Кровь на железном троне

Утро ворвалось в комнату не сразу. Сначала серые, робкие лучи пробились сквозь щели в тяжелых портьерах, окрашивая все в цвет остывшего пепла. Затем, спустя время, солнце набрало силу, и золотистый свет заиграл на позолоченных карнизах, на хрустальных подвесках люстры, на тонком лезвии кинжала, который Майк так и не убрал со стола. Майк не спал всю ночь. Его глаза покраснели, на лице залегла глубокая, нездоровая бледность, но он сидел все так же прямо, сжимая перевязанную ладонь, которая давно уже перестала кровоточить. Он смотрел на огонь, пока тот не умер, а потом смотрел в золу. Амалия спала в кресле напротив, свернувшись в комочек, укрывшись своим платьем, как одеялом. Тяжелый том в кожаном переплете сполз на пол, раскрывшись где-то на середине. Она выглядела совсем юной в этом беспомощном сне — не дочь герцога, не невеста короля, а просто испуганная девушка, которую втянули в игру, правил которой она не выбирала. Майк поднялся. Кресло скрипнуло, и Амалия вздрогнула, но не проснулась. Он подошел к окну и, отодвинув край портьеры, посмотрел на двор, залитый утренним солнцем. Там уже началось движение — слуги сновали по своим делам, где-то вдалеке слышался лязг кухонной утвари и голоса. Жизнь возвращалась в замок, и вместе с ней возвращалась неизбежность того, что предстояло сделать. Майк глубоко вздохнул и повернулся к девушке. — Амалия, — тихо позвал он, опустившись перед ней на корточки. Она не отреагировала. — Амалия, — повторил он громче и осторожно коснулся ее плеча здоровой рукой. Она вздрогнула, распахнула глаза — в них мелькнул страх, прежде чем память вернулась на место. Она моргнула, огляделась, вспоминая, где находится, и ее взгляд остановился на Майке. На его осунувшемся лице, на повязке, на глазах, которые смотрели на нее с неожиданной мягкостью. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе утро, — ответила она хрипло, выпрямляясь и поправляя платье. Ее волосы растрепались, локоны выбились из затейливой прически, и она машинально пригладила их дрожащими пальцами. — Который час? — Уже довольно поздно. Скоро начнут приходить. Она посмотрела на кровать, на пятна крови, которые успели высохнуть и приобрести темный, бурый оттенок. На белой ткани они выглядели почти неприлично отчетливо. — Твоя мать… — начала она. — Да, — кивнул Майк. — Она придет. И твоя мать тоже. Это их традиция. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Смотреть на чужую кровь, чтобы убедиться, что все сделано правильно. Амалия опустила глаза. Она чувствовала странную, неуместную благодарность к этому человеку, который мог бы взять ее силой, как сделали бы многие на его месте, но не сделал. Который порезал собственную руку, чтобы сохранить ее честь, не прикасаясь к ней. Который просидел всю ночь в кресле, глядя в огонь, пока она спала. — Ваше высочество, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Майк, — поправил он. Она подняла взгляд, удивленная. — Майк, — повторила она осторожно, пробуя имя на вкус. — Я хочу поблагодарить вас… тебя. За то, что… за эту ночь. Ты мог поступить иначе. Многие поступили бы иначе. — Не за что, — ответил он, поднимаясь. — Я уже сказал. Дело не в тебе. Дело в том, что я больше не хочу делать то, что от меня ждут. Она помолчала, разглядывая его. В утреннем свете, без масок и притворства, он выглядел не как король из сказок, а как человек, который несет на себе тяжесть, слишком большую для его плеч. — Кто она? — спросила Амалия вдруг. Майк замер. — Кто? — Та, из-за кого ты это делаешь. — Она кивнула на кровать, на его перевязанную руку. — Та, кого ты любишь. Я видела, как ты смотрел в огонь всю ночь. Ты смотрел не на пламя. Ты смотрел на кого-то. Кто она? Майк отвернулся к окну. Долгое молчание повисло в комнате, такое тяжелое, что Амалия пожалела о своем вопросе. — Это не важно, — сказал он наконец. — Нам пора выходить. Он подошел к двери, приоткрыл ее и тихо отдал распоряжение дежурному слуге — чтобы никто не входил в покои до его возвращения. Слуга поклонился и исчез. Майк вернулся в комнату и протянул Амалии руку. — Выйдем через боковой вход. Так будет правильно. Пусть все видят, что мы вышли вместе утром. Она приняла его руку, и он помог ей подняться. Ее пальцы были холодными и дрожали. Он сжал их чуть крепче, чем требовалось, — ободряюще, как показалось ей. — Не бойся, — сказал он. — Я все улажу. — Я не боюсь, — ответила она, и впервые за всю ночь в ее голосе прозвучала твердость. — Я Амалия Нортемберлендская. Меня учили не бояться. Майк посмотрел на нее и впервые за долгое время позволил себе слабую, едва заметную улыбку. — Тогда идем. Они вышли в коридор. Утренний свет лился из высоких окон, рассеивая тени, которые казались такими густыми ночью. Амалия шла рядом с королем, держась прямо, с высоко поднятой головой — дочь герцога, невеста наследника престола. В ее походке не было и следа вчерашней растерянности. Она играла свою роль, и играла блестяще. Майк вел ее через анфиладу парадных залов, мимо портретов предков, которые смотрели на него с высоты своих золоченых рам — строгие, осуждающие, словно уже знали, что он задумал. Они вышли в небольшой внутренний сад, тот самый, где вчера, казалось, целую вечность назад, Уилл наступил на ногу своей партнерше, потому что не мог отвести взгляда. Здесь было тихо. Птицы щебетали в ветвях, солнце золотило мраморные статуи и подстриженные кусты самшита. Амалия отпустила руку Майка и отошла к скамье, опустившись на нее с видимым облегчением. — Здесь подождем? — спросила она. — Здесь, — кивнул Майк, садясь рядом. — Им нужно время. Он знал, что происходит сейчас в его комнате. Представлял, как его мать, королева, входит в покои в сопровождении герцогини Нортемберлендской. Как они проходят к кровати. Как скользят взглядами по сбитым простыням, по темным пятнам, которые он оставил своей кровью. Как переглядываются, и на их лицах появляется удовлетворение — деловая сделка состоялась, товар принят, претензий нет. Майк сидел на скамье, глядя на фонтан, и ждал. Амалия молчала, теребя кружево на рукаве. Она тоже понимала, что сейчас происходит. И, кажется, тоже чувствовала себя так, будто ее продали. Прошло, наверное, около получаса. Солнце поднялось выше, и сад наполнился теплом. Где-то за стеной послышались шаги, приглушенные голоса, а затем — знакомый, властный голос королевы. — Они идут, — сказал Майк, поднимаясь. Он помог Амалии встать, и они вышли на главную аллею, как раз в тот момент, когда из боковой галереи появилась королева в сопровождении герцога и герцогини Нортемберлендских. Королева выглядела довольной. На ее губах играла та редкая, почти торжествующая улыбка, которую Майк научился распознавать еще в детстве. Герцогиня, женщина с острыми чертами лица и цепкими глазами, тоже улыбалась — их улыбки были пугающе похожи. Только герцог выглядел невозмутимым, но и в его глазах читалось удовлетворение. — Майкл, — королева остановилась в нескольких шагах от сына. — Дорогая Амалия. Я вижу, вы решили встретить утро в саду. Очень романтично. Амалия присела в реверансе. — Ваше величество. — Ну, — королева перевела взгляд с сына на девушку и обратно, — я полагаю, ночь прошла… удачно? Последнее слово она произнесла с особым значением, и герцогиня понимающе кивнула, обмениваясь с королевой многозначительным взглядом. — Более чем, — ответил Майк ровным, ничего не выражающим голосом. — У нас есть о чем поговорить. Королева восприняла это как знак согласия. — Отлично. Тогда, — она повернулась к герцогу, — я предлагаю назначить церемонию на осень. Середина октября, как раз к началу сезона. У нас будет достаточно времени для подготовки. — Полностью согласен, ваше величество, — кивнул герцог. — Мы обсудим детали на совете. — Замечательно, — королева сложила руки перед собой, ее лицо сияло. — Наш долг перед короной будет исполнен. — Нет, — сказал Майк. Тишина упала на сад, как тяжелый камень. Птицы, казалось, замолчали. Даже фонтан затих, или это просто слух обманывал в напряжении. Королева медленно повернулась к сыну. Ее улыбка застыла, но не исчезла — она просто перестала быть живой. — Прости? — Я сказал нет, — повторил Майк, и его голос прозвучал твердо, как удар молота. — Я не женюсь на Амалии. Герцогиня Нортемберлендская издала звук, похожий на сдавленный писк. Герцог нахмурился, его лицо начало наливаться краской. Королева же смотрела на сына с таким выражением, будто он только что признался, что собирается поджечь замок. — Майкл, — голос королевы стал тихим, вкрадчивым, но от этого только более опасным. — Ты не можешь так просто… — Могу, — перебил он. — И не буду. — Но пятна! — выкрикнула герцогиня, тыча пальцем в сторону замка. — Мы видели! Ты спал с ней! Ты обесчестил мою дочь! — Я не спал с ней, — спокойно сказал Майк. — Кровь на простынях — моя. Я порезал руку. Мы просидели всю ночь в разных креслах. Спросите у Амалии, если не верите. Все взгляды обратились к девушке. Та стояла бледная, но спокойная. Она посмотрела на Майка, на свою мать, на королеву, и кивнула. — Это правда, — сказала она тихо, но твердо. — Его высочество не прикасался ко мне. Герцогиня побелела, потом побагровела. Казалось, она вот-вот лишится чувств. — Это… это… — задохнулась она. — Это неслыханно! Это позор! Вы обесчестили нас! Обесчестили мое имя! — Ваше имя ничего не угрожает, — Майк говорил спокойно, но в его глазах разгорался холодный огонь. — Никто ничего не узнает. Все при дворе уверены, что мы провели ночь вместе. Ваша дочь сохранила репутацию. Она выйдет замуж за того, кого выберет, и никто не усомнится в ее чистоте. Вы получили все, что хотели. — Но не то, что было обещано! — взревел герцог, делая шаг вперед. — Мы договаривались о свадьбе! О союзе! — Вы договаривались с моим отцом, который уже кстати, мертв. — Майк не отступил ни на дюйм. — Я этого договора не подписывал. Королева подняла руку, останавливая герцога. Она смотрела на сына долгим, тяжелым взглядом. — Майкл, — сказала она ледяным тоном. — Ты наследник престола. У тебя есть обязанности перед короной, перед народом, перед династией. Ты не можешь просто отказаться от брака, потому что тебе… не захотелось. — Я отказываюсь не потому, что мне не захотелось, — ответил Майк, и в его голосе впервые прорвалось что-то живое, что-то настоящее. — Я отказываюсь, потому что у меня уже есть любимый человек. Тишина стала еще тяжелее. Королева замерла, герцог застыл с открытым ртом, герцогиня перестала дышать. Амалия, которая уже знала ответ на вопрос, который сейчас прозвучит, все равно напряглась. — И кто же эта счастливица? — спросила королева с убийственной вежливостью. Майк посмотрел ей прямо в глаза. — Это не счастливица, — сказал он. — Это Уилл. Секунду все стояли неподвижно, переваривая услышанное. Затем герцогиня издала пронзительный, почти истерический крик: — Господь всемогущий! Это же грех! Это мерзость! — Это противоестественно! — загремел герцог, и его лицо стало багрово-красным. — Вы не можете! Это противоречит законам Божьим и человеческим! — Молчите! — королева прикрикнула на них, но сама была бледна, как полотно. Она шагнула к сыну, и в ее глазах плескался гнев, смешанный с чем-то, похожим на страх. — Ты с ума сошел, Майкл. Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Если это станет известно… — Станет, — перебил он. — Я сделаю так, чтобы стало известно. Я не собираюсь прятаться. Не собираюсь жить во лжи, как ты, мама. Королева вздрогнула, словно он ударил ее. — Как смеешь ты… — Я смею, потому что я наследник, — голос Майка набрал силу, и в нем зазвучали властные ноты, которые никто из присутствующих раньше в нем не слышал. — И потому что я устал. Устал быть марионеткой. Устал делать то, что от меня ждут. Устал смотреть, как тех, кого я люблю, выставляют за дверь. — Ты не можешь быть с мужчиной! — выкрикнула герцогиня, и ее голос сорвался на визг. — Это грех! Это против природы! Законы не позволяют! — Законы, — Майк повернулся к ней, и его взгляд заставил ее попятиться, — пишут люди. Я тоже пишу законы. И я изменю их. Все, что мешает людям любить тех, кого они выбрали. Все, что превращает брак в торговую сделку. Все, что заставляет девушек дрожать перед своей первой ночью, потому что их мать будет проверять простыни, как торговка — качество товара. Амалия всхлипнула. Она стояла, прижав руки к груди, и слезы текли по ее щекам, но она не вытирала их. — Майк, — тихо сказала она, и все обернулись к ней. — Ты… ты правда это сделаешь? — Правда, — ответил он, и в его голосе не было сомнений. Герцог и герцогиня переглянулись, их лица исказились от ярости и унижения. Королева стояла неподвижно, как изваяние, и смотрела на сына так, будто видела его впервые. — Ты разрушишь династию, — прошептала она. — Ты разрушишь все, что мы строили веками. — Я построю что-то новое, — ответил Майк. — Или пусть это построит кто-то другой. Но я не буду больше врать. Не буду делать вид. Не буду делать больно тем, кого люблю. Он развернулся и пошел прочь, не дожидаясь ответа. Его шаги были твердыми, быстрыми — он не шел, он летел, словно сбросил с плеч груз, который тащил годами. Сзади слышались крики — герцог орал, герцогиня рыдала, королева что-то говорила ледяным, командирским тоном, но Майк не оборачивался. Он шел к замку, и сердце его колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он знал, куда идет. Он всегда знал. Коридоры замка мелькали перед глазами — знакомые с детства, выученные наизусть, каждый поворот, каждая дверь. Майк не сбавлял шага, слуги шарахались в стороны, увидев его лицо — бледное, сосредоточенное, с горящими глазами. Майк остановился перед нужной дверью. Обычная деревянная дверь, без позолоты, без резьбы. Он постучал — коротко, требовательно. Тишина. Он постучал снова, громче. — Уилл, открой. За дверью послышалось движение — шарканье шагов, тихий вздох. Потом голос, глухой, срывающийся: — Уходи, Майк. — Нет, — Майк положил ладонь на дверь. — Открой. Пожалуйста. — Я не хочу тебя видеть, — голос Уилла дрожал, и от этой дрожи у Майка сжалось сердце. — Я видел достаточно вчера. Ты сделал свой выбор. — Я ничего не делал, Уилл. Открой дверь. Молчание. Затем щелчок замка, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы Майк увидел часть бледного лица, покрасневшие глаза, взлохмаченные волосы. — Ты выглядишь ужасно, — сказал Уилл, и в его голосе прорвалась слабая, горькая усмешка. — Я знаю, — ответил Майк. — Пустишь? Уилл колебался секунду, может, две. Его пальцы сжимали край двери так, что побелели костяшки. — Зачем? — спросил он тихо. — Чтобы сказать, что все было зря? Что та ночь в уборной ничего не значила? — Чтобы сказать, что она значила всё, — Майк шагнул вперед, и Уилл, не успев опомниться, оказался застигнут врасплох. Майк вошел внутрь, и прежде чем Уилл успел захлопнуть дверь или отступить, принц схватил его за плечи, прижал к стене и закрыл рот ладонью. — Ммф! — Уилл дернулся, его глаза расширились от возмущения. Он попытался вырваться, но Майк держал крепко — не больно, но не оставляя шансов. — Не кричи, — сказал Майк тихо, глядя ему прямо в глаза. — Пожалуйста. Выслушай меня. А потом делай что хочешь. Бей меня, выгоняй, ненавидь. Но сначала выслушай. Уилл замер. Его грудь тяжело вздымалась, в глазах плескалась целая буря — гнев, боль, надежда, недоверие. Он медленно кивнул. Майк убрал руку, но не отошел, оставляя их в опасной, напряженной близости. — Слушай, — сказал он, и слова потекли быстро, торопливо, будто он боялся, что если замедлится, то не скажет всего. — Ничего не было. Ничего. Я не спал с ней. Я порезал руку, чтобы имитировать кровь. Мы просидели всю ночь в разных креслах. Она спала, а я сидел и смотрел в огонь. И думал о тебе. Уилл смотрел на него, не веря. Его губы дрожали. — Я видел, как вы уходили, — прошептал он. — Как ты тащил ее за собой. Как закрылась портьера… — Я тащил ее, потому что надо было создать видимость, — сказал Майк. — Моя мать смотрела. Весь двор смотрел. Если бы я этого не сделал, меня бы заставили жениться по-настоящему. Не сегодня, так завтра. Но я не женюсь на ней, Уилл. Я только что сказал это моей матери, герцогу, герцогине, всем. Уилл замер. — Что… что ты сказал? — Я сказал, что не женюсь. Я сказал, что у меня есть любимый человек. И когда они спросили, кто она, — Майк усмехнулся, и в этой усмешке была горечь и облегчение одновременно, — я сказал, что это не она. Что это ты. Уилл перестал дышать. — Ты… ты не мог… — Мог. И сделал. — Майк наконец отпустил его плечи и сделал шаг назад, давая пространство. — Они кричали. Орали про грех, про законы, про то, что так нельзя. А я сказал, что мне плевать, и что законы пишу я. Или буду писать, когда стану королем. Уилл сполз по стене, медленно, будто у него подкосились ноги. Он опустился на пол, прижав колени к груди, и смотрел на Майка снизу вверх — огромными, ничего не понимающими глазами. — Ты сошел с ума, — прошептал он. — Ты совсем сошел с ума. Они тебя уничтожат. Твоя мать… — Пусть попробует, — Майк опустился перед ним на корточки, так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Я больше не боюсь. Знаешь, когда я сидел вчера в кресле и смотрел на эту девушку, я понял одну вещь. Я понял, что если сейчас отступлю, если сделаю вид, что ничего нет, если женюсь, потому что так надо, — я буду делать это всю жизнь. Каждый день. Каждую ночь. Лгать, притворяться, делать вид. И в конце концов я умру, так и не сказав главного. Он замолчал. В комнате было тихо — только их дыхание и далекий шум замка за стенами. — Чего? — спросил Уилл, и его голос сорвался. Майк посмотрел на него — на эти глаза, на эти губы, которые он так боялся поцеловать, на этого человека, ради которого он был готов разрушить всё, что строили до него. — Что я люблю тебя, — сказал он просто. — Что люблю. Что ты — единственный, кто мне нужен. И что если ты скажешь мне сейчас уйти, я уйду. Но я больше не буду врать. Уилл смотрел на него долго. Так долго, что Майк начал думать, не ошибся ли он, не переступил ли черту, не разрушил ли всё своим признанием. А потом Уилл протянул руку. Медленно, неуверенно, будто боясь, что Майк исчезнет, если он сделает это слишком быстро. Его пальцы коснулись щеки короля — бледной, небритой, с темными кругами под глазами. — Ты правда сделал это? — спросил он шепотом. — Правда порезал руку, чтобы не прикасаться к ней? — Правда. — Правда сказал им? Всем? Про… про нас? — Правда. — Ты дурак, — выдохнул Уилл, и слезы, которые он сдерживал всю ночь, наконец хлынули из глаз. — Ты идиот. Ты безумный, опасный идиот. — Знаю, — кивнул Майк, и его собственные глаза защипало. — Я ненавидел тебя, — Уилл всхлипнул, пальцы на его щеке дрожали. — Всю ночь я сидел здесь и ненавидел тебя. Думал, что ты… что она… что ты выбрал её, потому что должен. Потому что так правильно. — Я выбрал тебя, — сказал Майк. — Всегда выбирал. Просто боялся признаться даже себе. Уилл дернулся вперед, и Майк не понял сначала, что происходит — Уилл ли бросился к нему, или он сам потерял равновесие, или оба рухнули друг на друга, не в силах больше держать расстояние. Руки обхватили его плечи — крепко, отчаянно, будто Уилл боялся, что если ослабит хватку, Майк исчезнет, растворится, окажется сном. Майк обнял в ответ, прижимая Уилла к себе, чувствуя, как тот дрожит, как слезы мокрят его рубашку, как его собственное сердце колотится где-то в горле. — Не смей больше так делать, — прошептал Уилл в его плечо. — Не смей исчезать. Не смей оставлять меня одного с этим. — Не буду, — пообещал Майк, и его голос сорвался, потому что слезы, которые он сдерживал всю ночь и всё утро, наконец прорвались. — Не буду. Обещаю. Они сидели на полу, обнявшись, и плакали — оба, без стыда, без масок, без притворства. Слезы текли по их щекам, смешиваясь, падая на пол, на руки, на сбившуюся рубашку Уилла, на перевязанную ладонь Майка, которая все еще ныла, но теперь эта боль казалась такой незначительной, такой далекой. — Я люблю тебя, — сказал Майк снова, и эти слова, которые он так долго держал в себе, наконец обрели свободу. — Я люблю тебя, Уилл. — Я тоже, — выдохнул Уилл, поднимая голову, и его лицо было мокрым, глаза красными, но в них светилось что-то такое, от чего у Майка перехватило дыхание. — Я тоже люблю тебя. И ненавидел себя за это. Потому что думал, что для тебя я… что я просто… — Ты — всё, — сказал Майк, и это было правдой. Единственной правдой, которая имела значение. Они замерли, глядя друг на друга. Их лица были так близко, что Майк чувствовал дыхание Уилла, чувствовал тепло его кожи, видел каждую ресницу, каждую слезинку, застывшую на щеке. И он поцеловал его. Наконец. Без страха, без оглядки, без мыслей о том, что скажут, что подумают, что будет завтра. Просто поцелуй — долгий, соленый от слез, неуклюжий, потому что оба дрожали, и оба боялись, и оба не знали, как правильно, но им было все равно. Потому что это было правильно. Самый правильный поцелуй в их жизни. Они оторвались друг от друга, только чтобы перевести дыхание, и Уилл тихо засмеялся — нервно, счастливо, неверяще. — Мы идиоты, — сказал он. — Полные, — согласился Майк, и тоже засмеялся, чувствуя, как напряжение последних месяцев, последних лет, всей его жизни наконец отпускает. — Что теперь будет? — спросил Уилл, утыкаясь лбом в его плечо. — Что будет, когда они узнают? Когда все узнают? — Не знаю, — честно ответил Майк. — Но мы будем вместе. И что бы ни случилось, мы будем вместе. Он сжал руку Уилла — ту, здоровую, не перевязанную. И Уилл сжал в ответ. — Вместе, — повторил он, пробуя слово на вкус. И это слово было лучше всех законов, всех традиций, всех приличий на свете.