Эти черти – Дети Божьи

Лицо его размыто, и я никак не могу его уловить. Оно плывет, сменяется, выстраивается в четкую картинку, а после, как только это случилось, растворяется, и все начинается заново. В какой-то момент мне надоедает пытаться и глаза сами по себе закрываются. Здесь уютно. Бог моего сна смеется, и весь мир смеётся вместе с ним. Я тоже смеюсь. Над чем правда мне всё ещё не ясно, наверное, какая-то глупость. Пальцы опускаются к моему лицу и гладят по щеке. Он шепчет мне на ухо что-то очень важное. О ком-то или о чем-то. Разобрать не получается, его голос я слышу будто из другой комнаты которая закрыта на три замка. Ощущаю, слово лечу куда-то, а приятный ветерок создаёт прохладу в столь душном измерении. «Нужно просыпаться». Я же с эти в корне не согласен и упрямо переворачиваюсь на коленях незнакомца. Желал бы я остаться здесь, впасть в спячку и никогда из неё не выйти. Уйти в анабиоз, прекратить попытки существовать. «Нужно просыпаться». Ладно, так уж и быть. Просыпаться и не помнить, о чем был твой сон, словно елей, пролитый на камни. Откроешь глаза или начнешь ворочаться – он тут же утекает в трещинки пола, не оставляя после себя совершенно ничего, кроме почти неуловимого эфирного аромата. Стоит разлепить веки, и я тут же убеждаюсь, что передо мной скучная реальность. В окно уже барабанит свинцовый ноябрь каплями дождя. Один из самых неприятных месяцев, как по мне. В нем нет ничего привлекательного: одна слякоть да серятина. Но, в принципе, ничего страшного в этом нет: для чего-то же Бог создал их всех, значит, и ноябрь для чего-то или для кого-то нужен. Кстати, начинает настораживать, почему я такой отдохнувший. Перевернувшись с боку на бок я понимаю причину своего счастья. Стрелки будильника указывают на пол девятого. А в школу надо к восьми. Я всегда старался очухиваться до будильника, чтобы не стать жертвой подъема под него, а тут он решил не прозвонить. Это я его забыл завести, или он сломался? Да и хрен с ним. Кровать заманчиво предлагала остаться в объятьях Морфея, но, к сожалению, надо вставать. Всё тело корёжит, когда стопы дотрагиваются до холодного линолеума. Зеркало установили в моей комнате совсем недавно, но задумываюсь, надо ли оно мне было. Я будто бухал не просыхая, а сейчас смотрю на себя с бодуна. Весь помятый, кудряшки завились только на одной стороне головы, футболка перекошена и надета задом наперед. — Ёпа мать, что со мной? — непонимающе трогаю лицо, и, чтобы больше никто не лицезрел меня в таком состоянии, бегу в ванную, параллельно натыкаясь на маму в коридоре. Сегодня будто всё не слава богу: мама должна была уйти на работу ещё пару часов назад, как мне было известно, а она тут – уже вся собранная, красивая, с пучком на голове – набирает номер на крутилке. — Доброе утро, — поздоровалась она, тут же заприметив меня возле себя. — Доброе, — тут же подхожу к ней и обнимаю в знак приветствия. Как быстро я успел вымахать выше неё, уже даже наклоняться приходиться, чтобы ткнуться ей в плечо, — а чего ты ещё не ушла? — Так я же должна позвонить директору твоего пансионата, — с этой фразой резко наступил какой-то жесткий траур, — вчера связалась с Петром Ефстафьевичем, он пообещал, что поручится за тебя. Отлипаю от мамы и немного отстраняюсь в сторону ванны – это дальше по коридору — Я ещё проспал сегодня, мне нужно собираться. — Да ладно, Флер. Ты ещё успеешь собраться. — в этом явно был какой-то намек, который мне не был совсем понятен. Ну, узнаю тогда чуть позже, а сейчас – время привычных ритуалов. Всю свою сознательную жизнь отца я видел только один раз, отчего женское общество мне всегда казалось более безопасным и располагающим, чем мужское. К тому же я никогда не уставал бежать от тени присутствия отцовских генов в моей крови. Утешение же находил в баночках и скляночках маминого шкафа. — Алло? Да, здравствуйте, это Василиса Хоторнтри. Это приёмная пансионата при монастыре Повапленной стены? Соедините, пожалуйста, с секретарём директора… Наклоняюсь над ванной. Смачиваю пряди, чтобы наконец привести их в порядок – вечно лезут в глаза. С прямыми куда меньше проблем: проснулся, расчесал, пошёл. Теплая вода обволакивает голову. Бывает же: выкручиваешь самую приятную температуру и, когда уже надо выключать, задумываешься, что вряд ли такое чудное мгновение повторится ещё. — Он мальчик очень серьезный, конечно, хоть завтра готовы все документы привезти. В это же время тот самый «серьезный мальчик» стоял у зеркала, очень осторожными движениями накручивая прядь на плойку. Какими бы кудрявыми от природы они небыли, я хотел идеала. Нужно быть похожим на человека, а не на обезьяну. Последним штрих – беру расческу с деревянного лакированного комода. Сколько себя помню, он будто всегда здесь был. И засыпая, в голове скреблись мысли о том, что как только я закрою глаза и открою их в следующее мгновение, из этого ящика вылезет непонятная чехарда. Она так, кстати, и не вылезла, хоть я и был уже давно к этому готов. Провожу зубчиками вдоль кудрей. — Флёр! Подойди сюда. Мама наконец нажала отбой и позвала меня. Её голос звучит так, будто она выиграла небольшое сражение. Последний раз цепляюсь взглядом за отражение. В стекле вижу себя целиком. И вроде прилично одет: чистая рубашка, брюки, но будто не в своей тарелке. Возможно, просто утро не задалось или же я всегда себя так чувствовал? Глаза – зеркало души, но неужто у меня в душе болотная трясина? Ещё раз поправляю завиток у лица. Выгляжу как фарфоровый святой, которого забыли на витрине. Нет, всё же это просто так падает свет. — Иду мам! – отзываюсь я, стараясь, чтобы голос звучал бодренько. Моя мамочка должна мной гордиться, а не унывать, лишь заприметив моё лицо в радиусе трех метров. Так, всё! Это чёрт мне на мозги капает таким пессимистическим настроем. Я выхожу в коридор. Мама сияет своими успешными дебатами с секретарем. — Всё получилось? – спрашиваю я мягко. — Получилось, Флёр, получилось. Сказали, места есть. Директор такой человек душевный, даже никаких вступительных экзаменов не надо. Она сделала паузу и многозначительно закатила глаза. — Ну, это по большей мере только потому, что туда позвонил Пётр Ефстафьевич. Говорит: «Ну раз Пётр за него ручается – значит, наш человек.» Услышав имя своего литератора, плечи мои напряглись от гордости и тревоги. Раз меня порекомендовали – облажаться теперь всё равно что смертный грех. — Теперь твоя очередь – мама протянула мне листок в клеточку. – Дуй в школу. Тебе нужно забрать личное дело, медкарту, скажи, что переезжаешь. А ещё выписку с оценками, обходной лист и свидетельство о рождении. Надеюсь, ты справишься. — Ну естественно. На счет «справишься» это я конечно погорячился. В битве с бюрократией у меня не то чтобы опыта не было – я её и в глаза не видел. *** С полной авоськой учебников, которые мне предстоит сдать, я маячил посреди коридора на втором этаже. Специально пришел после первого звонка, дабы не лицезреть лики любимых одноклассников. Сначала надо этот балласт сбросить, а то такими темпами у меня проступит вполне отчетливый горб. Прохожу мимо окна. Оно большое и с безнадежно облупившейся краской. Мельком бросив взгляд на улицу, вижу бывших коллег. Бедненькие, на лыжах чешут по снегу на выход с территории. Ну ничего, им полезнее. Может, всю свою дурь растрясут. А вот и пункт назначения – дверь в библиотеку, кабинет двести двенадцать А. Железная, крепкая дверь, будто кто-то собрался свистнуть всю их картотеку с долгами. Только решив дернуть за ручку двери, останавливаюсь. На ней болтается табличка: «Пятница – санитарный день». — Япона мать, – выскочило у меня. Какой ещё санитарный день? Клопы уже книги доедают? Так может, просто бабку эту сгрести в савок из-за её стола. А то с неё не только уже песок сыпется, ещё блохи бегут от ударной волны аромата. Ну, раз такая ситуация, не думаю, что кто-то будет возражать… С уже не очень весёлым настроем, которым я и до этого не блистал, оставил все учебники с фамилией их обладателя перед дверью. Ну, другого выхода у меня нет. Дальше по плану была медкарта. С учетом того, что медсестричку тётю Клаву я видел чаще, чем классную руководительницу, проблем быть не должно. Только вот именно сегодня я промахнулся. — Как переезжать? — сразу обомлела женщина, как услышала эти слова. — Ну, вот так... Можно я её заберу? – какой-то глупый вопрос. Нет конечно, сейчас буду драться за эту карту, как Иаков с незнакомцем. — Вообще-то, за ней должна была прийти твоя мама, – Клава цыкнула языком, – мало-ли, что ты там с ней сделаешь. — Так мама на работе! — заскулил я уже более жалобно, ведь та даже плечом не повела в сторону шкафа. Клава всегда была женщиной упертой и подозрительной. Может, тоже когда-то свою карточку профукала, а теперь на меня своё будущее несчастье проецирует? — Отдайте, пожалуйста. Мама не прибежит. — А куда переезжаешь? – её глазки подозрительно сощурились и стали как две прорези. Видимо, драться всё же придется. — Не помню куда. Ещё пару секунд мы смотрели друг на друга. Хотя по факту, смотрел только я. Она же то опускала глазёнки в какие-то документы, то снова поднимала на меня. — Ну ладно. Только мне посмотреть надо, нет ли у тебя задолженностей по прививкам. – и, тяжело встав, цокая невысоким каблучком, удалилась в архив. А я-то сразу вспомнил все свои долги перед ОЗДиП* (Охрана здоровья детей и подростков). Вспомнил, что решил как угодно избегать прививки от столбняка. В восьмом классе я был на редкость пугливым шкетом, и, наслушался, что у меня рука отвалится. Лучше бы отвалилась. Клава пришла и, даже не садясь, стала листать мою карту. Она делала это шустро, казалось, даже не читала. Видимо, весь этот допрос с пристрастием был лишь театром. — Ну что-ж, мальчик мой, у тебя всё на месте, только вот, отдать я её тебе не могу, — наигранно сожалела она мне, закрывая ещё один час моего свободного времени. – мамы твоей здесь нет, её подписи тоже, а значит, карту отдать я тебе не могу. Мне ведь её потом в военкомат сдавать для постановки на учет. В голове стало так пусто от раздражения, что чуть не высказал ей. Я ругаться люблю, конечно, добродетелью это не является, но что поделать. — Давайте кто-нибудь другой подпишет за маму! Пальцы сами принялись теребить складки на штанах и подоле рубашки, словно пытаясь хоть чем-то угомонить зуд. Икры ног начинало тянуть от напряжения. Я будто был на низком старте или от того, чтобы снести Клаву и её стол, или вылететь из кабинета, пока ничего лишнего не сболтнул и не сделал. — Ты смотри, какой умник здесь нашёлся! И кого же ты предложишь? Мне, что-ли, подписать? — Давайте тогда директор подпишет. – в рубашку даже неудобно стало, я начинал дергать себя за подол сильнее. Ткань на мне будто села, неприятно сжимая в тиски. Всё вокруг резко стало слишком громким и неприятным. Тиканье часов возле старого шкафа с одной пожёванной таблеткой, стало громче, ударяя в виски. По волосам забегали какие-то вши – странные мурашки на плечах. — Директор? – на секунду женщина разогнулась. Спинка затекла, видать, в наклоне-то над моей картой стоять. – ладно, иди к нему. Но он мне лично должен сообщить, что тебе разрешили унести карту. Как только в руки попала заветный кусок картона, для меня это было разрешение десантироваться. Пулей я вылетел из медкабинета и чуть не снес бедную первоклашку. Оказавшись в туалете, в следующее мгновение почувствовал я себя липким, грязным и до ужаса злым. Возможно, это Бог меня так карает за мой характер. Нужно быть более сдержанным. Открыл кран – из него брызнула вода неровными струями. Набрав немного в ладони, лицо обдало холодом. Дыхание начало постепенно выравниваться, напряжение в голенях отступило. Это место само меня выгоняет, не хочет видеть здесь кого-то вроде меня. Для меня есть место намного лучше. Я поднял голову. Из зеркала на меня глядел тоже я сам. Больше без пьянства ото сна в глазах, с румяными щеками от ледяной воды. Остался последний рывок до кабинета директора и всё кончится. С каждым шагом я ускорялся, становился всё легче и легче. Даже после такого странного эпизода в медпункте нужно держаться за лучшее. В горе, может, я и тонул, но не переставал тянутся к ветке, светящейся под солнцем. А на листьях играли зайчики, скакали по ним и даже не падали в трясину. Я буду таким же, как и они. Сердце колотилось под ритм слов: «Свобода, свобода, свобода». Дверь в директорский кабинет была приветливо приоткрыта, будто ждала меня. — Здравствуйте, Артур Адольфсен. – улыбаюсь и, конечно со стуком прохожу вперед в кабинет. Искусственные кустики апельсина цветут плодами тут и там, а на директорском столе красуется денежное дерево. — Здравствуйте, здравствуйте, Флёр. Что это вы по коридорам бродите? – не отрываясь от бумажки глазами, он поставил печать с размахом – да так, что аж секретарша в другом углу подпрыгнула. — Мне нужно моё личное дело и табель успеваемости. Я отчисляюсь. — Как интересно… а почему, позвольте спросить? Вы наша гордость. Гордость всей школы, и за конфликтами с учителями вы небыли замечены. — Зато со сверстниками у меня, к сожалению, так и не получилось поладить, – моя горечь в голосе была даже не наигранна. Я не король лицемерия, считаю, что лучше быть мертвым, чем двуличным. Ну, если это не касается пирожков тёти Эли или маминого беспокойства. — Ты мог бы обратиться ко мне лично. — На обиженных воду возят, а я ни на кого не обижаюсь Слишком поздно он проявил заботу. Поезд ушел, и я ухожу вместе с ним. — Понятно, – он тяжело вздохнул, ещё пару секунд потупил глаза на свои руки, которые сцепил в замок и подал голос вновь. – Эльвира, найди, пожалуйста, личное дело Флёра Хоторнтри. Эльвира была кстати девушкой достаточно симпатичной, а самое главное – молодой. Про неё ходили банальные слухи о том, что она спит с директором, что она его любовница и всё это – лишь бы дослужиться до повышения. Но даже если это было правдой, то похвально. Каждый достигает успехов в жизни разными путями. Пока размышлял, Эльвира уже принесла личное дело, стряхнула пыль, и сняла жгутик которым оно было перевязано. Красивым Почерком было выведено Хоторнтри Ф. Фамилия хоть и была труднопроизносимой, зато звучит важно. И также с директорской манерой хрупкая женская рука обмакнула печать в штемпельную подушку и с размахом припечатала бумагу. Она была красивая, круглая, с гербом школы, но одновременно самая противная. Как только я взял в руки карту, чернила смазались. Неужто вся моя жизнь в этих бумажках? Все неудачи, смех, драки, решения можно свободно уместить в документ. Вряд ли есть такая вещь, которая не поместиться на листках бумаги. Скорее всего, это намного прочнее, чем сам человек, который вечно меняется. За мной остался только один маленький жест. Пару секунд роюсь по карманам куртки, которых было для чего-то крайне много, и выуживаю заявление об отчислении, написанное мамой. Хоть и было оно слегка помятым, менее весомым от этого не становилось. Артуру Адольфсену до него небело совершенно никакого дела, и от этого оно также не становилось менее значимым. — Я надеюсь, что тебя примут на новом месте учебы таким, какой ты есть. Удачи Флёр. Наконец-то мы пожали руки, и, надеюсь, это было последний раз. — Спасибо вам, до свидания. Спокойствие для меня – чувство исключительно редкое и непонятное. Оно приходит ожидаемо, а уходя, оставляет приятные воспоминания, как же было хорошо секунду назад. И ведь настоящий момент когда-то будет для меня лишь воспоминанием, каждый момент останется воспоминанием, сколько бы ты не пытался жить в нем. Даже если сейчас мне так хорошо – я не хочу, чтобы всё так и оставалось. Хочу двинуться дальше, не застревая в спокойствии. И со всей этой катавасией с документами прошел где-то час? После третьего урока для старшеклассников была длинная перемена на обед. Хотелось найти Рикку, она ведь должна была уже вернуться. Долго её искать никогда не приходилось. Она всегда была кем-то окружена, звонко и мелодично смеялась. По этому смеху я бы мог узнать её из всех. И любил её как раз за эту непосредственность, за то, как легко с ней можно было поговорить обо всем. Как я и думал, оказалась она на выходе из столовой. Щеки румяные, а сама радостная. — Ой, Флёрочка мой! – она радостно налетела на меня и мимолетом чмокнула в краешек губ. – почему тебя не было на физкультуре? Я тебя в последние дни совсем выловить не могу. Приятно. Я обнимаю её за талию, чтобы она окончательно не повалила нас на плитку прямо в грязном холле. — Ты аккуратно, повалишь нас. – и сам тянусь её поцеловать. Рийка ниже меня даже если встает на носочки. – хотелось тебе сообщить заранее, но в общем-то я в другую школу перевожусь. Её тонкие бровки тут же взлетели вверх, а лицо приблизилось почти вплотную. — Ты серьезно что-ли? – она не верила мне, когда я сообщал такую новость с довольной лыбой. – Что это за фигня то, почему ты сказал только сейчас? — Не было времени. Обиженные глаза сверлили меня, хотя, выглядела она забавно. Однако виновным я себя так и не почувствовал. Да наверняка и она не была расстроена. — Только обещай мне, что будешь звонить! – руки обхватили меня ещё крепче, стало немного тяжелее дышать. На прощание она запечатала теплый поцелуй на моей щеке следом от помады. — Ну естественно, я тебя не брошу. С Риккой было очень приятно проводить время. И я мог бы назвать нас друзьями, но не парой, которой мы вроде как были. Возможно, я просто не понял, что такое любовь. Может, она у всех выглядит именно так? Довести её до дома вечером, держаться за ручки, гулять возле фонтанов в парке. Искры из глаз бывают только в кино, это кино мне и хотелось ей подарить. В конце концов в этом и заключается мой зрелый взгляд на мир: глупо гоняться за призраками драмы, когда всё оказалось так просто. Даже погода была на моей стороне. Среди серых туч резалось солнце. Оно пробьется сквозь них и осветит нам всем дорогу туда, куда надо. Всё будет хорошо, и всем станет лучше. Напоследок подставляю лицо под ещё остаточное тепло, скоро и оно пропадет, солнце станет лишь предвестником более холодных ветров, но не перестанет радовать.