Ожившие по ошибке

Какое воодушевление творилось в стенах школы, ‑ подростков было не удержать. В коридоре, ученики, от младшеклассников до старшеклассников, столпились вокруг Скелетов, как пчёлы вокруг улья, и от их возбуждения, школа будто сама прыгала на батуте. Лица подростков светились, их энергия уже била через край, каждый стремился приблизиться к Скелетам, коснуться, заговорить, мгновенно подружиться. А раздражённые и сосредоточенные учителя с трудом пробирались сквозь этот хаос, прижимая к груди учебники и папки; быстрые шаги, опущенные взгляды – они спешили прочь, оставляя сцену подросткам и их новым кумирам, и уже и не старались их успокоить, а только искали хоть малюсенькую дырку, через которую можно улизнуть сквозь этот пожар. И было ясно: битва проиграна. Подростков уже не оттолкнуть от Скелетов – ни уговорами, ни строгими взглядами. Очарование новых ‑ Татьяны, Юлии, Георгия и Дмитрия ‑ оказалось сильнее любых запретов. – Так, идите во двор и там развлекайтесь! Это что такое?! – нервно бросали педагоги, но их голоса тонули в этом адреналиновом гуле, и звучали беспомощно и устало. И школьники не могли насытиться, и продолжали кружиться вокруг металлических фигур, постоянно толкая друг друга плечами, борясь за внимание новых Скелетов, ‑ а те испытывали на своём металле лёгкие прикосновения, восхищённые взгляды, попытки привлечь внимание, ‑ и каждый подросток словно шептал без слов: «Я твой первый друг. Не обращай внимания на других». Теперь Скелеты наконец сияли, словно впитали в себя весь солнечный свет, их металлические лица теперь отражали настоящую радость, которую они так долго ждали. Болезненные эпизоды прошлого растворились, как дым. Теперь для них существовал только этот момент – здесь и сейчас, в вихре подростковых эмоций. Куда бы ни направлялись Скелеты, толпа подростков летела за ними, как за маяком, и их глаза неотрывно следили за каждым движением Скелета, за каждой металлической улыбкой; они ловили каждое слово, каждый жест, чтобы тут же повторить, скопировать, сделать частью своей игры. А учительница Екатерина Гусева не отставала от этой карусели, ‑ она скользила по коридорам бесшумной тенью, наблюдая, впитывая атмосферу, и её губы трогала лёгкая улыбка – радость школьников наполняла её душу теплом. Но карусель только разгонялась. Скелеты всё быстрее меняли свои маршруты, всё быстрее метались по коридорам, постоянно – «передумывая», и будто на каждом шагу у них появлялись новые планы, ‑ и этим они только добавляли адреналина в тела подростков, которым было всё равно, где они, лишь бы там был этот крутой Скелет. Скелеты Георгий и Дмитрий почему‑то устремлялись вверх и вверх, на последние этажи, а группа подростков карабкалась за ними так, будто те сейчас выведут их в небесную ввысь, как проводники, которые знают дорогу, только бы вот угнаться за ними. И в какой‑то момент, Скелет‑Дмитрий действительно нашёл тайный прорыв – лазейку прямо на крышу школы. Это настолько обрадовало подростков, что они умудрились толкнуть куда‑то Скелета‑Георгия, лишь бы он не мешал этому моменту истины. Скелет‑Дмитрий ловко прорвался через эту лазейку, как кошка, и позади него началась настоящая восторженная буря, ‑ все подростки вспыхнули мгновенно, словно настал их адреналиновый пик, к которому они всё это время летели. И тогда, там на здании школы имени Пушкина, вскоре показалась металлическая фигура. Она вытянулась посреди крышы, и обычные горожане, проходившие рядом со школой, и случайно повернув свои задумчивые лица, вдруг остановились и "ахнули". Скелет стоял на крыше, словно достигнув вершины Эвереста, и теперь, как хозяин горы, поднял металлический кулачок вверх, как безусловный победитель. Горожане увидели, как металлический кулачок взметнулся к небу. Остальные подростки уже были в шаге от того, чтобы вылезти на крышу, но только остановились в последний момент, когда один из учителей, самый грозный, с крупным телосложением, угрожающе проорал: ‑ А ну ушли оттуда! И тогда подростки стали звать Скелета обратно в школу, и сами, нехотя, но стали спускаться. В то же время, Скелет‑Татьяна, похоже, очаровала ни такую уж большую группу ребят, по сравнению со Скелетами Дмитрием и Георгием, хотя и явно обгоняя Скелета‑Юлию; но во всяком случаи, один из мальчишек уже словно был очарован Татьяной ни на шутку; мальчик гонялся за ней уже, похоже, влюблёнными глазами. Сейчас он буквально летел за Скелетом‑Татьяной по лестницам; глаза так и горели нетерпением, движения были стремительны, как у гончей, взявшей след, и чуть ли не задыхаясь от бега, он спрашивал ей вслед: – Тань, а сегодня ты сразу в эту лабораторию, что ли? Скелет‑Татьяна мчалась вперёд с тем ещё проворством, а в какие‑то моменты так ловко прокатывалась своим металлическим телом по металлическим периллам лестницы, что подросток понимал – «у меня так никогда не получится», ‑ и мальчику приходилось бежать на предельной скорости, чтобы не отстать, да ещё и одновременно пытаясь поддерживать разговор. В его голосе сквозила лёгкая тревога, он боялся, что после уроков Скелет исчезнет в лаборатории, оставив его … И Скелет‑Татьяна прекрасно чувствовала волнение подростка своей металлической спиной, и от этого только разогревалась, ‑ ей было хорошо, и даже оттого, что подросток теперь кажется от неё зависим, ‑ во всяком случаи, это очень чувствуется, он выглядит каким‑то слабым. – Да не знаю. Хотя, может, повисну чуть‑чуть… – лёгкая, почти воздушная улыбка скользнула по металлическому лицу Татьяны. Её ответ прозвучал как обещание, дразнящее и интригующее. ‑ Ну блин Тань, подожди, ‑ теперь послышался очень отчаянный голос мальчика, и кажется его дыхание сбивалось ни от бега, а от того, что металлическое тело Тани всё дальше и дальше от него. Но где‑то там, только тихий хохот уловило ухо мальчика, который стал ответом, и Татьяна, где‑то спрятавшись в углу, ждала, пока мальчик отдышится, наберёт в рот воздуха, чтобы продолжать бегать и искать её дальше. И подросток, озираясь и видя, что нет рядом Скелета, волновался и тускнел всё сильнее. Он схватился за живот, чувствуя нечто странное, нечто вроде – зависимости? Мальчик согнулся, в животе будто образовалась какая‑то пустая дыра, которую может заполнить только Скелет‑Татьяна, ‑ да, именно она, и здесь и сейчас, потому что это очень неприятно, и она ему срочно нужна, потому что странное чувство усиливается. Ну где она? Чем больше глаза мальчика фиксировали пустое пространство, в котором нет Скелета‑Татьяны, тем больше пустели глаза, и тем сильнее тело паниковало, словно кислорода всё меньше и меньше. Но глазки разгорелись снова, но только тогда, когда где‑то внизу, за углом, он заметил металлический череп Татьяны, который тихо и игриво его дожидался, чтобы поскакать дальше. Когда же мальчик добрался туда, где видел череп, то там оказалось пусто, и снова его ликование испарилось в миг, и снова настала тревога, ‑ «ну где она?» … Тело подростка начало судорожно кидаться в разные углы, потом побежало по коридору, и добежав до конца коридора, резко остановилось и подпрыгнуло от неожиданности. Внезапно, перед лицом мальчика возникли металлические руки Татьяны, ‑ но в этот странный миг, они, почему‑то, оказались больше похожи на огромные лапы. Скелет‑Татьяна, порывисто вылетев перед мальчиком, взметнула к его ошарашенному лицу свои металлические ладони, изображая хищные когти; при этом издала детский, шутливый, но почему‑то страшноватый звук – «БО». Но подросток оцепенел, потому что перед ним и вправду не было маленьких металлических рук, а выросли огромные когти, как у коршуна, ‑ и это было слишком реально; мальчик чуть ли не побледнел за секунду, и даже сердечко забилось сильнее. Странное ощущение парализовало мальчика, будто когти надсмехались над ним, будто говорили – «ахах, ты в моей власти теперь, дружок». Это было настолько быстро, и настолько странно, что мальчик потерял дар речи, и забыл, что он стоит в школьном коридоре, ‑ и вообще забыл о пространстве. Но Скелет‑Татьяна быстро привела его в чувство, и какое же облегчение вдруг почувствовал подросток, когда странное ощущение растворилось, когда хищные когти, словно имеющие власть над ним, тут же исчезли, и мальчик будто вновь вернулся в реальность, в школьный коридор, и увидел перед собой игривую, весёлую, хоть и металлическую, ‑ Таню. А та в свою очередь, заметив перепуганные глаза мальчика, удивилась, перестала двигаться, а потом засмеялась и бросила с теплом: ‑ Ну ты чё испугался? И мальчик расслабленно улыбнулся, хоть и шок оставался. А затем он резко рассеялся, когда в коридор влетел Скелет‑Дмитрий, а за ним бурная толпа подростков, которые не могли остановить свой неугомонный смех от того, как тот недавно вылез на крышу школы. Но также и показывались на лестнице раздражённые лица учителей и учительниц, которые давали понять, что «профуканный урок» будет проведён позже. И так, четверо Скелетов метались по школе, и каждый старался притянуть к себе как можно больше внимания, и выделиться. Потом, настала большая перемена, и вынесла всё действие на простор школьного двора. Скелеты, словно четыре независимых подростка, тут же растворились в толпе. Татьяну окружила одна группа, Георгия – другая, Юлию – третья, Дмитрия – четвёртая. Каждый из металлических существ теперь был в центре своего «круга общения», умело балансируя между любопытными взглядами и жадными вопросами. В это время одна из уборщиц, опершись о подоконник, с изумлением наблюдала за происходящим, и её губы сами собой прошептали: – Да они их съедят теперь… Хорошо, что нервы у них из металла. Мимо прошла одна из учительниц, вздохнула, видя, как уборщица уставилась в окно, и удручённо и устало произнесла: – Теперь нам бы с ними справиться… Между тем, Вова, Юра и Пельмень тихонько стояли в туалете, в напряжённых позах, будто их закрыли здесь и не выпускают, и каждый из них прятал свои мысли за какой‑то маской безразличия. Шум во дворе продолжал терзать их, как назойливая мелодия, застрявшая в голове. Они изо всех сил прислушивались к весёлому гаму, доносившемуся со двора, словно пытались уловить не только звуки, но и саму атмосферу праздника, которая обходила их стороной. Им было до боли обидно осознавать, что они оказались в стороне от всеобщего ажиотажа, ‑ ведь там, за стенами туалета, кипела жизнь: смех, крики, радостные возгласы, а здесь – только приглушённые тени и запах хлорки. Юра и Пельмень нервно крутили в руках пустые пачки от «Кириешек», а взгляды метались между полом и дверью, ведущей к свободе. Вова стоял чуть в стороне, и будто разум и чувства у него вступили в ожесточённый поединок. Разум всё ещё шептал предостережения, напоминая обо всех неприятностях и страданиях, связанных со Скелетами, но интуиция, вопреки логике, твердило обратное: Это уже не те Скелеты. Они – свои. Они – крутые ребята, которые только что ворвались в нашу жизнь. Вова сейчас ощущал себя изгоем – чувство, совершенно ему не знакомое. Юра и Пельмень всё чаще бросали на Вову короткие взгляды, полные не высказанных вопросов, и ждали решения и сигнала, который вывел бы их из этого странного чувства одиночества, ‑ но Вова долго молчал, пытаясь найти выход из этого лабиринта собственных противоречий. – Ты поздоровался? – наконец, с трудом выдавил Вова, обращаясь к Юре. – Не успел, – тихо ответил Юра, не отрывая взгляда от пола. Пельмень, почувствовав, что пауза затягивается, нервно сглотнул и произнёс: – Может, подойдём? В его голосе звучала робкая надежда, но Вова лишь тяжело вздохнул, разрываясь между желанием присоединиться к веселью и пониманием, что это будет непросто, ведь Скелеты были окружены плотным кольцом, и пробиться сквозь эту толпу, то ещё дело ... – Попозже… произнёс Вова, вытолкнув слово сквозь сжатые зубы. *** Семён Козловский стоял у окна своего кабинета, сунув руки в карман, и неотрывно наблюдал за суетой во дворе, за тем, как Скелеты в мгновение ока стали центром притяжения для всей школы, и лицо его сейчас выглядело почему‑то спокойным, будто он сейчас решил сдаться перед сюрпризом, которая преподнесла ему эта непредсказуемая жизнь, и будто и сил сейчас нет на то, чтобы удивляться, ‑ во всяком случаи, хотя бы сейчас, когда он стоит и чувствует, что тело не сможет напрячься и кидаться исправлять этот кошмар. Сейчас он в кабинете решил выбрать путь спокойного наблюдения, ‑ что происходит, то происходит, а там, видно будет … И так он лишь  с неким отстранённым интересом следил за тем, как вокруг Скелетов подростки крутились, словно на чёртовом колесе, только очень скоростном, и смеялись через каждую секунду, что‑то оживлённо обсуждали, и пытались прикоснуться к этим металлам в крутых джинсах и футболках так, будто столкнулись с ожившими легендами. А потом, тишину кабинета Козловского нарушил лёгкий, почти призрачный звук шагов Екатерины Гусевой. Она вошла осторожно и остановилась в дверях, позволяя себе короткую театральную паузу. Козловский вздрогнул всей спиной, когда почувствовал её присутствие, ‑ настолько глубоко он погрузился в свои мысли, что не заметил её появления. – Семён Козловский… – голос Гусевой прозвучал мягко, она вздохнула нарочито драматично, слегка приподняв брови. На её лице не было ни тени тревоги, но Гусева мастерски изобразила озабоченность, ‑ словно школа балансирует на грани катастрофы, и она это понимает. Козловский бросил на неё короткий, оценивающий взгляд – он слишком хорошо знал этот её приём. – Ну что делать‑то будем? – спросила Гусева, не скрывая иронии. Вопрос повис в воздухе, как вызов. Козловский моргнул, будто очнулся от сна, и ответил с нарочитой небрежностью: – С чем? Этот вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Гусева не смогла сдержать лёгкой усмешки. Но она быстро вернула серьёзность на лицо и с лёгким нажимом произнесла: – Как с чем? Со Скелетами… И тут Козловский пожал плечами, будто речь шла о чём‑то совершенно незначительном. И его голос зазвучал лениво, почти сонно: – А что делать… Пусть играются, пока учёный наш, Иван Иваныч, не выздоровит. В этом ответе читалась вся философия директора: пустить ситуацию на самотёк, дождаться, пока «всё само рассосётся». Гусева едва заметно закатила глаза. Затем Козловский уже всем телом повернулся к ней, и очень медленно, и в его взгляде промелькнула искорка иронии. Он произнёс, чуть приподняв уголки губ: – Ну что, теперь Скелетов вам поручаю. Ради бога, проследите. В этих словах было намного больше, чем просто делегирование полномочий. Тонкий взгляд Козловского, его полу‑хитрые глаза, словно рассказали сейчас целую историю: о том, как Гусева всегда защищала детей, как мягко смягчала его строгость, как умела находить подход даже к самым неуправляемым. Сейчас он словно говорил без слов: «Кому, как ни тебе, стать для них своего рода школьным родителем?» Гусева восприняла этот намёк с удивительной лёгкостью. Её лицо озарила тёплая, почти заговорщическая улыбка. Она выдержала короткую паузу, словно взвешивала ответственность, а затем просто ответила: – Ну конечно. С этими словами она развернулась и вышла из кабинета, оставив Козловского наедине с его мыслями. Но в её походке не было ни тени сомнений – напротив, она с таким удовольствием вышла из кабинета, что казалось, выглядела почти счастливой, будто получила не поручение, а долгожданный подарок. *** В то же самое время, Кирилл, уже снимал рабочий белый халат. Сейчас, он будто видел перед собой картину, известную только ему одному. Двигаясь, немного поспешно, он ни на секунду не отрывался от неё, ‑ слишком много радости, гордости и удовлетворения было в этой, слегка туманной, но очень яркой, светлой картине, которую он удерживал перед глазами. А коллеги Антон и Алла, находясь за своими столами, уже обменивались короткими взглядами, уловив эту необычную отрешённость Кирилла, который уже суетился недалеко от них. – Кирилл, уходишь уже? Или?.. – голос Антона прозвучал так, будто он пытался вернуть друга в реальность. – Нет‑нет, я в магазин, – ответил Кирилл, просто отмахнувшись, найдя предлог. И он, стараясь сохранять непринуждённый, бытовой вид, вышел из института, и с таким же обычным видом двинулся в сторону школы имени Пушкина. Но по пути он почему‑то постоянно следил внимательно вокруг, сохраняя себя на чеку, будто не хотел, чтобы его кто‑то заметил. Его состояние было слишком далеко от его искуственного, будничного вида, которого он пытался придерживаться. Осторожными шагами он приближался к зданию школы, ‑ пройти ему пришлось немного, ведь школа была совсем рядом, вплотную, но из‑за постоянных остановок и проверок, не видит ли его никто, этот поход показался ему долгим. И с приближением к школе он всё больше замедлял шаг. И теперь, точь‑в‑точь как разведчик, он старался держаться в тени. Остановился он на безопасном расстоянии. Рядом его привлекла тонкая завеса листвы, и сейчас она чудно пахла, и словно сама звала Кирилла к себе, говоря – «давай ко мне, отсюда лучший вид». И Кирилл притаился там, и немного согнулся, напоминая леопарда, который выслеживает оленя, но только ничего хищного в нём не чувствовалось, а только нежность. И потом, лёгкая улыбка, которая была на лице, стала ещё шире, ‑ она стала почти детской, и очень искренней. Перед ним развернулась картина, превосходящая все ожидания. Скелеты, ‑ существа, творения его отца, которых он с таким риском для себя выпустил на свободу, ‑ оказались в самом эпицентре обожания. Вокруг них прыгали ни просто школьники, а образовывался какой‑то энергетический сгусток того принятия, того одобрения, которого те жаждали каждой частью своего металла. Кирилл чуть раздвинул оранжевую листву, ‑ нет, золотую листву, ‑ сделав рукой ласковое движение, словно просил у листьев чуть подвинуться, ‑ и всё ещё не желая никому попадаться на глаза. И теперь он созерцал картину, весь поражённый трансформацией привычной обстановки. В груди разливалось тёплое чувство облегчения, ‑ только что огромный камень растворился где‑то там, в душе. И гордость за свой смелый шаг сейчас смешивалась с изумлением от того, как реальность ответила ему. «Я действительно дал им свободу… новую жизнь…» – закрепилось осознание глубоко в нём. И в эти минуты, Кирилл ни на секунду не усомнился в правильности своего решения.