Ожившие по ошибке

Четверо Скелетов выстроились посреди школьного двора – со стороны это выглядело так, будто они на парадном построении, ‑ их металлические тела держали гордую, безупречную осанку: как и прежде, они прямые и изящные; и они снова, неотрывно, изучали окружающий мир. Но сегодня их костяные лица устремились куда‑то вдаль, за пределы двора, будто они пытались объять своими взглядами всю Москву, впитать её дух, и уловить невидимые ритмы огромного города. – Прав был Арно Арутюнович – это лучший город Земли! – торжественно произнесла Скелет‑Татьяна; её голос прозвучал будто глас древнего оратора. В её электронных глубинах мгновенно ожила целая эпоха: не только мелодия легендарной песни, но и вся палитра историй, связанных с ней; и волна воспоминаний прокатилась по её базе данных. ‑ Москва майская. ‑ произнёс Скелет‑Георгий, словно катаясь в огромной истории. ‑ цветущая, молодая, радостная ... И в этот миг, когда Скелет‑Георгий заканчивал фразу, случилась неожиданность. Скелет‑Юлия, нарушив безупречный порядок, уронила Черепаху‑Скелета. Звук удара – холодный, металлический – разорвал тишину. Удар прозвучал как раскат далёкой молнии. Трое товарищей молниеносно обернулись; их пустые глазницы словно застыли в немом вопросе. Металлическая Черепаха конечно же уцелела, но вибрация от падения эхом пробежала по корпусу Юлии. Её металлическое тело содрогнулось несколько раз, прежде чем она наклонилась, чтобы поднять маленькую спутницу. Движения Юлии потеряли привычную плавность; она принялась внимательно осматривать Черепаху, стала методично проверять каждый сегмент, выискивая даже малюсенькую трещину, которой быть не могло. Скелеты – Татьяна, Георгий и Дмитрий – продолжали держать молчание, и застыли в ожидании; три вопросительных черепа беззвучно требовали объяснений. Что случилось с рукой Юлии? – Никаких трещин, – наконец произнесла Юлия. Но молчание не рассеивалось; трое товарищей продолжали смотреть на неё. И Юлия, не в силах выдержать этот немой допрос, уткнулась взглядом в Черепаху. Затем, словно ища спасения в разговоре, она тихо произнесла, почти шёпотом: – Ганс Андерсен… Как же его обожали в СССР… Трое Скелетов мгновенно прошлись по великой сказке в своих базах. Потом, первым отозвался Скелет‑Георгий, и его слова повисли в воздухе, будто не заданный вопрос, ‑ будто вызов: – Его сказки весь мир обожает! После паузы, Скелет‑Юлия выдавила слова так, словно они причиняют ей боль: – «Гадкий утёнок»… Это невероятная вещь… Она продолжала вертеть Черепаху в руках, крутила её, заново изучала каждую деталь, избегая встречи взглядом с товарищами. И снова тишина повисла над двором, тяжёлая и вязкая, и Скелеты стояли, ‑ никто из них не решался продолжить разговор. А затем, послышался вдруг резкий, отрывистый стук! Скелеты одновременно повернули головы, их металлические шеи издали лёгкий скрежет. Никого! Лишь пустой двор, шелест листьев, и отдалённый шум из школы. И только в последний миг Скелет‑Юлия заметила мелькнувшую тень. Младшеклассник! Он стремительно мчался прочь, максимально быстро перебирая ножками, скрываясь за густыми ветвями деревьев. Всё это время мальчик прятался за старой деревянной скамейкой, всего в нескольких метрах от Скелетов, и жадно ловил каждый звук, каждое слово. А потом, не выдержав любопытства, бросил в них камешек. И теперь убегал. ‑ Гадкий утёнок не гадким оказался. – наконец заговорил Скелет‑Дмитрий, решив вернуться к сказке. ‑ Он нашёл своих товарищей, настоящих. – добавила Скелет‑Татьяна. – и это главное. И несколько раз, Скелеты повернули металлические головы в сторону школы. Кажется, на мгновение шум, смех и визги подростков за стенами школы отозвались в них совершенно по‑другому. Как только Скелеты войдут туда, ‑ смех притихнет. А уйдут, ‑ вновь настанет. И теперь каждый крик подростка из школы словно бил по металлическим головам. А Скелет‑Юлия всё ещё молчала, и уж точно не переставала прочитывать сказку; она так и не подняла свой череп, всё ещё продолжая бесшумно гладить Черепаху‑Скелета своими металлическими пальцами, и возможно, она представляла в руках‑ того гадкого утёнка, на месте черепахи‑скелета. Чуть позднее, когда солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая небо в нежные оттенки багрянца и золота, и когда уроки для младшеклассников подошли к концу, тот самый мальчишка – озорный, с живыми глазами – лёгкими прыжками мчался вдоль фасада научно‑исследовательского института. Внезапно он заметил Ивана Ивановича. Учёный стоял у входа в институт, погружённый в созерцание заката. Его поза была спокойной, почти медитативной – будто весь мир замер для него, кроме этого мгновенного великолепия неба; и это был один из редких случаев, когда учёный позволил себе отдохнуть, расслабить голову. Мальчишка весело замедлил бег, танцуя на месте, и, не сдержавшись, бросил учёному фразу с детской непосредственностью: – Эти ваши роботы думают, что они – гадкие утёнки! Ахах! Слова вылетели легко, как пёрышко, и тут же растворились в воздухе, а мальчишка расхохотался и помчался дальше. Он и не подозревал, какую бурю вызвал своими словами. Ведь его фраза была не просто детской шуткой, ‑ она стала эхом недосказанного, отголоском того самого разговора Скелетов, который мальчик расслышал лишь фрагментами. Но в этой небрежно брошенной фразе таилась правда, и пугающе точная. Где‑то в металлических недрах Скелетов, за строками кода и гигабайтами данных, за холодной логикой алгоритмов, жила тень сомнения. Это чувствовала не только Скелет‑Юлия; все четверо замирали перед этим невысказанным вопросом, как перед обрывом. В тот миг Скелет‑Юлия наткнулась в своей базе данных на сказку Андерсена, и текст вспыхнул в её электронных цепях, как молния. Юлия вздрогнула, её кости будто пронзил электрический разряд, и она уронила Черепаху‑Скелета, словно та подхватила этот импульс. Теперь же, Иван Иванович всё стоял у научно‑исследовательского института, не в силах сдвинуться с места. Его взгляд был прикован к закату, но мысли крутились вокруг услышанной фразы. И он стоял так долго, очень долго.