Четвертый Завет

Два года и два месяца назад

Одри

***

Одри проснулась от тихого плача. Стояла глубокая ночь, в незанавешенное окно лился шёлковый свет луны. В первую секунду ей захотелось малодушно зарыться в одеяло и закрыть ладонями уши, но она подавила этот недостойный порыв. Ведь на соседней кровати плакала Иверия. Девушка приподнялась на локте. Лицо подруги, выбеленное луной, выглядело особенно измождённым: глаза опухли, нос покраснел, а в углах губ залегли складки. — Ну что опять, Иверия? — прошептала Одри, соскальзывая с кровати и подбираясь ближе, зная, какой услышит ответ. Все десять воспитанниц сопели, утомлённые трудовой истомой: стирка, глажка, чистка медных подсвечников до блеска и ещё десятки тупых трудовых поручений, придуманных Воспитательницами. — Он убьёт меня, Одри. — Иверия всхлипнула, размазывая слёзы по лицу. — Или просто вышвырнет на улицу через неделю, когда поймёт, что я никакая. Ни красивая, ни обаятельная, ни даже полезная. Одри вздохнула. С тех пор, как Иверия прошла Церемонию Распределения, она плакала почти каждую ночь. Подруга считала себя некрасивой. Из очаровательной девочки с золотистыми локонами-пружинками она выросла в слишком высокую, нескладную девушку, а волосы потеряли своё золото от жёсткой воды. Что не удивительно — воспитанницы пансиона матушки Лукреции не отличались вольготной жизнью. Да и красивым здесь считалось совсем другое. Например, сколько в тебе можно разглядеть покорности, сколько на твоих плечах умещается смирения. У Иверии этого было в избытке, а вот того, что заставляет мужчин опускать взгляд и бормотать комплименты, — почти ничего. Будущий муж Иверии звался Гвидо Торп и был вдвое старше её. Низенький, полный, с лицом, будто его всю жизнь били доской по голове, и каждый раз он благодарил за науку. Поговаривали, что у него уже было три жены. Две умерли в родах. Третья сбежала, но её всё равно нашли — висящей на старой яблоне за домом. И Одри сомневалась, что у подруги с этим уродом была идеальная генетическая совместимость. Скорее всего, матушка захотела наказать её за неуверенность в себе и уныние, что в прежние времена считалось тяжёлым грехом. — Он не тронет тебя, если ты будешь выглядеть как ценный приз, — твёрдо сказала Одри. — Мужики вроде Гвидо Торпа обожают обладать тем, что кажется им дорогим. Чем-то, что другие хотели бы отобрать. Иверия подняла на неё заплаканные глаза. — Тебе-то откуда знать? Одри закусила губу. Иверия, конечно, была её лучшей подругой, но выдавать той свой секрет не хотелось. — Читала где-то, — отмахнулась она. — Это неважно. Важно то, что я уверена: если ты будешь вести себя не как забитая овечка, шагающая на убой, и, если у тебя будут красивые платья и украшения, он возгордится тем, какая у него жена. — Откуда у нас возьмутся красивые платья и украшения? Так и скажи, что просто меня утешаешь. Я ценю это, Одри, но не надо. У меня есть ещё неделя до свадьбы, чтобы смириться с судьбой. Дай мне просто от души поплакать. Одри протянула руку и дёрнула подругу за одну из тонких косичек, которые она каждую ночь перевязывала лентами, чтобы утром получились кудри. — Перестань разводить сырость, Барашек! — прошипела она, нарочно используя старое прозвище, которым когда-то дразнила её в детстве. — Я добуду тебе всё, что угодно. Хоть чёртову корону из жемчуга, чтобы гнусный Гвидо Торп не посмел даже взглядом тебя обидеть. Клянусь нашей дружбой, Ив! Иверия замерла. А потом, всхлипнув в последний раз, медленно потянулась и обняла Одри, уткнувшись мокрым носом в её плечо. — Я буду ужасно по тебе скучать, Госпожа Злючка, — прошептала она дрожащим голосом. — И я по тебе, Барашек. А теперь давай спать. Скоро рассветёт, а завтра нам предстоит сложный день. Одри поцеловала подругу в высоленную слезами щёку и вернулась в свою постель. Перевернулась на бок. Безумный план, созревший в её голове, заставлял сосредоточить все мысли только на нём, не думая, что ей самой через месяц исполнится восемнадцать. Не думать, что ей в мужья достанется кто-то похлеще тупоголового чиновника. Одри не помнила родителей. Это было обычным делом среди воспитанниц. Пансион существовал уже почти двадцать лет, и большинство девочек были сиротами, детьми людей, погибших в первые годы после Апокалипсиса и последующего за ним Разлома или умерших от последствий позже. Матушка Лукреция не поощряла вопросов о прошлом. Прошлое было категорией нежелательной. Пансион располагался в перестроенном санатории на берегу озера — вернее, того, что от него осталось после химического загрязнения. Озеро затянулось серой плёнкой, рыба в нём исчезла, но берег всё ещё хранил остатки былой красоты. Иногда здесь было даже ничего: белёсое небо, тихая вода, силуэты мёртвых деревьев… Луговина густо заросла лютиками и одуванчиками, которые казались маленькими солдатиками, выстоявшими даже в пекле. Воспитанниц в пансионе было тридцать две. Их обучали по стандарту Четвёртого Завета плюс дополнительно преподавали расширенный курс медицины. Пансион матушки Лукреции был элитным, и его выпускницы отправлялись потом не в фермерские общины, а создавали брачные союзы с Гражданами первого класса. Кроме того, девушек учили истории, музыке, изящным искусствам. Не забывая, однако, и о трудовой повинности, чтобы ни одна из них не возгордилась, поставив себя выше девушек из фермерских общин и промышленных секторов.

***

В разгар августа Роттенхейм тонул в удушающей жаре. Город, некогда разорённый Отродьями, а ныне перестроенный, в жаркие дни угасающего лета казался разлагающимся организмом. К полудню воздух становился таким раскалённым, что каждый вдох отзывался тошнотой. Пот пропитывал форменные платья, и к вечеру их можно было выжимать, точно тряпки для уборки. Одри бросила щётку в ведро. Вода плеснула тёмно-коричневым, смешавшись с растворённой грязью, и забрызгала ей ноги. Под рёбрами ныло от усталости, мышцы рук горели. Она утёрла потный лоб и вздохнула. Через два дня состоится очередная Ярмарка, и в честь предстоящего праздника Воспитательницы заставили девушек начищать до блеска ворота, ведущие в пансион. Как будто кто-то из Совета соизволит наведаться в Роттенхейм и оскорбит свой взор, увидев недостаточно сияющие медные прутья. — Осталось совсем немного, Солано, — сказала Воспитательница Агата, проходя мимо. — Как закончишь здесь, можешь полить нарциссы и сходить прогуляться в город. Площадь должна быть особенно красива перед праздником. Одри сцепила зубы и вновь взялась за щётку. Воняющая едкой пастой щетина вновь заскрежетала по меди. Перед Ярмаркой город действительно преображался. С улиц исчезали многочисленные попрошайки и полоумные проповедники, распевающие песни работяг, переделанные под гимны, никогда, впрочем, не упоминая запретные слова о Шепфа или Небесах. Куда-то пропадали даже крысы, которых в обычные дни приходилось отгонять ботинком, чтобы не укусили за щиколотку. Но сегодня дневная прогулка не входила в её планы. Одри с нетерпением и лёгким ужасом ждала ночи, когда ей предстоит отправиться в Старый Город. Мысль о предстоящей вылазке заставляла желудок сжиматься холодным узлом. Она машинально проверяла в памяти маршрут, вспоминая каждый опасный переулок, и сердце её от этих воспоминаний делало тревожный удар. Роттенхейм вырос на судоходной реке, где когда-то, до Апокалипсиса, ходили корабли, баржи и паромы. Но теперь русло её пересохло. Доки же превратились в рассадник мародёров и бродяг, которым было лучше не попадаться на глаза. Трущобы вокруг бывшего порта кишели беженцами. Если бы матушка или кто-то из Воспитательниц поймали бы Одри там, легко бы она не отделалась. Скорее всего, её отправили бы в Дом Анонимности, двери которого всегда распахнуты настежь для любого, у кого достаточно толстый бумажник. Конечно, её не оставили бы там навсегда, это было чисто для наказания, потом бы её передали мужу, но уже не «генетически совпадающему», а какому-нибудь работяге из Старого Города, навсегда сделав отщепенкой. Или сослали на Пустоши. Здесь не любили, когда кто-то нарушал правила. Девушки закончили работу и разошлись по своим комнатам. Одри стянула с себя насквозь пропотевшее платье и закрылась в душевой кабинке. Пусть здесь пахло плесенью, а вода отдавала серой, но каким же наслаждением было смыть с себя пот и запах чистящей пасты. После ужина у девушек было свободное время, и Одри переоделась в рубашку и джинсы, которые от бесчисленных стирок вытерлись на коленях и бёдрах. Нужно было немного отдохнуть перед вылазкой, но рядом всё время маячила Иверия. Одри даже поймала себя на мысли, что лучшая подруга начала её раздражать. Это была несправедливая злость, и Одри это понимала, но контролировать её не могла. — Пройдёмся по саду? — спросила Иверия, пристраиваясь рядом на кровать. — Не сегодня, Ив. Я устала, как каменщик, — простонала Одри, притворно морщась. — Если я выйду замуж за какого-нибудь важного дядю из Департамента, то найму себе десять домработниц, клянусь Небесами! — Осторожнее, Одри! — пугливо оглянулась Иверия. — Не произноси такое вслух. — Расслабься, мы одни в комнате. — Одри устало откинулась на подушку. — И потом, мне уже всё это поперёк горла. Правила, благодарности, лозунги. Бред собачий. — Ты меня пугаешь в последнее время. Отчего у тебя вдруг появились такие мысли? — Волнуюсь перед совершеннолетием, — буркнула Одри, спохватившись. Не стоило тревожить Иверию своим вольнодумием. Она и так вся на иголках из-за предстоящей свадьбы. От этого объяснения Иверия тут же успокоилась. — Тебе обязательно достанется прекрасный муж. Одри хмыкнула. Уж она-то была в этом ой как не уверена. Особенно после того, что собиралась сделать для Ив. Едва в комнате воцарилась тишина, Одри сползла с кровати и достала заранее подготовленный свёрток с одеждой, уложила его под одеяло, подоткнув края. В темноте это выглядело убедительно. Взяв в руки ботинки, она неслышно выскользнула наружу. Ни разу не оглянувшись, боясь увидеть, что какая-то из воспитанниц проснулась и смотрит ей в спину. Коридор был пуст. Учениц не охраняли, пансион отличался довольно свободными порядками, однако ворота и двери тщательно запирались на ключ. Поэтому Одри свернула к прачечной. — Ты куда? — раздался тихий шёпот за спиной. Одри чуть не выронила ботинки. Сердце ударило под горло так сильно, что на секунду потемнело в глазах. Она резко повернулась. — Дьявол бы тебя побрал, Иверия! — выругалась Одри, увидев её долговязую фигуру в ночной рубашке. — Я чуть не поседела от страха! — Куда ты идёшь среди ночи? — повторила она, понизив голос до едва слышного шёпота. — Ты хоть понимаешь, насколько сильно рискуешь? — Ты тоже, раз выперлась за мной, — огрызнулась Одри и тут же спохватилась. — Извини, Барашек. Я очень спешу. Всё в порядке, я вернусь ещё до рассвета. — Да куда ты идёшь?! — Иверия почти плакала. — В Склепы, — вырвалось у Одри прежде, чем она успела придумать ложь. От сказанного стало и легче, и в тысячу раз страшнее. Иверия ахнула, прикрыв рот ладонью. Склепы находились в Старом Городе и входили в «серую зону», куда патрули Департамента заглядывали редко, опасаясь зверей и одичавших отродий, которых местные иногда всё же встречали среди руин. — Ты спятила!!! — Иверия воздела руки вверх в жесте отчаяния. — Жить надоело?! — Я обещала достать тебе платья и украшения, — мрачно ответила Одри. — Нет, Одри, не смей так рисковать из-за меня, — чуть не плача сказала Иверия, хватая её за рукав. Одри с досадой вырвалась и пошла вперёд, зная, что подруга двинет за ней. — Да подожди ты! — Иверия засеменила рядом. — Это не первая моя вылазка, — Одри решила, что скажет подруге правду, раз уж она всё равно не отцепится и будет причитать. — Я уже была там. На прошлой Ярмарке, — сглотнула Одри. — Так ты не потерялась?! Зачем, Одри, ты туда полезла? — простонала Иверия. — Я действительно заблудилась. Я просто шла, шла… ну и вышла сначала к порту, а потом дальше, к Склепам. Там есть заброшенная церковь, в которой сохранились интересные книги, там много старых захоронений знатных дам. Я читала, что некоторые богачки просили, чтобы их хоронили вместе с гардеробом и украшениями, ну и… — Решила ограбить мертвецов. — Мертвецам драгоценности ни к чему, — огрызнулась Одри. — Это осквернение! Да за такое преступление Департамент навсегда сошлёт тебя в Дом Анонимности! — Если поймает, — криво усмехнулась Одри. — Ну или если моя лучшая подруга донесёт на меня. Иверия вздрогнула, как от пощёчины. — Спятила? Я никогда этого не сделаю! — Слушай, мне правда пора, — Одри нервно обернулась. Каждая секунда промедления отдавалась лихорадочной пульсацией в висках. — Лучше загадай, чтобы я вернулась быстрее, чем наступит рассвет, Барашек. — Я пойду с тобой! — Что? Нет! С чего тебе это в голову пришло? Ты же даже не одета! — Я не позволю тебе идти одной, — твёрдо сказала Иверия. В глазах стояли слёзы, но подбородок был упрямо поднят. — Или мы идём вместе, или ты больше мне не подруга! Клянусь, Одри, я даже не заговорю с тобой больше! Одри на секунду зажмурилась. В ней мешались страх, злость и желание придушить Иверию. Но вместе с тем она почувствовала облегчение. На этот раз она будет не одна. — А, пёс с тобой, — выдохнула она сдавленно. — Только давай живее. Возьмёшь в прачечной какие-нибудь тряпки. Она схватила Иверию за руку и почти потащила за собой. Их шаги, несмотря на все старания, теперь казались ей невыносимо громкими. Дверь в прачечную скрипнула, и девушки замерли, вжавшись в косяк, прислушиваясь к спящему пансиону. Но было тихо. Их присутствие выдавало только собственное дыхание, сбившееся от страха. На подрагивающих ногах Одри вошла внутрь. В слабом свете луны, пробивавшемся через запылённое высокое окно, виднелись груды белья и силуэты стиральных машин. — Надевай что-нибудь из этого, — прошептала Одри, указывая на одну из корзин с рабочей одеждой, принесённой из города для стирки и штопки. — Её ещё не успели постирать. Пока Иверия, дрожащими руками, натягивала на себя чужие шмотки, Одри подошла к дальней стене. Она отодвинула одну из полок, надавив на металлическую скобу, много лет служившую крюком для швабры. За полком обнаружилась узкая дверца для доступа к канализационным трубам, ведущим наружу, к сливной канаве за оградой. Замок на ней сломался ещё до того, как Одри попала в пансион, и его заменили простой задвижкой, которая держалась на соплях. Кто-то обшил дыру снаружи листом железа, но крепления ослабли, и Одри, полгода назад случайно обнаружившая это во время наказания, постепенно расшатала их окончательно. — Сюда, — хрипло сказала она. Одри присела на корточки, ухватилась пальцами за край листа и потянула на себя, одновременно надавливая коленом. Раздался скрежет, от которого похолодела спина. Ржавый лист отъехал, открыв дыру примерно полметра в диаметре. Оттуда пахнуло сырой землёй. — Иверия, — Одри обернулась. Подруга стояла, как привидение, и глаза её были огромными от ужаса. — Если ты хочешь вернуться, сейчас последний шанс. Клянусь, я не обижусь. Иверия сглотнула, посмотрела на тёмный лаз, потом на Одри. — Ну уж нет, мы пойдём вместе. Одри первой проскользнула в отверстие. Пришлось проползти пару метров по узкой траншее, задевая спиной трубы. Руки её были черны от грязи. Позади слышалось прерывистое дыхание Иверии. Наконец, впереди забрезжил слабый отсвет ночного неба. Одри выбралась наружу, угодив в густые заросли лопухов и крапивы у самого фундамента ограды. Через мгновение, тяжело дыша и чуть не плача от отвращения, выкарабкалась Иверия. Её руки и колени также были в грязи. — Ай, я обожглась крапивой! — взвизгнула Ив. — Тихо! Одри помогла подруге встать и молча отодвинула лист, маскирующий выход. Теперь он снова был на месте. Они стояли, прижавшись спинами к шершавой каменной кладке ограды, слушая ночь. Где-то далеко залаяла собака. Воздух, всё ещё тёплый и спёртый, так упоительно пах после зловония лаза. — Это безумие… мы снаружи ночью, — прошептала Иверия. — Да, — коротко ответила Одри, и её губы сами сложились в улыбку. Она схватила холодную, дрожащую руку Иверии. — Теперь держись рядом. И побежали!

***

Роттенхейм был настолько мал, что его можно было обойти за один день. Склепы лежали за последней линией обвалившихся доков и представляли собой огромный пустырь, заваленный всяким хламом. Чуть дальше находилась заброшенная церковь и кладбище. Это место не имело официального названия в новых картах, но все, кто знал, называли его именно так: Склепы. Одри внутренне усмехнулась: хоть Воспитательницы зорко следили за своими подопечными, девчонки всегда могли улизнуть из пансиона ночью при желании, отправиться к старому колесу обозрения или на склады, где собиралась молодёжь, счастливо избежавшая стен пансионов и казарм. Кладбище встретило их тишиной. Одри верно рассчитала время — перед Ярмаркой все старались отоспаться, даже патрули сокращали свои маршруты. Она шла впереди, сжимая в руке фонарь из тайника. Другую руку держала в кармане джинсов. Склеп мадам Добрайн возвышался над другими могилами. Огромная каменная плита была украшена вензелями, завитками лилий и полустёртыми символами, которые могли быть как цветами, так и древними рунами. Варварское великолепие. — Помоги мне, — скомандовала Одри. Фонарь она поставила на землю так, чтобы луч падал на стык плиты и порога. Вдвоем они навалились на плиту. Сперва ничего не происходило, только заныли от напряжения натруженные мышцы. Но потом скрежет разорвал тишину, и Одри невольно вздрогнула, прислушиваясь. На кладбище было тихо. Плита сдвинулась на несколько сантиметров, достаточных для того, чтобы юркая, как ласка, девушка пролезла в эту щель. — Как здорово, что никому, кроме нас, не пришло в голову грабить покойницу, — саркастично сказала Одри, посветив фонариком внутрь. В луче закружились мириады пылинок. — Одри, мне страшно, — прошептала Иверия, судорожно вертя головой. — Стой здесь. Я быстро. Одри скользнула внутрь, пару раз чихнув от поднявшейся пыли. Нервный луч фонаря высветил сгнившие доски и фрески, занимающие всё пространство склепа. Не тратя времени на разглядывание фресок, она опустилась на колени и просунула руку в узкую щель под ложем. Пальцы коснулись холодной ткани, скользнули по камням. Ей захотелось рассмеяться. Храни Просвещение ту книженцию из книжного магазина, написанную на непонятном языке, который она с таким трудом расшифровала. Храни Просвещение и её ум! Она вынула платье, запихав его под рубашку, серьги и колье отправились в карман джинсов. Вдруг Иверия вскрикнула и замолчала. Одри мгновенно выпрямилась и выхватила нож. Фонарь она в панике уронила, но он, к счастью, не погас, покатившись и осветив ноги незнакомца. У выхода из склепа стоял человек. — Ну привет, маленькая воровка, — мягко произнёс он. — А ты смелая. Он спрыгнул к ней с такой лёгкостью, словно это ему ничего не стоило. Одри покрепче сжала нож, но не спешила нападать. Инстинкт кричал, что это бесполезно. Страх сковал её настолько, что коленки задрожали, а во рту стало солоно. — Кто ты? — спросила она, стараясь не поддаваться панике. — Тот, кому нужно то же, что и тебе. Правда, цели у нас разные, — он шагнул в круг света, оказавшись так близко к Одри, что она невольно отпрянула. Ещё ни один парень не стоял настолько близко. Она подняла на него взгляд, но тут же испуганно опустила. Его глаза были странными, в них не отражался свет фонарика. — Что ты сделал с моей подругой? — процедила она. — Ничего. Просто вырубил. Так кто ты? — Какое тебе дело? — огрызнулась Одри, пытаясь заглушить страх дерзостью. Бедная Иверия! Она втянула лучшую подругу в совершенно дерьмовую ситуацию. — Прямое. Потому что в этом склепе лежит не только тряпьё. Ты была в церкви. Читала дневники Моры. Это был не вопрос. Одри вздохнула. Ну вот её и поймали. Если бы она встретила этого парня не в запретной зоне, застигнутая за кражей, она бы обязательно донесла на него патрулям. Он совершенно точно из небожителей, и долг не позволял поступить иначе. Однако сейчас она и сама была преступницей. — Чьи? — попыталась она выиграть время, делая вид, что не понимает. — Не притворяйся. Мадам Добрайн, урождённая Мора, полукровка. Её мать была ангелом низшего чина. Она жила в этом городе ещё до Апокалипсиса, считалась его хранительницей. Когда к власти пришли люди, её поместье разграбили и сожгли, а часть книг и личных вещей перенесли в церковь. Её хотели взорвать, но им помешали Отродья, — он поморщился. — Хоть какая-то польза от этих тварей. Мора вела дневник на языке своей матери. На древнеангельском. Который был запрещён и уничтожен ещё до твоего рождения. Так как же ты, человеческое дитя, смогла его прочесть? — Я не понимаю, о чём ты! — Не отпирайся. Ты испытываешь моё терпение, — в голосе небожителя прозвучала злость. — Убьёшь меня? — сглотнула Одри. — Удивительная прямота, — проигнорировав её вопрос, юноша присел, рассматривая нишу. Длинные пальцы скользнули по каменному цветку. — Так как, читала? Отвечай, пока спрашиваю по-хорошему. — Читала, — с вызовом ответила она, умолчав о том, что взяла книгу не в церкви. — И что такого? В той церкви и так всё вверх дном, вряд ли я причинила больше беспорядка, чем крысы, мародёры и время. — Да нет, ничего, — задумчиво протянул он, глядя на неё своими непроницаемыми глазами. — Кроме одного маленького, но очень любопытного обстоятельства. Как ты смогла прочесть древнеангельский? — Это было не быстрым делом, — нехотя сказала Одри. — Я долго сидела над словарями. — Словари древнеангельского в библиотеке этого гнусного городка? — Он мягко усмехнулся. —Синедрион сжёг их все, подчистую. Единственные экземпляры сохранились в его архивах. Так что, маленькая воровка, давай я изменю свой вопрос. Не как ты прочла. А кто тебя научил? — Никто меня не учил! — выпалила она с вызовом, заставив странного юношу слегка приподнять бровь. — Я сама разобралась! И там нет никакого древнеангельского, это всего лишь не самый распространённый шифр и куча глупых символов вместо букв. — Ты ведь из местного приюта? — неожиданно спросил он. — Какая разница, — Одри дёрнула плечом, не собираясь говорить ему ничего о себе. — А ты ангел, но я же не пытаю тебя дурацкими вопросами. Если ты собираешься меня убить, то сделай это быстро. И не трогай Иверию. Пожалуйста, — выдавила она. Ангел засмеялся. — Ты забавная. Люди, по большей части, высокомерные глупцы и трусы. Их даже убивать скучно. Бесполезный перегной. — Синедрион бы сжёг тебя за такие речи, — холодно сказала Одри. — Синедрион слишком занят тем, что выжимает остатки Частиц Бога из моих сородичей. Их цепные псы больше не суются на эту территорию. Считай, я её отвоевал, — он осклабился, показав неестественно белые зубы. — Тогда отпусти меня. — Отпустить? Чтобы ты растрепала всем обо мне и моём убежище? Думаешь, это дальновидно? — Я никому не скажу. Я сама преступница, — она вытащила драгоценности из кармана. — Видишь? Я украла их. И за это меня ждёт наказание. Сдам тебя, потоплю себя. — А ты умеешь торговаться. Как тебя зовут? — Одри, — нехотя ответила девушка. — Я не убью тебя, Одри. Если ты мне поможешь, — серьёзно ответил он, в одно мгновение оказавшись совсем рядом. Одри окутал запах пепла и старой бумаги. Теперь она смогла его хорошенько рассмотреть. Слишком светлые, почти серебристые волосы, собранные у затылка, кожа цвета алебастра. Идеальное юношеское лицо с высокими скулами и острым подбородком. Красота ангела не удивила. Одри видела таких на Ярмарках, в цепях, в гигантских клетках, озлобленных и диких, но всё равно остающихся прекрасными. Её удивило, что у него не было клейма Синедриона. Значит, он не из беглых. Его рука коснулась стены склепа, и по камню пробежали едва заметные искры. — Ну так как? Заключим сделку? Одри подавила желание истерично рассмеяться. Она понимала, что сделка с небесным существом — это государственная измена. Но она также понимала, что с этим миром что-то не так. — Как я могу помочь тому, кого мой вид приговорил к истреблению? — спросила она. Ангел чуть заметно улыбнулся, но эта улыбка была печальнее любого плача. — Мне нужно, чтобы ты отправилась на Ярмарку. — Зачем? Ангел проигнорировал её вопрос. — У смертных теперь появился гнусный аттракцион. Ты можешь немного подпортить им веселье. Заодно поможешь... мне, — Одри показалось, что он хотел сказать что-то другое, но передумал. — Как я это сделаю? Ангел задумчиво пошарил по карманам. — Сначала мне нужно твоё согласие. — Как и мне твоя клятва, что ты отпустишь меня и мою подругу. — Какая ты утомительная. Хорошо, клянусь. — Если ты обманешь меня, я сама сдам тебя Синедриону. — Справедливо, — кивнул он. — Но мы, в отличие от людей, держим своё слово. Он материализовал крылья, и Одри невольно отшатнулась. — Прости, сейчас я должен уйти. Приходи завтра, в это же время, я объясню тебе, в чём будет твоя задача и дам то, что тебе поможет. — Это нечестно! Я не могу просто так улизнуть вторую ночь подряд! — Нечестно воровать у мёртвых, оскверняя место упокоения. Так что, придёшь? Одри скрипнула зубами. — Если меня поймают… — Ты уж постарайся, чтобы не поймали, — ангел лениво взмахнул крыльями. — И да, меня зовут Каин.