Ожившие по ошибке

В кабинете Козловского, впервые за долгое время, сгущался едкий туман, он снова курил одну сигарету за другой, и снова пытаясь свою новую, неожиданную, нарастающую панику утопить в табачном дыму. В этот вихрь отчаяния ворвалась Екатерина Гусева, и тут же захлебнулась дымом и закашлялась, отчаянно отмахиваясь рукой, ‑ но сейчас, в её глазах плясали озорные искорки, она явно находила ситуацию забавной. – Боже мой, опять тут пожар?! Козловский, что происходит? Это что – вторая стадия вашего научного эксперимента?! Козловский взревел: – Н‑е‑езнаю‑ю! Он прижал телефон к уху, как спасательный круг: – Институт… Эй… Мне нужен Иван Иванович, срочно!.. Затем глаза расширились до предела: – Как это на даче?! Что значит на даче?! Что мне надо?! Мне надо узнать, почему эти Скелеты тут цирк устроили! Переоделись в модников, уже матом ругаются, это что, шутка?! Свяжите меня с Иванычем! А в этот момент, Гусева продолжала театрально прикрывать рот, делая вид, что задыхается от дыма, но на самом деле пытаясь скрыть своё истинное настроение, свою лёгкая шалость и веселье; и она еле сдерживала смех, наблюдая за метаниями директора, как он тараторит в трубку и цепляется за последнюю надежду. – Да‑да, передайте трубку сыну, хорошо… ‑ сказал Козловский. Он тяжело вздохнул, на несколько секунд бросив свой кипящий взгляд в сторону, после того, как узнал новости о состоянии Ивана Ивановича, и на несколько секунд уставился на портрет Пушкина, и так, словно это Александр Сергеевич всё подстроил; а потом продолжил: ‑ Кирюша, я понимаю, что отцу плохо, но или ты разберись с этой чертовщиной, или… И снова пауза, Козловский стал нервно почесывать лысину, после слов Кирилла: «Отца лучше не беспокоить. А Скелетов не в коем случаи не трогать». А потом протараторил: – Да господи боже, не прогоню я этих Скелетов! Понимаю, что он воспринимает их как детей своих… Да‑да… И это же его создание – гениальное! Как я могу? И потом – что они натворят на улице? Потом мне же за это прилетит… Но что мне теперь дать им тут в этих шмотках бегать? Ты чего их так нарядил? Что значит они потребовали? Поломались вдруг и потребовали другой одежды? Нам что теперь выполнять требования роботов, лишь бы не убежали куда ни будь? И так, диалог с Кириллом ещё тянулся, но всё уже было ясно, и Гусева, уловив развязку, бесшумно выскользнула из кабинета, и ещё и потому, что её чуткое ухо уловило шум в буфете, ‑ а там, похоже, разворачивалось нечто весёлое. И да, буфет уже кружился в безудержной энергии веселья и шуме битвы, ‑ школьники обменивались ударами пирожными‑язычками, кувыркались, летели из одного конца буфета в другой, умудряясь кататься по столешницам, и в центре всего – Скелет‑Юлия, которую буфетчицы не узнавали и только вопросительно таращились на неё, не веря глазам, и разводя руками, восклицали: – Матерь божья! Что с этими роботами стало? И все гонялись за Скелетом Юлией, все пытались поймать это металлическое пёрышко, ‑ настолько лёгкой она казалась, ‑ и была просто воплощением этого веселья, как стихия, которая сейчас сметёт этот буфет. Она кружилась, перепрыгивала по столам, наслаждаясь моментов вовсю, и это она устроила драку пирожными, и теперь кидалась ими в подростков лёгкими, воздушными движениями; мальчики и даже девочки старались догнать её, не жалели сил, но всё равно никто не мог угнаться за этим металлом, который словно не имел веса, и которую никак не могли перехитрить и загнать в угол. В какой–то момент, Скелет‑Юлия резко оставила свою Черепаху‑Скелета на столе и с детской непосредственностью побежала дальше. Подростки, увидев, как легко Юлия рассталась вдруг с Черепахой, на секунду замерли на месте; они не могли поверить, что Юлия так легко оставила её. А потом тут же кинулись к Черепахе и окружили её, и мальчишки теперь останавливали друг друга руками, толкались, и началась новая битва под названием ‑ "кто первым коснётся Черепахи". – Юль, можно Черепаху взять? А? – громко кликали Юлию. И Юлия, с какого‑то дальнего угла, откликнулась так, будто Черепаха была уже обычной игрушкой: ‑ «Да берите …» И подростки жадно набросились на Черепаху. Самый ловкий из мальчиков успел схватить её первым, но теперь держа её у живота что есть силы, опустив голову, помчался, сам не видя и не зная куда; а за ним побежала целая толпа, и началась настоящая игра в рэгби, на "радость" буфетчицам ... – Девочка, слушай, ты за свою Черепаху‑то не боишься? – с тревогой, видя, что Черепаху никак не могут поделить, и началась настоящая драка из‑за неё, обратилась буфетчица к Юлии. ‑ Сейчас на части разберут… – Да не, – беззаботно улыбнулась Скелет‑Юлия, и её голос зазвенел, как колокольчик. А в стороне, смущённо, тихонько, бегая глазками вокруг, стоял мальчик Таркан, немного грустно наблюдая за тем, как Черепаха‑Скелет уже прыгает из рук в руки. Он стоял и боролся с чем‑то внутри, пока в конце концов, не выдержал, и на весь буфет громко выпалил: – Эта Черепаха может полететь! Громкое признание взорвалось в буфете, но не задев ни чьё ухо, ‑ да, это было смелое признание Таркана, и он долго хранил эту тайну, но только те несколько подростков, что расслышали эту странную новость, разразились смехом: – Таркан, ну ты вообще фантазёр, ахах… А вот и Екатерина Гусева появилась! Она тихо, словно не желая нарушать этот беспорядок, плавными шагами, медленно подходила всё ближе, как в эпицентр этого кошмарчика, и теперь молча, спокойным, мягко светящимся лицом, просто наблюдала. На её лице стояла тень понимания. «Ну хорошо, – подумала она. – Пусть немного поиграются с язычками и новой Юлией. Ничего страшного, такое ведь не каждый день бывает…». А потом она поймала глазами Скелета‑Юлию. И уже не отрывалась. А в голове пошла попытка разгадать загадку: что же произошло с этими Скелетами? Гусева стояла среди летящих пирожных, которые в какие‑то моменты свистели очень близко от неё, но она стояла так, будто это дождик полил, обычное природное явление. И скрестив руки на груди, продолжала размышлять, при этом не отрывая пристального взгляда от Скелета‑Юлии, которая порхала между столами с ловкостью циркового артиста. Уборщицы, сбитые с толку, перешёптывались и бросали на Гусеву вопрошающие взгляды. И тогда раздался отчаянный голос одной из них: – Так, ну может вы хоть вмешаетесь? Но Гусева не слышала, её мысли витали. А затем, внезапно её внимание привлёк топот маленьких ног – это Таркан, с обидой на лице, подлетел к учительнице, и весь в волнении, с уже пылающими щёками; всё же, мальчик хранил сокровенную тайну – тайну, которая терзала его душу: Черепаха‑Скелет умеет летать! Он долго скрывал это чудо, но теперь, когда Скелет‑Юлия больше ни держит Черепаху при себе, когда все имеют право поиграться с ней, да ещё и ни делятся с ним, Таркан решил раскрыть свою тайну миру! Схватив край платья Екатерины Гусевой, мальчик умоляюще взглянул наверх: – Эта Черепаха может лететь! Она… она полетела у меня дома, – выпалил он, а затем виновато запнулся. – Когда я… украл её… Взгляд женщины с трудом оторвался от Скелета‑Юлии, чтобы опуститься на Таркана, ‑ она будто оторвалась от неба, полного язычками, хохота, и прыгающих по столам, металлических, но живых ножек Юлии, и заземлилась. Последовала небольшая пауза, и потом Гусева улыбнулась, не принимая всерьёз детские фантазии, и нежно и спокойно проговорила: – Тарканчик, забудь об этом. Украл и украл – ничего страшного. Главное, что ты осознал свою ошибку и больше не повторишь её, верно? А летать… О, она ещё как умеет! Но пока у нас по школе летают только пирожные. И тот же момент, с визгом, мимо пронеслась Скелет‑Юлия, но заметив учительницу, она также быстро притормозила. Она впала в какую‑то нерешительность, увидев перед собой фигуру Гусевой, и растерялась, как теряются провинившиеся дети, и даже не решаясь поднять на неё свой черепок. Но Гусева смотрела на неё с тёплой, почти материнской нежностью, хотя в её взгляде читалось и требование – "объяснись". Металлические суставы Юлии едва заметно подрагивали, выдавая внутреннее волнение, и она всё ещё не смотрела на учительницу. – Ну что, усиливаем коллективизм и труд? – с игривой интонацией спросила Гусева, лукаво подмигнув. Её слова эхом отозвались в памяти – так когда‑то звучали наставления Дружины Иваныча. – Ну, Екатерина Гусева… – неуверенно пробормотала Скелет‑Юлия, словно пробуя имя учительницы на вкус. – Ну мы просто… И буфет уже погрузился в тишину; все взгляды были прикованы к Юлии. Теперь школьники затаили дыхание, ожидая, что же ответит их механическая подруга. Но Скелет‑Юлия молчала, её движения стали ещё более скованными. – Ну ладно, не хочешь говорить, не говори, – мягко произнесла Гусева. – Может, потом скажешь… В этот миг что‑то неуловимо изменилось в воздухе. Чувствовалось одно: Гусева смотрит на живое существо перед собой, на такую же школьницу, и её взгляд говорит больше слов: «Ты такая же, как они». Но школьники, не до конца понимая эту немую сцену, переглядывались, спрашивая себя – «почему Гусева разговаривает с Юлией так же, как с нами?». А Скелет‑Юлия, чувствуя на себе тепло Гусевой, уже тихо, про себя, наслаждалась этим мгновением, не глядя всё ещё ей в глаза, но изучая её туфли. Но Гусева так и стояла, в выжидательной позе, скрещёнными руками, и демонстративно ждала, пока черепок поднимется, ‑ и ждал этого весь буфет. И тогда, Юлия набрала смелости в свои металлические плечики и подняла «глаза». Взгляды Гусевой и Юлии столкнулись с такой нежностью, что все стоящие неподалёку подростки ощутили волну тепла, и их лица вдруг трепетно дёрнулись наверх и по сторонам, будто в буфете зажгли ещё сотню ламп. – Ну таких модниц в Москве, наверное, не отыскать, Юлечка, – с улыбкой произнесла Гусева, окинув взглядом модную одежду Юлии. И какая же радость охватила Юлию от этих слов. А где‑то намного дальше, стоял подросток, у которого в руках была Черепаха‑Скелет. И черепаха вдруг стала горячей, вдруг начала двигаться в руках мальчика слишком плавно, будто имитируя нежность. Мальчик испугался, и осторожно положил Черепаху на стол. Кажется, будто Черепаха нагревалась от радости, и мальчик отошёл от стола на несколько шагов, немного побледнев.