ней. Сначала — лишь осторожное касание языком, проба на вкус этой солёной, сладкой влаги. Гермиона вскрикнула — тонко, надломленно — и её пальцы мгновенно впились в его волосы, прижимая его голову к себе. Он действовал без опыта, но с такой жаждой, что техника была не нужна. Его язык двигался по самому центру её возбуждения, собирая капли жара, изучая ритм её дрожи. Гермиона чувствовала, как внутри натягивается невидимая струна, как всё перестало существовать — только это обжигающее касание, только его язык, только она. Она больше не контролировала ничего — ни своих стонов, ни того, как её тело билось в его руках. Когда она была уже на грани, когда её пальцы почти до боли сжали его затылок, Гарри поднялся. Он навис над ней, тяжело дыша, и в его глазах, отражавших пламя камина, было столько тёмной, первобытной страсти, что у Гермионы перехватило дыхание. — Теперь. — Она почти умоляла. Гарри подался вперёд. Он чувствовал, как его головка упирается в её вход, как влага облегчает путь, как её мышцы сначала испуганно сжимаются, не пуская. А потом — начинают принимать. Он вошёл в неё плавно, заполняя собой ту пустоту, что жила в них обоих долгие годы. Влажный, едва слышный звук первого полного проникновения в тишине гостиной показался оглушительным. Гермиона судорожно выдохнула, запрокидывая голову. Он чувствовал, как она растягивается вокруг него — тугая, горячая, идеально подходящая. Каждое кольцо её мышц обволакивало его обжигающим шёлком. Ошеломляющее, пугающее чувство завершённости. Словно два осколка одного целого наконец-то встали на свои места. — Гарри… — это уже не имя. Выдох облегчения, признание, молитва. Он замер внутри неё, давая обоим привыкнуть к этой невероятной близости. Чувствовал, как она подрагивает вокруг него, как отзывается всё её тело, как она постепенно расслабляется, принимая его полностью. Потом она шевельнулась сама. Чуть-чуть. Пробуя. Гарри начал двигаться. Почти полностью выходил и снова погружался — глубоко, до самого основания. Каждое движение отзывалось в ней тихим стоном, который она не пыталась сдерживать. Он чувствовал трение о её переднюю стенку, чувствовал, как её клитор соприкасается с его лобком при каждом толчке, и от этого ощущения внутри всё сжималось. — Смотри на меня. Не закрывай глаза. Она не закрывала. Гарри ускорился. Звук их соприкасающихся тел — влажный, ритмичный — заполнял тишину гостиной. Стоны Гермионы менялись: от прерывистых вдохов до гортанных звуков, которые она издавала, не в силах их сдержать. Он погружался в неё всё глубже, сдерживая рвущийся из груди хрип, и чувствовал, как её бёдра дрожат, отвечая на каждое его движение. Её ногти впивались в его спину, оставляя следы. Она не просила быть нежнее — наоборот, притягивала его ближе, вжимала в себя, заставляла двигаться быстрее. — Не останавливайся. Пожалуйста… Ритм стал рваным, почти хаотичным. Гарри чувствовал, как всё внутри сжимается, как волна нарастает. Его рука скользнула по её ноге, сжала бедро так сильно, что на коже остались красные следы. Он кусал губу, стараясь не вскрикнуть, но когда она выгнулась под ним, когда её глаза закатились, а пальцы впились в его плечи с нечеловеческой силой, он понял — точка невозврата пройдена. Всё перестало существовать — только он, только она, только эта невыносимая полнота. Контроль сгорел. В самый последний момент, когда волна уже подкатила к горлу, он отстранился. Это стоило ему невероятных усилий, почти физической боли — разорвать это идеальное единение. Он вышел, но не отпустил её ни на миллиметр. Тут же прижался всем телом снова, изливаясь ей на бедро, на кожу, которая была такой же горячей, как и он сам. Гермиона не отстранилась. Наоборот, она крепче обхватила его ногами, вжимая в себя, словно этот финал снаружи был таким же важным и общим. Она чувствовала, как его тело содрогается в её руках, как тепло его близости касается её кожи, и это было ослепляющее, захлёстывающее чувство. Гарри зарычал, уткнувшись лицом в её шею, отдавая ей всё, что копилось в нём годами. Перед глазами всё поплыло в белой вспышке, мышцы свело судорогой, и он выдохнул, прижимаясь лбом к её лбу, чувствуя, как последние отголоски разрядки затихают в них обоих. Она замерла на мгновение, а потом выдохнула — долго, тяжело, расслабленно. Её тело обмякло в его руках, и он чувствовал, как её сердце колотится где-то рядом с его сердцем. Где-то далеко, в башнях замка, завывал ветер. Дым из камина тянулся вверх, и Гарри слышал, как снег шуршит за окнами, падая на подоконники. Они лежали так, не двигаясь. Тяжело дышали. Пот и влага их тел смешивались, и Гарри не мог понять, где заканчивается он и начинается она. Камин потрескивал, отбрасывая тени на стены. Тишина затопила гостиную. Прошло несколько минут, прежде чем Гарри нехотя отстранился. Он потянулся к своей футболке, брошенной неподалёку на ковёр. Движения были ленивыми. Он бережно приподнял её ногу и мягкой тканью своей футболки стёр следы их близости с её бедра. Гермиона наблюдала за ним из-под полуопущенных век, и в её взгляде не было ни капли смущения — только бесконечная, сонная нежность. От того, как буднично и заботливо он это делал, в груди у неё потеплело сильнее, чем от огня в камине. Закончив, Гарри отбросил футболку в сторону и снова притянул её к себе. Потянулся к пледУ, что висел на спинке кресла, укрывая их обоих. Гермиона провела пальцами по его спине, оставляя дорожку тепла. — Это было… — начала она и замолчала. — Да. Она улыбнулась — смущённо, счастливо, свободно. Он не ответил. Просто обнял её крепче, зарылся лицом в её волосы, вдыхая запах, который теперь стал его домом. Гарри взглянул на портреты. Некоторые из них уже шевелились, отворачиваясь, другие делали вид, что спят. Магия Гермионы рассеивалась вместе с ночью, и в гостиную возвращалась реальность. Но они ещё были здесь. Вдвоём. В своём мире. Гарри почувствовал, как её пальцы нащупывают его ладонь и переплетают их пальцы. Она сжала его руку — сильно, почти до боли — и прошептала одно слово, которое изменило всё: — Навсегда.