Эти черти – Дети Божьи

Тебе не спрятаться. Я и не хотел. Да? От кого же ты бежишь тогда? Я не бегу. Незнакомец кладет прядь волос на полку рядом с книгами. Она красная, блестит, рассыпается. А солнце светит в глаза, но опять же, оно холодно как Уран. Ещё немного, и всё здесь взорвется. Но я хочу туда уехать. Незнакомец подходит ближе. Я вновь не вижу его лица. Может, это моё отражение? Даже если все тебя покинут, я буду рядом. Ни о чем не волнуйся. Его голос отражается эхом от высоких стен. Здесь есть кто-то ещё, кроме нас двоих. Ангелы смотрят на нас сверху и целятся луками. Скоро они выстрелят, и я умру. Мои руки пахнут известью и медленно ей покрываются. Хватит. Тебе страшно? Нет, нет не страшно. Тебе страшно? Нет, не страшно! Я по локоть в извести. Не хочу становиться статуей. Шкафы рассыпаются, превращаются в тысячи ключей, но здесь нет столько дверей. Ангел спускает тетиву и звук полета стрелы раскалывает сознание. Незнакомец берет меня за руку. Мне совсем не страшно. И пробуждение произошло от прыжка машины на кочке, а вовсе не из-за трещины в голове. В памяти провал, и, осматриваясь, сон вновь уходит, оставляя за собой дымку тревоги. Хотелось бы, чтобы мама была ближе, даже, если она и так рядом, даже, если на переднем сиденье. — Мы скоро приедем? — По картам уже почти приеахли. Ты поспал хоть чуть-чуть? – она оборачивается и смотрит на меня. И сама ведь хочет уже прикорнуть, но и глаз не смокнет, пока все дела не будут сделаны. В этой ватной пасмурной погоде отчетливо проступают её карего цвета радужки. Когда я был совсем маленьким, мне ужасно нравились мои зеленые глаза. Ни у кого таких не было. Только у меня и папы, мама оставалась в стороне. Но сейчас смотреть на себя её глазами хотелось больше, чем всё остальное. — Не сказал бы… - перевожу внимание на Антона. Я так и не понял кем он приходится для нашей семьи. Близким другом? Коллегой по работе? Мне больше нравилась мысль о друге семьи, ведь представить его в офисе было невозможно. Он держался за баранку широкими ладонями, и мой взгляд невольно зацепился за золото на его безымянном пальце. Оно будто вросло в кожу оттого, что Антон его никогда не снимал. И думалось мне о том, как же повезло его жене. Любой девушке наверняка хотелось бы оказаться на её месте. Даже мне – не в буквальном смысле, конечно, а в смысле этой абсолютной безопасности. — Ну ты и выбрал местечко, где учиться, конечно, а, Флёр. Решил уже от мамкиной юбки-то оторваться. – Антон подал голос, и в нем звучала таже будничная улыбка и неисчерпаемый оптимизм. — Да он и так взрослый. – сразу вкренилась мама. —Да уж, самостоятельности полные штаны. – хмыкнул Антон. – Помню, на дачу когда возил его, он так и пер, что чуть на штырь забора не напоролся. В каждой шутке есть для правды. Для своего идеала я так и оставался маленьким мальчиком, за которым нужен глаз да глаз, чтобы не покалечился. И, что самое обидное, он был прав. Глядя на вырастающие стены пансионата, я понимал это всё больше и больше. На сверкающие золотые купола падали лучи солнечного света, пробивающиеся сквозь тучи. Неземной вид ему предавали белые стены, выкрашенные идеально ровно. Я не думал скрывать свой трепет от такого зрелища и сразу прислонился к окну. Прекрасное архитектурное строение, идеально симметричное, будто строил его сам Бог. — Выгружаемся. Мы остановились перед позолоченными воротами. На высоченных колоннах стояли два ангела. Они умиротворенно глядели на меня, прикрываясь большими крыльям. Сама отделка арки казалось кружевной. Столько было мелких, искусно вырезанных деталей, сплетавшихся в замысловатый узор. Здесь нет места беспорядкам, богохульству. Это мой дом, нашедшийся спустя много лет пребывания в мире, который совершенно мне не подходит. Выйдя из машины, я шустро схватил свою сумку через плечо и коротко попрощался с Антоном. Надеюсь, там будет телефон где-нибудь? Да, наверняка. Как-то же родителям звонить надо. — Ну всё, давай Флёр. Удачи на новом месте. – Крепкая рука по-медвежьи взъерошила мне волосы. Конечно, этот жест особого восторга у меня не вызывал, но был он настолько правильным и от этого обязательным. — Пока. Мама взяла меня под руку, и мы пошли к пансионату. Она была расстроена: губы поджаты, тонкие брови сведены к переносице. — Мамочка, ну ты чего такая грустная? Ничего же особого не происходит. – я прижался к ней поближе и наклонился, чтобы она видела мою ободряющую улыбку. Но по тому, как она посмотрела, сильного облегчения я ей не принес. Где-то издали послышался смех мальчишек. Они несли чистое белье из прачечной – все мокрые и веселые. Жизнь здесь так и кипела. За высокими окнами было видно, как ученики ходили туда-сюда, бегали первоклашки. А из Храма Стены Повапленной выходили девушки в платках. Они шептались и переговаривались, пока их не окликнул старик с длинной бородой. Девчата вновь скрылись за тяжелыми дверями. Храм, кстати, был ничуть не хуже самого пансионата. Весь он светился под взглядом Господа. Небесного цвета купол похож на хрустальную чашу, заполненную жидкой лазурью, которая переливалась в лучах солнца. Переступив порог, мама остановилась. — Флёрушка, ну ты мне обещай, что как появится возможность, будешь звонить. – сказала она тихо, серьезно, не отпуская попыток заглянуть мне в черепную коробку своим пристальным взглядом. — Ну естественно. Ты даже не беспокойся об этом — Вы новоприбывший? – скрипучий голос прервал нас. – Флёр Хоторнтри? Мы вас ждали. В небольшом закутке сидела вахтерша. На деревянном, лакированном столе лежала стопкой документация, а из рамки на нас с фотографии смотрел маленький мальчик, может, её внук? Она, не вставая, протянула руку к папке, что мама держала в руках. — Да, здравствуйте. – мама подошла к столу и отдала желтую папку со всей моей биографией. – мне что-то надо подписывать? — Ну а как без этого. Несколько бумаг были быстро помечены маминой подписью – размашистой, изысканной. — Всё, мамаша, прощайтесь. И мамуля вновь повернулась ко мне. Почему-то, только когда расстаешься, понимаешь, насколько сильно любишь человека. Маму я любил самыми нежными чувствами, которые могли только найтись в душе моей. Мамины руки взяли меня за воротник рубашки и осторожно поправили его. — Ты хорошо себя веди здесь. И прошу тебя, не голодай, а то знаю, какой ты привереда. Я наклонился и чмокнул её в щеку и крепко обнял, не хотел отпускать. — Ты меня будто на войну отправляешь. – усмехнулся и наконец отпустил. Возможно, я сам слишком сильно драматизирую. Когда мама развернулась к выходу, в груди что-то лопнуло. Хотелось ещё немного удержать её здесь. Мне будто снова семь, и мамуля моя снова уходит на работу, оставляя одного в страшной квартире с чудищем из комода. Её шаги затихли за тяжелой дверью. Не знаю, сколько так стоял, но за мной уже успели прийти. Девичья рука похлопала меня по плечу. — Хоторнтри? Перове, что бросилось мне в глаза – это бордовое каре. Под светом ламп оно будто подсвечивалось. Не думал, что в монастырских пансионатах разрешено красить волосы. Второе – её пристальный взгляд, как на чужака. Я даже подумал, нормально ли у меня всё с лицом, а то вдруг я смотрю на неё точно также. — Да…а ты? — Тете. Ты пришел как раз вовремя, – она строго повела плечом и направилась вдоль коридора. – Почапали, нам нужно заскочить в библиотеку, да и весь пансионат я должна тебе показать. У неё прям всё распланировано. — Тете, милая, — вахтерша вновь подала голос, и он был уже намного ласковее, чем пять минут назад. – зайди ещё в сто третий, там у малышей математика. Отдай Элизе Родионовне журнал. — Без проблем! – Тете мило улыбнулась женщине и, вновь вернувшись к её столу, забрала журнал, сунула поглубже в сумку и полетела вперед, опережая меня. – ты меня спасаешь от каллиграфии своим приходом. Она прям светилась от радости, а меня это не могло не сбить с толку. — А ты староста? — Да. – ей явно нравилось, что я почти что бегу за ней. —Каллиграфия – это вообще-то часть обучения, а ты радуешься пропуску? – сощурившись, мне хотелось разглядеть хоть капельку сожаления в её столь строгом выражении лица. Не удалось. Она притормозила и приподняла тонкую бровь. — А с чего бы я должна грустить? И такой ответ на вопрос тем более заставил меня чувствовать себя совершенно недалеким. — Не волнуйся, – добавила она – без умения красиво выводить буковки я как-нибудь справлюсь. За несколько секунд я ей успел ужасно надоесть, именно это читалось в её взгляде. Мы снова поспешили по коридору. От быстрой ходьбы доски под ногами скрипели, из-под них доносился странный гул, будто пол был абсолютно полым. Видно, какой-то «золотой» инженер оставил воздушный карман. Архитектура внутри пансионата была далеко не в одном стиле. В правом крыле, куда мы свернули потолки стали значительно, ниже чем в холле, а коридор утопал в визге ребятишек. Стайка младшеклашек чуть не сбила Тете с ног. Пять девочек, весело щебетавших между собой, чуть ли не запинались о подол своих длинных серых сарафанов. На голове у каждой была беленькая косынка, и не у всех повязана она была должным образом. Один из мальчишек, на вид постарше всех остальных, бросал в стену ластик и ловко ловил его ни разу не уронив. Мне всё это не нравилось, ведь на моей памяти в нашей школе дети так громко себя не вели, а учителя присматривали за ними. Тете же, казалось, совсем ничего не смущало. Она ловко маневрировала сквозь толпу птенцов, многим улыбалась и здоровалась. Вряд-ли найдется тот человек, кому она не нравилась. Нужный нам кабинет был заметен невооруженным глазом: на двери висели яркие детские рисунки. Тете постучала и приоткрыла дверь — Элиза Родионовна, здравствуйте. Меня попросили вам журнал с вахты передать. За учительским столом сидела пожилая, полненькая женщина, с добрым прищуром узких глаз. Из-под платочка виднелись каштановые волосы с проседью. Стоило нам немного пройти вперед, как в класс сразу забежали те же дети и повисли на учительнице гроздьями. Она на это совсем не обратила внимание, и казалось, ей они совершенно не мешают. — О, Тете, доченька, положи-ка сюда, — она кивнула на свой стол и отвлеклась на белобрысого мальчика, который вис у неё на плече: — Саш, ну ты обувки свои, когда разбрасывать перестанешь, а? Затем её взгляд переместился на меня. Сквозь толстые стекла очков она осмотрела мой внешний вид с нескрываемым интересом. — А это наш новенький, стало быть? – она наклонила голову, и на её губах показалась вежливая улыбка. – Как тебя зовут-то? Я замешкал оттого, что на секунду забыл своё имя. Не от волнения, а от резкой смены обстановки. Я рассчитывал, что здесь всё будет строго, даже по отношению к первоклашкам, а оказалось, что всё не так. — Флёр, – наконец выдавил я, подходя чуть ближе. — Какое у тебя имя красивое, о-о. Ладно, не буду вас задерживать. Вам же, наверное, ещё много куда надо. Но потом обязательно приходи. Тете, и ты тоже загляни ко мне после обеда. Тете кивнула, пообещав зайти, и мы вышли из класса. Стоило нам немного отойти, как она сбавила шаг. Видно, все важные дела для неё кончились на этом кабинете. Тете нарочно растягивала каждое движение и разглядывала стены, будто никогда их не видела. Но затягивался не только путь, но и неловкая пауза, которая таковой была только для меня, по всей видимости. От бесцельной ходьбы собственные мысли начинали нагнетать — Может побыстрее пойдем? – я демонстративно смотрел вперёд и ускорил шаг, пытаясь поторопить её. — А ты торопишься? – её голос звучал лениво, а улыбка не сползала с лица. – Мне лично, никуда не надо. Ну, так чтобы прям срочно. После библиотеки зайдем в канцелярию, там тебе скажут, где будешь трудиться. — Послушание, то есть? — Ну да. У каждого своё. Я обычно приглядываю за малышами, многие мальчики помогают в прачечной таскать белье и на кухне ещё. Вот Винсент в библиотеке «трудиться». – Она явно утрировала. – Разгильдяй. И опять дверь в неё была крепче всех остальных вместе взятых, с деревянной отделкой, прикрывающей металл. Что в той школе, что здесь, книги явно имели спрос на кражу. Само помещение ничем большим не являлось, чем длинной комнатой с огромным количеством стеллажей. Библиотекаря кстати небело. — Винсент! Мы пришли наконец! Иди сюда, хоть чем-то займешься. – крик отразился от стен звонким эхом. Средь книг зашуршали, и из темноты к нам выплыл странный силуэт. От его вида у меня перехватило дыхание. Абсолютно седой, не то старик, не то ученик стоял перед нами с очень уставшим видом. — А я по-твоему, чем занят? – голос его, осипший и тихий. Закрадывалась мысль, что он чем-то болеет. У здорового человека не могла быть столь бледная, желтоватая кожа. Вроде, у больных анемией похожая ситуация. Опиши мне кто такого, первая ассоциация была бы с разваливающимся дедом. Ну, в принципе, Винсент не далеко ушел. — Ничем, в том то и дело. – Чтобы не напрягаться, Тете удобно устроилась на столе библиотекаря, закинув ногу на ногу, и шумно выдохнула. – Пылью весь оброс уже. Тебя сколько на занятиях уже не видно не слышно? Месяц? — А кто-то спрашивал? – ему явно фиолетово. Быстро в этом месте ничего не делается. Ну, не беда. Пока Тете с Винсентом перепирались и пытались решить, кто прав, кто виноват, я пошел изучать местную литературу. Запах вековой пыли и духота были не самым страшным, а вот абсолютный хаос на полках – это да. Труды поэтов восемнадцатого века валялись на полках с недавно вышедшими журналами. Про расстановку в алфавитном порядке лучше вообще промолчать. Всё такое заброшенное, будто никто здесь не появляется. — Тебе там ничего искать не надо. Я всё сам сейчас принесу. Я остановился на полпути и обернулся. Винсент шелестел вперед меня за нужными учебниками. Только что он огрызался с Тете и еле стоял на ногах, а тут такую скорость развил. — Мне пройти нельзя? — Если что-то понадобится, я сам всё принесу. Ты ни черта тут не найдешь. Даже Тете никак не отреагировала. Оккупированние общего пространства здесь, видимо, норма. С тяжелыми вдохами Винсент появился у края полок, прижимая большую стопку учебников к груди. Его щуплые руки белели и дрожали. Тяжесть, которая была бы под силу даже ребенку, но никак не ему. — Бери свои пособия и уходи, чуть быстрее. Кто его в библиотеку послал трудиться? Он и шагу с чем-то, что больше килограмма ступить не может, куда ему учебники таскать. Хотя, а куда его еще. Стопочка учебников была не маленькая. Половину занимали базовые предметы, а выше были более интересные названия. Церковнославянский язык, тетрадка для чистописания, хоровое пение, Риторика...ой-ой-ой… И весили они явно немало, так что беру свои слова назад — Чего кряхтишь? – Тете придерживала для меня дверь. – это тебе ещё Закон Божий не выдали. — Не слишком ли? Грыжа появится, пока донесешь. — Ну так мышцы укреплять надо, чтоб грыжи не было. Так, пока заход в канцелярию отложим, нужно быстрее идти в комнату. Все кельи находились на третьем этаже. Сумка с вещами билась о ногу и перевешивала. А вот споткнуться на такой лестнице – как нечего делать. Ступени за много лет успели сгладиться по краям, приняв идеальную форму для скатывания с них – хоть на ледянке разъезжай. — Выдыхай, сейчас уже придем. – Тете затормозила в самом конце коридора. – У вас комната триста шестьдесят вторая. — У кого у нас? – делить комнату с кем-то совсем не то, к чему я привык. — У тебя сосед есть так-то. Правда, он только завтра вернется из изолятора, как раз познакомитесь. Чего же его изолировали. Хворь какую-нибудь подцепил, небось? Мы завалились внутрь. Я сразу сбросил книги на ближайшую кровать, которая находилась рядом с окном и была явно никем не обжита. Вид выходил во двор, так что солнце будет заглядывать не часто. Ну и то неплохо, хоть не будет глаза слепить по утрам. Мой сосед уже и подоконник приспособил под личную полку для ненужных вещей. Радиоприемник, засушенные корки от мандаринов, дохлая муха. Ладно, потом разберемся с этим хламом, когда придет. Здесь в стены въелся запах воска от свечей. Они стояли в углу комнаты рядом с иконой Иисуса Христа. Лик святого был обрамлен золотом, и помещен в деревянную, потемневшую от старины рамку. Количество святых на одну маленькую спальню было более чем достаточно. На бежевых стенах с осыпавшейся по углам штукатуркой на нас смотрела Божья Матерь и Николай Чудотворец. Они отражались в зеркале, прикрепленном к двери, и поэтому теперь на нас смотрели сразу пять пар глаз. Они рассматривали меня, щурились, были внимательны ко мне всему. Тут и впрямь не спрятаться.