Кровь на железном троне

Через несколько минут Майк резко встал, потянув за собой Уилла. — Идем, — сказал он хрипло, и в его голосе не было места для возражений. Уилл не сопротивлялся. Он даже не успел спросить «куда» — Майк уже тащил его за собой, через коридор, мимо ошарашенного слуги, который едва успел прижаться к стене, мимо портретов предков, которые, казалось, осуждающе качали головами. Майку было плевать. Они влетели в королевские покои. Дверь захлопнулась с гулким стуком. Майк развернул Уилла и вжал его спиной в массивный письменный стол, стоящий у стены. Резко. Без церемоний. Чернильница подпрыгнула и опрокинулась, разливая по пергаментам черную лужу, но ни один из них даже не посмотрел в ту сторону. Руки Майка легли на бедра Уилла — жадно, собственнически, сжимая сквозь тонкую ткань рубашки. Он вжался в него всем телом, не оставляя пространства для сомнений, для страха, для бегства. Уилл выдохнул — сдавленно, удивленно — но его собственные руки уже тянулись к Майку, обхватывая его шею, запутываясь в его волосах. Майк поцеловал его — жестко, почти грубо, не давая опомниться. Это был не тот нежный, соленый от слез поцелуй, которым они обменялись минуту назад в комнате Уилла. Этот был другим — голодным, требовательным, полным всего того, что они сдерживали годами. Майк кусал его губы, углублял поцелуй, не давая отстраниться, и Уилл отвечал с той же страстью, потому что ждал этого так же долго. — Майк… — прошептал Уилл в перерыве между поцелуями, и его голос сорвался. — Молчи, — выдохнул Майк, прижимая его крепче, проводя носом по его щеке, по шее, вдыхая запах, который преследовал его во сне и наяву. — Не говори ничего. Пожалуйста. Он подхватил Уилла под бедра и усадил на край стола, раздвигая его колени, вставая между ними. Уилл вцепился в его плечи, его пальцы дрожали, но он не отпускал. Смотрел в глаза Майка — эти глаза, которые видели всё: его страх, его боль, его надежду. — Я с тобой, — сказал Уилл. — Я никуда не уйду. Майк замер на секунду, глядя на него, а потом уткнулся лицом в его шею, сжимая в объятиях так крепко, будто боялся, что Уилл растворится в воздухе. — Знаю, — прошептал он. — Знаю. Он отстранился только для того, чтобы взять Уилла за руку и повести к кровати. Не к той, с окровавленными простынями — слуги уже унесли ее, сменили, проветрили комнату. К новой, чистой, с белоснежным бельем и подушками, которые пахли лавандой. Майк остановился у кровати и повернулся к Уиллу. Его руки потянулись к пуговицам на рубашке Уилла — неловко, потому что пальцы дрожали, потому что он волновался, как мальчишка, хотя был королем. — Позволь мне, — тихо сказал Уилл, перехватывая его руки. — Дай я сам. Он расстегнул пуговицы на своей рубашке медленно, не отводя взгляда от Майка. Рубашка упала на пол. Потом очередь дошла до Майка — Уилл стянул с него камзол, потом рубашку, проводя ладонями по его груди, по ключицам, по шраму на руке — тому самому, который он сделал в ту ночь. Майк перехватил его запястья, прижимая его ладони к своей груди. — Чувствуешь? — спросил он. — Как бьется? Это все из-за тебя. — Я знаю, — шепнул Уилл. — У меня так же. Они упали на кровать вместе — сплетенные, неразделимые. Простыни были прохладными, но их кожа горела. Майк навис над Уиллом, рассматривая его — всего, без остатка, почти без одежды, которая их разделяла. В полумраке комнаты он видел каждую родинку, каждый шрам, каждую линию, которая делала Уилла Уиллом. — Ты прекрасен, — сказал Майк, и это не было комплиментом. Это была констатация факта. Уилл покраснел — даже сейчас, даже после всего, он умел краснеть, как девушка на первом балу. — Ты говоришь это только потому, что я практически голый. — Я говорю это, потому что это правда. Майк начал медленно — почти благоговейно — водить губами по его шее, спускаясь к ключицам, к груди, к животу. Уилл выгибался под ним, вжимаясь в простыни, вцепившись пальцами в его плечи, и тихо, прерывисто дышал. — Майк, пожалуйста… — выдохнул он, не зная сам, о чем просит — чтобы продолжал или чтобы остановился. Майк поднял голову, заглядывая ему в глаза — темные, расширенные зрачки, влажные от подступивших слез. — Не бойся, — сказал он. — Я здесь. Я с тобой. — Я не боюсь, — ответил Уилл, и его голос был твердым, хотя тело дрожало. — Я просто… я ждал этого так долго. Майк поцеловал его — нежно, совсем не так, как у стола. Медленно, изучающе, словно пробуя на вкус каждую секунду. Их языки встретились, и мир за окном перестал существовать. Не было королевства, не было законов, не было матери, которая наверняка уже рвала и метала где-то в другом крыле замка. Был только этот момент. Только они двое. Руки Майка скользили по телу Уилла, запоминая каждый изгиб, каждый мускул, каждое место, от которого Уилл вздрагивал и тихо постанывал. Он был терпеливым — куда более терпеливым, чем минуту назад, когда вжимал Уилла в стол. Сейчас он хотел растянуть это удовольствие, сделать так, чтобы Уилл запомнил каждое прикосновение. — Ты слишком хорош для меня, — прошептал Майк, проводя губами по его животу, ниже, еще ниже. — Ты знаешь это? — Прекрати… — выдохнул Уилл, запрокидывая голову, когда губы Майка коснулись его бедра. — Прекрати говорить глупости… — Это не глупости. Это правда. Уилл дернулся, когда Майк наконец коснулся его там, где он хотел больше всего — но не прямо, а через ткань нижнего белья, дразня, заставляя Уилла выгибаться и хватать ртом воздух. — Майк, — простонал Уилл, и это имя прозвучало как молитва. — Пожалуйста… не мучай меня… — Я не мучаю, — ответил Майк, хотя в его голосе звучала усмешка. — Я наслаждаюсь. Он стянул с Уилла последнее, что их разделяло, и на секунду замер, глядя на него — полностью открытого, беззащитного, доверяющего. Уилл смотрел на него снизу вверх, и в его глазах было столько любви, что у Майка защемило в груди. — Я люблю тебя, — сказал Майк, медленно входя в него. Они двигались вместе — сначала медленно, потом быстрее, потом на грани безумия. Уилл вцепился ему в спину, оставляя царапины, и он не чувствовал боли — только наслаждение, только Майка, только этот момент, ради которого стоило жить. Комната наполнилась их дыханием, их стонами, скрипом кровати — и этим звукам не было стыдно, потому что они были настоящими. Первыми настоящими звуками в этом замке за долгие годы. Майк кончил первым — с тихим, почти удивленным вскриком, выгибаясь дугой, сжимаясь вокруг Уилла так, что тот едва не потерял контроль. А через несколько секунд и Уилл последовал за ним, утыкаясь лицом в его шею, вздрагивая всем телом, чувствуя, как мир взрывается миллионом осколков. Они лежали потом в тишине — потные, сбившиеся, опустошенные и одновременно наполненные до краев. Уилл водил пальцами по спине Майка, чертя замысловатые узоры. Майк не шевелился — ему было хорошо, так хорошо, что он боялся пошевелиться, боялся, что это сон, что он сейчас проснется и окажется в кресле у камина с окровавленной рукой. — Ты здесь? — спросил Уилл тихо. — Здесь, — ответил Майк. — И никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Он приподнялся на локте и посмотрел на Уилла — его лицо было расслабленным, счастливым, немного заспанным. Губы припухли от поцелуев, на шее алели следы, которые Майк оставил, сам того не заметив. — Ты выглядишь так, будто тебя переехала карета, — сказал Уилл, слабо улыбаясь. — И это лучший день в моей жизни, — ответил Майк, и это была чистая правда. Он лег рядом, притянув Уилла к себе, и укрыл их обоих одеялом. За окном уже поднялось солнце, золотя шторы, но им не хотелось вставать. Они могли лежать здесь вечность — и, возможно, так и сделали бы, если бы мир не был устроен иначе. Но сейчас мир подождал бы.

ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

Закон был подписан в дождливый вторник, когда за окнами дворца бушевал ветер и срывал с деревьев последние листья. Майк сидел за длинным столом в тронном зале, окруженный советниками, епископами, герцогами — всеми теми, кто еще полгода назад кричал о грехе и мерзости. Они больше не кричали. Майк изменил их. Не силой — терпением. Не угрозами — правдой. Он говорил с ними, он слушал их страхи, он доказывал, что любовь не может быть грехом. И постепенно — очень медленно, очень трудно — они начали понимать. Первым сдался герцог Нортемберлендский. Тот самый, чью дочь Майк едва не взял в жены. Он пришел в кабинет короля через три месяца после скандала в саду — красный, сжав кулаки, но с решимостью в глазах. — Я думал об этом, — сказал он. — О том, что вы сказали тогда. О законах, которые пишут люди. И я понял… я понял, что не хочу, чтобы моя дочь выходила замуж по расчету. Я хочу, чтобы она была счастлива. Так же, как вы. Майк встал и протянул ему руку. — Спасибо, — сказал он. — Это много значит для меня. Герцог пожал его руку — нехотя, но искренне. — Не благодарите. Я делаю это не для вас. Я делаю это для нее. Амалия вышла замуж за молодого графа через месяц после подписания закона. Она была счастлива — по-настоящему, впервые в жизни. На свадьбе она подошла к Майку и Уиллу, взяла их за руки и сказала: — Вы показали мне, что значит любить. Спасибо. Уилл заплакал. Майк не плакал, но у него перехватило горло. В день подписания закона во дворце был бал. Майк не хотел его устраивать — казалось, что танцы и вино неуместны, когда речь идет о правах людей. Но Уилл настоял. — Люди хотят праздновать, — сказал он. — Дай им эту возможность. Они ждали слишком долго. И Майк сдался. Он всегда сдавался, когда Уилл смотрел на него так — с этой мягкой, уверенной улыбкой, от которой таяло все внутри. На балу они танцевали первыми — Майк и Уилл, король и король. В центре зала, под взглядами сотен людей — тех, кто поддерживал, и тех, кто все еще осуждал. Им было все равно. Они танцевали так, будто никого вокруг не было — только музыка, только их руки, только их глаза, смотрящие друг на друга. — Мы сделали это, — сказал Уилл, когда танец закончился, и они стояли у раскрытого окна, впуская в зал холодный осенний воздух. — Нет, — покачал головой Майк. — Это только начало. Впереди еще много работы. — Знаю, — Уилл сжал его руку. — Но сегодня — мы можем просто радоваться. Майк посмотрел на него — на этого человека, который изменил всё. Который заставил его поверить, что он достоин любви. Который не сбежал, не испугался, не предал. — Я люблю тебя, — сказал Майк. — Я знаю, — улыбнулся Уилл. — Я тоже. ———————- Элионор нашла свое счастье неожиданно — там, где не искала. Леди Маргарет была вдовой графа, тихой, незаметной женщиной, которая предпочитала сад светским раутам и книги — сплетням. Они встретились на обеде у королевы-матери — той самой, которая сначала проклинала сына, а потом, спустя месяцы молчания, начала понемногу принимать его выбор. — Вы не против, если я сяду рядом с вами? — спросила леди Маргарет, кивая на свободное место возле Элионор. — Здесь так шумно, а у вас, кажется, спокойно. Элионор подняла глаза и увидела женщину с мягкими карими глазами и легкой улыбкой — и что-то внутри нее перевернулось. — Садитесь, — сказала она, и ее голос прозвучал хрипловато. — Я не кусаюсь. Они проговорили весь вечер — о детях, о потерях, о книгах, о садоводстве. А потом — еще один вечер. И еще. И однажды вечером, когда они гуляли по осеннему саду, Элионор остановилась, взяла леди Маргарет за руку и сказала: — Я не знаю, что со мной происходит. Я слишком стара для таких глупостей. Но я думаю о вас каждую минуту. Леди Маргарет покраснела, как девушка. — Я тоже, — прошептала она. Они переехали из замка через полгода после свадьбы Майка и Уилла — купили небольшой дом на побережье, далеко от столицы, где никто не знал их титулов и прошлого. Дом стоял на скале, с видом на море, и по вечерам они сидели на веранде, укрывшись одним пледом, и смотрели, как солнце тонет в воде. — Мы будем приезжать, — сказал Уилл, обнимая мать на прощание. — Часто. Очень часто. Ты же знаешь, как я люблю тебя доставать. — Знаю, — улыбнулась Элионор, утирая слезы. — И я тебя люблю. Береги его. — Он бережет меня, мам. Мы бережем друг друга. Они уехали на рассвете, в небольшой карете, запряженной парой лошадей. Элионор махала рукой из окна, пока замок не скрылся из виду. Леди Маргарет — теперь уже Маргарет, без «леди», потому что титулы остались в прошлой жизни — держала ее за плечо и улыбалась. — Счастлива? — спросила она. — Бесконечно, — ответила Элионор, и это было правдой. Мэгги так и осталась в замке — лучшая подруга Уилла, свидетельница их любви, хранительница всех секретов. Она была той самой, с кухни, которая знала Уилла еще до того, как он стал королем. Которая не боялась говорить ему правду в лицо и которая плакала на его свадьбе громче всех. — Ты только посмотри на себя, — сказала она, когда Уилл впервые появился перед ней в королевском облачении. — Король. А я помню, как ты воровал пирожки с моей кухни. — Я не воровал, — возмутился Уилл. — Я брал временно. — Временно — это навсегда, — фыркнула Мэгги, но в глазах у нее стояли слезы. Ее парень работал в кузнице — здоровый, молчаливый, с добрыми глазами и золотыми руками. Он был из тех, кто говорит мало, но делает много. Уилл сразу его полюбил — за то, как он смотрел на Мэгги, за то, как его лицо менялось, когда она входила в комнату. — Выделите им комнату в королевском крыле, — сказал Майк однажды вечером, когда они лежали в постели. — Ту, что рядом с нашими покоями. Уилл приподнялся на локте. — Ты серьезно? — Абсолютно. Она твоя лучшая подруга. И она заслуживает жить не в прислуге. Уилл смотрел на него долго, а потом рассмеялся и поцеловал — крепко, благодарно. — Ты самый лучший муж на свете. — Я единственный муж на свете, который у тебя есть, — парировал Майк. — Так что конкуренции нет. Мэгги, когда узнала, расплакалась снова. Парень молча кивнул и пожал руку Майку — так крепко, что тот поморщился. — Спасибо, ваше величество, — сказал кузнец. — Просто Майк. Ну, или Майкл, если тебе так хочется, — поправил его король. — Или я обижусь. Они переехали через неделю. Комната была светлой, просторной — с большим окном, выходящим на сад, и камином, который Мэгги заставила всякими безделушками, так что скоро комната стала похожа на лавку древностей. Уилл заходил к ним каждый день — просто поболтать, выпить чаю, пожаловаться на Майка. — Он разбрасывает носки, — возмущался Уилл. — По всей комнате. Король, а носки разбрасывает. — Никто не идеален, — философски замечала Мэгги, и все смеялись. Через месяц Мэгги и её любимый поженились — скромно, без помпезности, в маленькой часовне при замке. Уилл был свидетелем, Майк — почетным гостем. Мэгги плакала — в третий раз на памяти Уилла, но теперь от счастья. — Я же говорил, что ты у меня красавица, — сказал парень, вытирая ее слезы своими грубыми, мозолистыми пальцами. — Ты никогда этого не говорил, — всхлипнула Мэгги. — Говорил. Просто ты не слушала. Они остались жить в королевском крыле — Мэгги теперь помогала управлять дворцом, а он стал главным кузнецом. У них родилась дочь — рыжая, шумная, с характером матери. Уилл был крестным. — Она будет бедой, — сказал он, держа малышку на руках. — Она будет прекрасной бедой, — поправила Мэгги, и все согласились. У Уилла была своя комната — королевская, с огромной кроватью под балдахином, с золочеными карнизами и хрустальной люстрой. Он не спал в ней ни разу. С первого дня, как Майк признался ему в любви, они спали вместе — в комнате Майка, потому что та роднее и уютнее, и потому что Майк привык к ней. — Твоя комната — официальная, — объяснял Уилл, когда кто-то из придворных осмеливался спросить. — Для приемов и протокола. А моя комната — там, где Майк. Они переделали комнату Майка — убрали мрачные портьеры, добавили светлых тонов, повесили на стены картины, которые выбрал Уилл. Теперь там было светло и тепло — как в их отношениях. На каминной полке стояла их свадебная миниатюра в серебряной рамке, на столе — стопка книг, которые Уилл читал перед сном, а Майк ворчал, что свет мешает ему спать. — Ты можешь спать в своей комнате, — говорил Майк. — Нет, — отвечал Уилл, — Там нет тебя. По утрам они пили кофе в постели — Уилл с молоком, Майк черный. Обсуждали планы на день, сплетничали о придворных, строили будущее. А потом Майк уходил на совет, а Уилл шел в конюшню. Потому что Уилл больше не работал там — у него были другие обязанности, королевские. Но он все равно приходил туда каждое утро. Надевал старую рубашку, закатывал рукава и чистил стойла, разговаривал с лошадьми, проверял копыта. Конюхи привыкли. Сначала они кланялись и называли его «ваше величество», но Уилл быстро пресек это. — Я Уилл, — сказал он. — И я пришел помогать. Если кто-то из вас назовет меня величеством еще раз, я заставлю его чистить загон для ослов. Его любимицей была гнедая кобыла по кличке Тейфи. Добрая, спокойная, с большими умными глазами. Она слушалась всех — конюхов, грумов, даже маленькую девочку-сироту, которую Уилл пристроил на кухню. Но когда Уилл входил в конюшню, Тейфи поднимала голову и тянулась к нему, как собака, и терлась мордой о его плечо. — Здравствуй, красавица, — говорил Уилл, поглаживая ее бархатистый нос. — Скучала? Тейфи фыркала, и это было ответом. Майк предпочитал вороного жеребца по кличке Лидер. Это был конь с характером — своенравный, гордый, недоверчивый к чужакам. Он не подпускал к себе никого, кроме Майка — даже опытные конюхи обходили его стойло стороной. Лидер мог лягнуть, укусить, встать на дыбы — и только Майк умел с ним обращаться. — Он как ты, — сказал Уилл однажды, наблюдая, как Майк выводит Лидера из конюшни. — Темный, сложный, опасный для всех, кроме одного человека. Майк усмехнулся. — И кто этот один человек? — Я, конечно, — ответил Уилл, подмигивая. Лидер фыркнул, словно подтверждая. Сегодня был один из тех дней, когда совет закончился рано, дождь, который моросил все утро, прекратился, и солнце выглянуло из-за туч. Майк нашел Уилла в конюшне — тот сидел на соломе рядом с Тейфи и что-то ей рассказывал, поглаживая ее по гриве. — Ты разговариваешь с лошадьми громче, чем со мной, — заметил Майк, прислоняясь к дверному косяку. Уилл поднял голову и улыбнулся той улыбкой, от которой у Майка каждый раз сладко ныло под ложечкой. — Она лучше слушает. И не перебивает. — Я тоже не перебиваю. — Ты всегда перебиваешь. Майк подошел и опустился рядом с ним на солому, не обращая внимания на то, что королевские штаны — дорогие, из тонкой шерсти — сейчас покроются соломинками. — Хочешь прокатиться? — спросил он. Уилл посмотрел на него, на Лидера, который уже нетерпеливо бил копытом в дверях стойла, на Тейфи, навострившую уши при слове «прокатиться». — Очень, — сказал он. Они седлали лошадей сами — Уилл не доверял никому, когда дело касалось Тейфи, а Лидер никого, кроме Майка, не подпускал к своей спине. Это был их ритуал — молчаливый, отточенный до автоматизма. Майк затягивал подпругу, Уилл проверял уздечку. Они работали синхронно, как единый механизм, и конюхи, наблюдавшие со стороны, только переглядывались и улыбались. — Готов? — спросил Майк, уже сидя в седле. Лидер танцевал под ним — ему всегда не терпелось, всегда хотелось бежать, скакать, лететь. Он был нетерпеливым, как и его хозяин. — Готов, — ответил Уилл, легко запрыгивая на Тейфи. Они выехали из конюшни и направились к воротам. Слуги расступались перед ними, кланяясь — королю и его мужу, двум королям, как их называли в народе. Майк кивал рассеянно, думая уже о лесе, о полях, о ветре в лицо. Уилл улыбался каждому — он был добрее, открытее, и люди это чувствовали. — Куда поедем? — спросил Уилл, когда они оказались за воротами замка. — К старому дубу, — ответил Майк. — Помнишь? Где мы впервые гуляли с лошадьми. Уилл покраснел — даже спустя столько времени, даже будучи женатым, он мог краснеть, как мальчишка. — Я помню, — сказал он тихо. Они пустили лошадей рысью, потом галопом. Лидер рванул вперед, как черная, стремительная, неуправляемая для любого, кроме Майка. Тейфи бежала ровнее, спокойнее, но тоже быстро — она не отставала, потому что не хотела отставать от Лидера. Ветер свистел в ушах, гривы развевались, земля мелькала под копытами. Майк чувствовал, как кровь разгоняется, как адреналин наполняет каждую клетку. Это была свобода — настоящая, безграничная. Рядом с ним, чуть позади, но не отставая, скакал Уилл — его Уилл, его муж, его любовь, его жизнь. Они доскакали до старого дуба за четверть часа. Дуб стоял на вершине холма, раскидистый, могучий, его ветви тянулись к небу, как руки, просящие благословения. Под ним было их место — то самое, где в ту памятную ночь они впервые были тут с любимыми животными, дрожащие, испуганные, счастливые. Майк спешился первым и привязал Лидера к ветке. Уилл сделал то же самое с Тейфи. Они стояли рядом, глядя на долину, расстилавшуюся перед ними — поля, леса, река, блестящая на солнце, и на горизонте — шпили замка, их дома. — Знаешь, — сказал Уилл, — я иногда думаю: а что, если бы ты не порезал тогда руку? Что, если бы ты сделал то, что от тебя ждали? Майк обнял его за плечи и притянул к себе. — Тогда я был бы несчастлив. Ты был бы несчастлив. И этот дуб стоял бы здесь и никогда не узнал бы нашего секрета. — Драматичный ты, — усмехнулся Уилл, прижимаясь к нему. — Это ты на меня так влияешь. Они стояли под дубом долго — молча, глядя на мир, который больше не был им врагом. Солнце грело их лица, ветер играл с волосами, лошади фыркали за спиной. — Майк? — позвал Уилл. — Мм? — Ты счастлив? Майк повернул его лицо к себе — большими пальцами провел по щекам, по губам, по родинке над бровью, которую он целовал каждый вечер. — Я никогда не был так счастлив, — сказал он. — И никогда не буду. Потому что счастье — это не точка назначения. Это дорога. И я рад, что иду по ней с тобой. Уилл улыбнулся — той улыбкой, которая освещала весь мир. — Тогда пошли дальше, — сказал он, беря Майка за руку. — Дорога длинная. — Дорога длинная, — согласился Майк. — И я не хочу проходить ее ни с кем другим. Они сели на лошадей и поехали обратно — медленно, не торопясь, потому что спешить было некуда. Впереди была целая жизнь. И они собирались прожить ее вместе. В замок они вернулись, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Вороны кружили над башнями, слуги зажигали факелы, а где-то в Большом зале уже накрывали стол к ужину. Майк спешился и помог Уиллу спуститься с Тейфи — не потому, что тому была нужна помощь, а потому, что хотел прикоснуться к нему. Просто так. Без причины. — Ты сегодня устал? — спросил он, пока конюхи уводили лошадей. — Немного, — признался Уилл. — Но это приятная усталость. Они пошли в замок, держась за руки. Уже никто не шарахался в стороны, не перешептывался за спиной. Двор привык к ним — к двум королям, которые не стеснялись своей любви. Которые жили так, как хотели, а не так, как от них ждали. Перед входом в королевское крыло их встретила Мэгги — запыхавшаяся, растрепанная, с годовалой дочерью на руках. — Вы где пропадали? — спросила она сердито, но в глазах плясали смешинки. — Ужин стынет! — Мы катались верхом, — ответил Уилл, забирая у нее крестницу. — Привет, маленькая беда. Скучала по дяде? Девочка радостно загугукала и вцепилась Уиллу в волосы. — Она скучала, — засмеялась Мэгги. — А я нет. У меня был час тишины. — Всего час? — усмехнулся Майк. — С этой бандиткой? Час — это подвиг. Они поужинали в малой столовой — вчетвером: Майк, Уилл, Мэгги и её муж. Говорили о пустяках, смеялись, кормили маленькую Беатрис кашей, которую она упорно выплевывала. Было тепло, было дома, было счастье. Позже, когда гости ушли, Майк и Уилл остались вдвоем. Они сидели у камина в своих покоях — Майк в кресле, Уилл у него на коленях, укутанный в плед. — Знаешь, о чем я думаю? — спросил Уилл, глядя на огонь. — О чем? — О том, что когда-то я боялся даже смотреть на тебя. А теперь я сижу у тебя на коленях, и мне кажется, что так было всегда. Майк поцеловал его в макушку. — Так и было. Просто мы не знали. Огонь потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Где-то в замке затихали последние звуки дня — шаги слуг, лай собак, скрип дверей. Мир засыпал, уступая место ночи. — Майк? — сонно пробормотал Уилл. — Мм? — Я люблю тебя. Майк улыбнулся и прижал его крепче. — Я тоже тебя люблю. Спи. Уилл закрыл глаза. Его дыхание стало ровным и глубоким через несколько минут — он уснул, чувствуя себя в безопасности, как никогда раньше. Майк смотрел на него, на огонь, на комнату, которая из холодного дворцового покоя превратилась в дом. И он думал о том, что жизнь — удивительная штука. Еще год назад он сидел в этом же кресле, смотрел в этот же огонь и думал, что счастье — не для него. Что он будет править, жениться, рожать наследников и умирать внутри каждый день, пока однажды не умрет по-настоящему. А теперь он сидел здесь, с любимым человеком на руках, и не мог представить себе другой жизни. — Спасибо, — прошептал он в темноту. Не Уиллу — уже спящему, не слышащему. Спасибо судьбе, спасибо случаю, спасибо тому утру, когда он порезал руку вместо того, чтобы прикоснуться к чужой девушке. Спасибо за то, что он нашел смелость сказать правду. Спасибо за то, что Уилл остался. В камине догорали последние поленья. Майк осторожно поднялся, стараясь не разбудить Уилла, перенес его на кровать и укрыл одеялом. Уилл что-то пробормотал во сне и притянул Майка к себе, устраиваясь у него на груди. Майк обнял его и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые законы, новые битвы, новые испытания. Но это все — завтра. А сегодня — сегодня была ночь. И в этой ночи были только они. Двое королей. Две половинки одного целого. Две души, которые наконец нашли покой. Майк уснул с улыбкой на губах, и ему снился сад, залитый солнцем, и смех Уилла, и их лошади, несущиеся по бесконечному полю. И это был лучший сон в его жизни. Потому что он был правдой. И эта правда была прекрасна.

The end