Четвертый Завет

Он лежал у её ног. Одри смотрела на него сверху вниз, сжимая в пальцах стеклянный цилиндр шприца. Он не просил пощады. Он вообще не открывал глаз, пока она не коснулась кончиками пальцев его лба. Тогда веки мужчины дрогнули. — Колеблешься, солнышко? — спросил он с усталой иронией, и цепи на его руках еле слышно зазвенели. Одри невольно проследила за этим движением. Цепи были соломонова сплава, одной из новейших технологий Республики Семи Городов. Металл включал в себя кристаллизованную Частицу Бога с изменённой структурой, подавляющей способности бессмертных. Она не знала, что сделали с ним за те три дня, что он провел в этой темнице, но выглядел он ужасно. За время их брака Одри видела его в разных состояниях. Хладнокровным, рассеянным, усталым, злым. И даже грубым в те редкие минуты, когда она пыталась поговорить с ним по-настоящему. Но таким она его не видела никогда. Тело его, превращённое в пыточный холст, пугало. Однако Одри поймала себя на мысли, что оно не вызывало жалость. — Ты знаешь, что будет, если я это сделаю. — Что именно? Насколько я знаю, у тебя есть выбор. Одри не ответила, крепче сжав шприц. Отведённое ей время утекало, а она не могла выбрать ни то, ни другое. Оба варианты были ужасны, оба исключали её свободу. Она закусила губу, чтобы не расплакаться. К рассвету она должна будет либо всадить иглу ему в сонную артерию, либо лечь рядом и позволить случиться тому, что не случилось за два года брака. Он приподнялся на руках и с трудом опустил голову ей на колени. В отросших и спутанных прядях прятались искры запёкшейся крови, похожие на крошку, которой осыпают пасхальные куличи. Она замерла, боясь дышать, но рука её, словно живущая отдельно от воли, уже погрузилась в эту копну, и пальцы девушки сжались. Она осторожно притянула его лицо к своему животу, чувствуя, как прерывистое дыхание просачивается сквозь ткань платья, нагревая кожу. — Третьего не дано, Одри, — его горячий шёпот коснулся живота. Она тут же отстранилась. — Ты уничтожил всё, что было мне дорого. Убил всех моих близких, разрушил мою жизнь. А теперь…теперь ты хочешь сделать и меня убийцей. — Этого хочет Синедрион, не я. Ты знаешь, какой вариант я бы предпочёл. — Замолчи! Заткнись! Одри спихнула его голову с колен и вскочила, нервно меря крошечное помещение шагами. Голова, казалось, готова была лопнуть от напряжения, а губы давно искусаны в кровь. Он только усмехнулся, несмотря на боль, которую причиняли цепи. Одри посмотрела в его лицо — израненное, неузнаваемое, но всё ещё прекрасное и абсолютно не знакомое, — и не понимала, где кончается человек и начинается демон, которого, как говорят, звали на языках, умерших ещё до того, как люди научились говорить. С его разбитых губ сорвался смешок. — Ты смеёшься? — прошептала она, останавливаясь. — Ты смеешься, когда они… когда я… — Я смеюсь, Одри, потому что ты бесишься. Это заводит. Она подавила желание приложиться к его рёбрам. — Ты сжёг мой дом. Они… они все сгорели заживо, — в её шёпоте был привкус пепла. — Я сжёг клетку. Это место никогда не было твоим домом, Одри. Ну посмотри же ты в лицо правде. Тебя учили быть вещью, быть удобной. Что было в твоей жизни настоящего? Брак, в котором тебе надлежало быть инкубатором? Мир, где бессмертные притворялись людьми, а люди богами, и все врали? Друзья, которые тебя предали? Вспомни, почему тебя вообще поставили перед выбором. — Тогда расскажи мне правду, — сказала она. — Не ту, которую ты скормил Синедриону, отсрочив свою казнь, и не ту, которую преподносил мне эти два года. — С чего ты хочешь начать? — С самого начала, — сказала она. — С того, как ты попал в этот мир. С того, зачем ты убил профессора. С того, как ты… — она запнулась. — С того, как ты женился на мне. Он закрыл глаза. Затем открыл. И начал говорить.