Эти черти – Дети Божьи

День не задался, начнем, пожалуй, с этого. Хлесткий удар пришелся на скулу, и тело тяжело повалилось на снег. Шутка про маму – далеко не лучшее решение. На практике за это вторым ударом летело в живот. Воздух выбили из груди. Где-то в районе ребер хрустнуло. Лишь бы ничего не сломали. — Ну ти шо, Святоша наш? Не понравилось? – Здоровая каланча надавила тяжёлым сапогом, вдавливая в снег «Не то слово», — хотел бы я сказать. Но лицо обжигало холодом, и воздуха мне могло больше не достаться. Утешает лишь знание о прикрасах смерти от обморожения. В конце концов несчастному становится очень спокойно. И вовсе не из-за осознания, что вся жизнь – тлен, а из-за расширения сосудов. — Он дышит? — Да куда ж он денется. И снова воздух поступает в лёгкие. Открываю глаза, вижу прекрасное голубое небо. И отчего же так противно от него именно сейчас? Никто особо не мешкал, пока я держал рот открытым. И склонившийся надо мной Тёма, получатель комплимента про маму, взял за горло и сдавил. — Кому там ты в аду гореть пожелал? — Я не желал ничего, — вот чёрт дёрнул рот открыть. Спасибо, что убивать не станут. Наверное, — но могу повторить. Договорить мне не дал склизкий комок чужой слюны. Он с противным, хлюпающим чвяканьем упал мне в рот и разлился влажным теплом по языку. Густая каша табака и чужого ДНК встала поперёк горла. Рвотный рефлекс тут же заставил тело перевернуться, но не тут-то было. — Глотай, — прошипел Артём над ухом. Эта тварь плотно прижала руку мне ко рту. Начиная задыхаться, гортанью я чувствовал кислую вонь собственной рвоты, в которой буквально захлебывался. К нёбу прилипали какие-то крупицы непереваренной еды. — Зверюгин, а ну отставить! – Откуда-то со стороны школы резко донесшийся мужской голос тут же отрезвил всех нападающих, а в особенности того, чью фамилию выкрикнули. Руку ото рта убрали, и все кинулись врассыпную. Воспользовавшись моментом мне удалось перевернуться на живот и выблевать всю ту грязь, что была у меня во рту и внутри. Начинала липнуть паника вперемешку с отвращением. Всё, что происходило было одной сплошной насмешкой, не только от одноклассников, но и от самой судьбы. Я кашлял, кашлял, кашлял, пытаясь хоть немного вдохнуть, но опять не вышло. – Ёперный театр, сядь, сядь и голову ниже наклони! Не узнать человека с таким звучным голосом и грубыми движениями было бы преступлением. Мой любимый учитель литературы, Петр Ефстафьевич. Интересный на самом деле мужик, служил в армии, а после в литературу ушел. Он поднял несчастного с живота и крепко держал, чтобы снова не упал. И так весь в снегу, крови, а пальцы красные, хорошо хоть не отморозил ещё. От учителя шел какой-то постоянный бубнеж: «Ну че, доигрался, а Флёр? Слышь меня?» Не слышал, да и что мне его слушать? Что я идиот? Доигрался? Это я все и так знаю, даже сам догадался. А между тем меня учитель провел по всем коридорам как последнего позорника, заставляя собирать косые взгляды. А вот почему в медпункт никто не повел, так потому что по выходным дорогие феи-крестные медсестры отдыхают. По субботам не умираем. Заворачивая, в самом темном углу коридора и располагался кабинет двести двадцать. Тишина. Стоит запах старости, его уже невозможно вытравить. Пальцы мои касаются края парты опираясь на неё и усаживаясь поудобнее. — Вот послушай, я ж говорил тебе – прекрати их провоцировать. Но конечно, кто ж меня слушать будет, – не унимался Петр, выковыривая из скрипящего шкафчика под своим столом аптечку. На губах всё ещё чувствовался привкус блевотины. Я тер их и тер, пытаясь избавиться от унижения и собственной слабости. Показалось, что грязь въелась глубже, чем в трещинки губ, прямо в челюсть. Сам виноват я во всем, сам же опустился до уровня дворового быдла. Но я ведь не мог просто проглотить все эти плевки в свою сторону? Остались во мне ещё ошметки некой гордости. От рефлексии отвлекает крепкая хватка чужих рук на запястьях. Поднимаю взгляд и встречаюсь с блеклыми, полупрозрачными зрачками старого преподавателя. Найти в них своё отражение не сложно. Весь какой-то помызганный и что самое смешное, заплаканный. Когда я в последний раз плакал? — Так что произошло-то? — Да ниче, просто вокруг одни козлы. Не хочу тут учиться, - насупил я нос и отвернулся. Пальцами провел по неровному краю парты, случайно засаживаю занозу под ноготь. Вот блять, ещё что-то произойдет и я взорвусь нахуй. — Я не просто из интереса спрашиваю, Флёр. Я хочу знать, как так ты напросился. — Да этот Тема что-то про моего отца начал городить, а вы ж знаете, как я к этому отношусь. — А ты ему, как я понимаю, ответил что-то похлеще А признаваться-то стыдно. Не скажешь же ты учителю, что мама Артема в аду своего сына зачала. На тот момент такое высказывание казалось мне ахуеть каким остроумным. Сейчас так уже не кажется. Стыдно становится. Не столько за то, какие слова были сказаны, а за то, что у меня они сами по себе вырвались. Пытаюсь быть святым, а по итогу фигня какая-то выходит, причем сама собой! — Ниче я не ответил... – стыдливо смотрю на Петра Ефстафьевича. Он же вроде как совсем не злится. Такой взгляд спокойный, будто понимает меня. С тяжелым вздохом смачивает марлю перекисью и осторожно, по-матерински прикладывает мне марлю к губе. Сильно щиплет. Учитель идет по скрипучему полу к своему столу и бухается на такой же скрипучий стул. И ведь отказывается его поменять, даже если администрация ставит перед его проседью абсолютно новое кресло на колесиках. «Старое оно на то и старое, что проверено временем. Если б мне было неудобно на моем стуле, стал бы я на нем сидеть?»: всегда он так говорит. — Ну, можешь не отвечать. Я хотел бы тебе рассказать, где я юношество своё провел. — Да вы уже сто раз рассказали, в каких войсках служили, куда к девушкам ходили. Наслушался уже. — Это я тебе ещё не рассказывал. Я там даже не юношество провел, а отрочество. В пансионате при монастыре У меня чуть ватка из рук не выпала. Петр Ефстафьевич в пансионате рос? Да ещё и при монастыре? — Вы не атеист разве? – тихонько поинтересовался я, откладывая насквозь пропитавшуюся кровью марлю. — Это с чего ты решил, дружочек? – Пётр Ефстафьевич прищурился, глядя на меня из-под седых лохматых бровей. – Всю жизнь под крылом бога ходил, а в войне то я без него и не справился. Все мы не справились бы...так, что-то я отвлекся. Так вот, был я где-то с тобой одного возраста, и также чувствовал себя белой вороной. Тогда же ещё революция произошла, а мои родители глубоко верующими людьми были. И решили от греха подальше меня перевести в Пансионат. И знаешь, столько единомышленников в своей жизни больше не встречал. Много друзей я оттуда унес. Всё, что было услышано, казалось сказкой. Осталось всего три года до экзаменов, а дальше институт, взрослая жизнь. Жаждал я найти такое же место. Где большинство будет на одном уровне со мной. Где не придется дышать одним воздухом с этой гнилью. Да и если меня переведут, так будет лучше для всех. Особенно для мамы. Наконец-то пропадет один голодный рот, вечно приносящий проблемы. Я ведь вправду только их и несу. — А что это за место? Оно еще сохранилось? – я наклонился вперед, крепче вцепившись в качающуюся парту, и улыбка расплылась на губах. — Всё-таки загорелся моим рассказом, – с удовольствием протянул учитель. Кряхтя встал со стула и, тяжело топая, пришваркал к шкафу. Сбрасывая с полки куски пыли, он достал маленькую записную книжку в красном кожаном переплете. Облизнув кончики пальцев, начал пролистывать странички одну за другой, пока не остановился. – Так-с, сейчас адресок-то я тебе напишу. С трудом учитель поднял упавшую ранее ручку с пола, чиркнул пару слов на огрызке бумажки и протянул мне. — Поговори об этом с мамой обязательно. Я на короткой ноге с директором этого пансионата, так что процесс таким уж сложным быть не должен. Наверное, такое счастье в последний раз я испытывал в детстве. Переданную записку крепко сжал в кулаке, что аж костяшки побелели. Ни за что не отпущу! Могут даже руку оторвать, всё равно буду держать! — Спасибо вам огромное, вы мне так помогли. А почему вы раньше этого не сделали? — Да думал, вдруг всё само уляжется, а нет, – старичок возвратился обратно к своему столу. – Всё, беги Флёр. У меня сейчас урок будет. — Как скажете Петр Ефстафьевич. И ещё раз спасибо. Напоследок, выбегая из класса, я обнял учителя, вдыхая ароматы звездочки и пустырника. Он лишь усмехнулся. Из-за спины, словно выросли крылья, иначе то, как быстро, чуть ли не кубарем, я спустился по лестнице прямо в гардеробную, снял с крючка куртку и набросил её на себя, — только на крыльце школы. Совсем скоро я не увижу больше этого здания! Стану свободным он Артема, от Эльвиры Стефановны, да и от всех здесь находящихся! Прощайте! Прощайте!

***

Пушистый снег не давал ногам быстро продвигаться, а щеки горели от холода и быстрого бега. Рынок встретил в своем привычном оживленном ритме. Сейчас — не очень-то приятное место: грязное и пахнущее рыбой. Мне аж захотелось воротник на рубашке поправить. А я так сказать, законодатель моды в любых коллективах. Импортные вещи попадали в мои руки через маму только так, а про одеколоны по демократичным ценам можно даже не говорить. — Ой Флёрка, здравствуй! – приятный женский голос тут же остановил меня. – Ты чего это расстегнутый ходишь? — Здравствуйте тетя Эля! А я просто торопился, к маме спешил. Кстати, а где она? Что-то я за ее лабазом не вижу. Тетя Эля – женщина простая, с большой, доброй душой. С мамой моей вместе в университете учились, а потом и второе образование тоже вместе получал. Сейчас тоже, вдвоем на рынке стоят...Ну, что поделать? Прокормить себя и своих детей надо. Скоро моя мамочка, может, даже сможет чем-то, что нравится, заняться. — Она сейчас подойдет. – быстренько выходя ко мне, она вытерла руки о полотенце. — Там азерботы опять какую-то паль ей поставили, а ты ж знаешь свою мать - ей доверие клиентов дороже собственных нервных клеток. — Ну это да. — А ты чего весь красный то такой? – Тетя Эля лукаво улыбнулась. - Влюбился пади? — Бросьте, тетя Эля. Торопился просто. – сразу отвернулся я, смущенно прищуриваясь. — Да ладно, я шучу. Ты заходи почаще… Ой, погоди! Дай-ка я тебе пирожки передам! Мой Валька есть отказался, а чего добру пропадать то? Подожди секунду Бля, опять эти пирожки жареные-пережаренные. Ладно, хоть собаки с воробьями голодными не останутся. Всё польза. — Вот, держи, душа моя. Остыли конечно уже, жалко. — Ничего страшного, спасибо большое. – пока принимал пирожки в пакетике, боковым зрением заметил маму. – я побегу. Быстро отделавшись в этот раз, я подбегаю к маме. — Мама привет, - улыбаюсь я, становясь рядышком с ней. Моя родная мамулечка, с её двумя дипломами и светлой головой превратилась в свою собственную тень. Хоть она никогда меня и не попрекала, всегда улыбалась, от этого становилось ещё более стыдно. Не хочу, чтобы она всю свою жизнь с баулами в обнимку провела. — Ой, привет цветочек мой. А я тут отвлеклась немного. Ты зачем пришел то? – её уставшие глаза тут же приобрели свою привычную ласку. У меня даже дыхание пережало, уже и не хотелось говорить ни про какой пансионат. — А на виске у тебя что? Снова подрался? Забеспокоилась и сразу обхватила мою голову ладонями, чтобы осмотреть висок, разбитый чужим ботинком. — Ничего страшного, правда, до свадьбы заживет. – попытка отвертеться была, но успехом не увенчалась. – мне поговорить с тобой надо. — Ну говори. – её тонкие брови немного сдвинулись к переносице. — У меня остались последние три года до выпускного, до экзаменов. В этой школе вряд ли я смогу хорошо подготовиться. Вот я и подумал, может меня… в пансионат перевести? – на последней фразе голос предательски дрогнул, выдавая неуверенность в моей просьбе. — В пансионат? – обомлела мама. – а почему так? Где этот пансионат? Я конечно уже думала о твоём переводе, но не в пансионат же. У тебя свой дом есть. — Ну, он бесплатный. И при монастыре находится! Я же давно хотел в какое-то такое место. Мне его Петр Ефстафьевич посоветовал, он сам в нем учился. Уговорить её нужно было, потому что, видя, как беспокойно она скрестила руки на груди и поглядывала на меня, было видно, что тревог у неё выше крыши. — Ну, если Петр Ефстафьевич. – протянула она. – у тебя есть адрес этого пансионата и номер директора? Я позвоню, спрошу. Если меня всё устроит, то может я и соглашусь. Потому что сейчас я всё же против. Адрес конечно имелся. Я вложил помятую записку маме в руку. На секунду повисла неловкая тишина. В ней я успел уловить, насколько сильно замерз, и что больше тут находиться не хочется. — Хорошо, я тогда домой побегу? — Да, конечно. – она быстро опомнилась и еще раз притянула мою голову к себе и чмокнула в макушку. – какой ты уже большой у меня. Беги, я обед на плите если что оставила. Всё остальное сам найдешь? — Ну естественно. По волосам разлилось фантомное тепло от поцелуя и на последок обнявшись, я поскакал к выходу с рынка. Проходил меж отделов с фруктами, свежей выпечкой, одеждой. Выходя с грунтовой дороги к гаражам, через которые всегда лежал мой путь домой, я притормозил. Всегда здесь собиралась большая свора собак, а сегодня почему-то только одна. Такая уставшая и несчастная. Седая и старенькая, хотя, может и не старенькая, просто седая. Подошёл ближе, она совсем меня не боялась. — Эй, горемычная моя собака… - я достал из пакета пирожок с мясом и дал ей. Пёс, даже, не вставая со снега стал жевать, довольно виляя хвостом. Я не сдерживался — рукой в перчатке чешу ей за ушком, и глажу по спинке. Её задняя нога дергается от удовольствия. Когда доедает, смотрит на меня своими прозрачно-голубыми глазами. Скорее всего всё же старенькая, или старенький. Достаю два пирожка и кладу перед ней. — Мне пора идти. Ты не грусти тут. И скажи своим друзьям, что, возможно, больше не увидимся. Собака будто бы поняла меня. Глаза у неё такие умные. И кивнула она головой так, что и вправду передаст. Животные иногда намного умнее людей. И с чем я в христианстве не согласен, так это с тем, что у них нет души: в этой старенькой дворняжке души куда больше, чем в некоторых личностях, которых я повстречал за свою недолгую жизнь.