Ожившие по ошибке

Как заведённая карусель, учителя носились к кабинету директора, один за другим, одна за другой, и так, будто сам Козловский был виновником этого безумного побега. А Козловский никак не мог усидеть за своим массивным столом, и с каждой секундой его лицо всё сильнее заливалось фирменным его багрянцем ярости. – Куда побежали‑то?! – громовым голосом взревел Козловский, ударив кулаком по столу. – А чёрт его знает… – ответила одна из учительниц, нервно поправляя очки. – Орали про какой‑то «МакДак»… – Тут недалеко этот… Макдональдс… – вставил другой учитель, осторожно заглядывая в лицо директора, будто ожидая молнии. – Знаю, знаю! – рявкнул Козловский и вскочив со стула. – Куда ещё?! Конечно, в этот проклятый Макдональдс! И весь на нервах, не зная куда себя деть, директор вытолкнул сам себя из кабинета, и в коридоре его глаза поймали перепуганного Прыщавого, и директор угрожающе надвинулся на охранника и повис над ним, как над главным виновником; тот, предчувствуя бурю, загнал себя в угол изо всех сил, и лишь осторожно пролепетал: – Они… они бы по мне пробежали… – А, хорошо бы! – выпалил Козловский. И тут же, пытаясь спрятаться от собственного гнева, резко развернулся и снова ворвался в кабинет. В следующие минуты Козловский кружил по кабинету и представлял себе устрашающий звонок из Министерства. Взгляд директора то и дело цеплялся за портрет Пушкина, будто искал у классика совета. Но Пушкин молчал. Ещё пару кругов и мрачного танца с отбиванием такта ботинком по паркету, и нервы Козловского не выдержали. Он резко остановился и прогремел: – Ну сейчас я им устрою! В этот момент в кабинет вошла завуч, она остановилась на пороге, ожидая от директора каких‑то решений. – Посидите здесь, – бросил Козловский, и вылетел из кабинета с такой скоростью, что чуть не сбил завуча с ног. Женщина проводила его удивлённым взглядом, ‑ «Он что, всерьёз собрался гоняться за подростками по городу?» И вот – словно маленький, круглый, пылающий колобок – директор вылетел из школы. Он даже не удосужился схватить пиджак, только белая рубашка и галстук, и Козловский помчался к машине, бормоча под нос угрозы. Он завёл машину так, будто собирался не просто ехать, а штурмовать крепость. На мгновение директор обратил внимание на чересчур солнечную погоду; лучи солнца издевательски играли на асфальте, будто насмехаясь над его гневом, и будто пытаясь успокоить его … Но нетушки, это не могло смягчить его ярость, ‑ ни солнце, ни подростки, ни Макдональдс, ‑ его окончательно довели. Козловский чувствовал, что всё это – часть какого‑то заговора, и который он намерен разрушить любой ценой. И он напористо и торопливо вдавил педаль газа и поехал, нервно барабаня пальцами по рулю. И теперь, пока он мчался к тому ближайшему Макдональдсу, в голове уже разыгрывался целый спектакль: вот он входит в заведение, решительно проходит к центру этого обеденного зала, и оглушает весь этот чёртов праздник своим голосом: «А ну, марш в школу!». Эта воображаемая картина доставляла сейчас Козловскому настоящее ублаготворение, и он ясно рисовал себе то, как подростки испуганно, с проигравшим видом переглядываются, и как их щёки заливаются классическим румянцем от стыда. «Да, они ещё узнают, что за ними пришёл не просто директор, а сама школа!». И при этом Козловский чуть‑чуть тревожился, ‑ «а вдруг они не в самом этом ресторане? Вдруг носятся снаружи и вокруг этого Макдональдса? Тогда придётся орать на всю улицу?». И внезапно, Семён вырвался из своих картинок в голове, ‑ мысли улетучились. Глаза поймали сияющую, золотую букву «М», которая будто ослепляла Козловского золотым лучом. Директор начал тормозить, и почему‑то в лёгком сначала замешательстве, с хаотичными, почти неосознанным движениями рук, будто там висела не арка, а какой‑то неопознанный объект. Что‑то неожиданно вмешалось в его бурную внутреннюю драму и немного выбила почву из‑под ног. Тот солнечный луч, он отразился от золотой арки и ударил ему в глаза, и Семён медленно остановил машину. В следующий момент, перед Козловским, кроме арки, раскрылось небо: небо бескрайнее, ослепительно синее, и оно не было где‑то там, вдали, нет, оно было здесь, прямо перед глазами; оно огромное, манящее, словно приглашает забыть обо всём и просто улететь. Козловский вышел из машины. Порыв ветра ударил в лицо, взметнул галстук, заставил рубашку заиграть, как парус. Директор замер так, будто впервые за долгое время по‑настоящему ощущая жизнь; воздух ощущался теперь не давящим на его коже, а наполненным светом, движением, свободой. И тут уши Семёна уловили шум где‑то там; это был смех, очень весёлый и беззаботный, и доносился из «Макдональдса», и этот звук разорвал хрупкую магию момента, но не смог полностью вернуть Козловского к реальности. Козловский с трудом оторвал взгляд от золотой арки, от светло‑голубого неба и от солнечного луча, который, казалось, специально дразнил его, танцуя на границе зрения; луч будто целовал его в лицо – то самое лицо, которое всего пять минут назад пылало от злости. И послышались сигналы автомобилей; они сейчас раздавались где‑то далеко, как тревожные крики чаек. «ты чего встал?» ‑ уже орал кто‑то из окошка, но Козловский уже не слышал. Он стоял прямо, как монумент, такой непоколебимый, будто застывший во времени, и казалось, его душа уже унеслась туда ‑ вдаль, оставив тело сторожить этот странный рубеж между реальностью и видением. А потом, взгляд Козловского приковал пруд: это была прекрасная зеркальная гладь, в которой отражался золотой силуэт «Макдональдса»; и солнечный луч, теперь скользнувший по воде, превратил это отражение в ослепительную вспышку, ‑ и тогда время растворилось. В тот самый миг, когда отражение «Макдональдса» дрогнуло, перед глазами Козловского возникло нечто, что Козловский ни сразу осознал: это был ‑ гигантский зелёный Дуб! Да‑да, это был огромный массивный ствол, держащий на себе густую крону, и теперь листья, как резные изумруды, играли на том ослепляющем солнце, создавая кружевную тень. Это же невозможно: что это, игра уставшего разума или дверь в иной мир? Тело директора наполнилось невесомостью, будто он вдруг утратил связь с гравитацией, и наступила лёгкость, ‑ невероятная лёгкость от пронзительной гармонии этого видения. Макдональдс исчез, остался только Дуб. И всё ещё уши Козловского улавливали смех и весёлые возгласы. Он узнавал голоса своих учеников и Скелетов. Они кружили где‑то возле «Макдональдса». Но теперь, для директора эта суматоха превратилась в волшебный хоровод у подножия дуба. Их отражения плясали на поверхности пруда, а шум города теперь будто слился с ними в единую симфонию. А потом у Козловского дрогнул глаз: чья‑то влажная ступня пересекла всю картину: «это что, огромная нога, больше самого „Макдональдса“?». Но нет! Это была всего лишь ножка Вики, фанатки «Тату», которая сейчас была без подруги, и решила помочить ноги в пруду; она наслаждалась моментом. А видение Козловского не рассеивалось, а более того, трансформировалось, и Вика в своём школьном наряде плавно превратилась в русалку; да, настоящую русалку, с длинными струящимися волосами и загадочной улыбкой; теперь она уже не сидела у пруда, а словно висела и нежилась где‑то на ветвях зелёного дуба, ‑ будто парила в них. Сам же пруд превратился в легендарное Лукоморье! Реальность уже полностью теряла свои границы, и Козловский уже ни на шутку закружился, но чудом сохраняя равновесие, и будучи в этом водовороте образов, он не сопротивлялся, пока ощущения становились всё более яркими, почти осязаемыми. Затем он рискнул и оторвал взгляд от пруда, в котором созерцал отражение «Макдональдса» и Вики, и поднял глаза; и тогда он увидел полную картину. У огромного, прекрасного зелёного дуба творилось нечто невероятное: там ветви шептались между собой, и листья переливались всеми оттенками изумруда, а в кроне мелькали тени, и не просто птицы, а сказочные существа, словно охраняющие этот волшебный мир. И время окончательно растворилось, позволяя Козловскому впитывать каждую деталь этого чуда. Теперь он стоял на грани двух реальностей, не в силах, и не желая, вернуться в привычный мир. Здесь, в этом мгновении, всё обретало смысл: смех учеников, солнечный свет, рябь на воде, ‑ всё становилось частью великой сказки, в которой каждый мог найти своё место, и даже строгий директор школы. Перед Козловским развернулась дикая, но удивительно гармоничная картина: там леший бродил у дуба зелёного, и избушка на курьих ножках стояла без окон и дверей, а тридцать витязей прекрасных чредой из ясных вод выходили… Директор не нашёл в себе сил даже тряхнуть головой, чтобы развеять наваждение, и напротив, дрожь пробегала по его телу, словно электрический разряд, настолько завораживающим был этот хаос. Всё здесь существовало в удивительном единстве, ни одна деталь не мешала другой, а лишь дополняла, создавая цельную картину, и Козловский чувствовал, как его внутренняя суть рвётся туда, вперёд, желая окунуться в этот волшебный мир и стать его частью. Взору директора уже открывалась целая повесть, где в темнице тужит царевна, а бурый волк верно служит ей; где ступа с Бабою Ягой, бредёт сама с собой, растворяясь в дымке сказочного тумана. ‑ Ай да Семён, ай да сукин сын! – послышалось в ушах Козловского, словно кто‑то невидимый восхитился его несопротивляемости в этот невероятный миг, ‑ в эту секунду, которую Козловский растянул, и тем самым будто открыл себе дверь в вечность. Да, вот оно, ‑ «У лукоморья дуб зелёный», ‑ прежние размышления Козловского! Или же – «У пруда Макдональдс жёлтый». И вдруг случилось прикосновение: что‑то мягкое, тёплое и пушистое скользнуло по плечу Козловского; оно обвило его шею, словно лаская. Это был Кот учёный; мифический зверёк кружил вокруг директора, будто убаюкивая его. И когда ласковый хвост кота скользнул по рубашке Козловского, то директор сильно вздрогнул от неожиданности и подпрыгнул на месте, и … Тогда, вместо пушистого Кота учёного, он заметил чью‑то руку, грубо расшатывающую его плечо. Обернувшись, Козловский столкнулся с разъярённым лицом мужчины, видимо армянской национальности, который с агрессивным возмущением в голосе прокричал: – Ты чего встал как пень? Смотри, дорогу закрыл, Ара! Козловский, на вид словно очнувшийся от глубокого сна, бросился к машине. Движения были резкими, почти автоматическими: он быстро завёл автомобиль, чуть поехал и припарковал его где‑то подальше от пруда, освобождая путь машинам, которые сигналили уже несколько минут. Затем, откинувшись на спинку сиденья, Козловский попытался отдышаться. Но даже с закрытыми глазами он всё ещё видел перед собой тот волшебный мир. Его разум отказывался отпускать видение… Когда же директор наконец открыл глаза, заморгал и вновь уставился туда, в сторону волшебства, то увидел, что сказка рассеялась, как утренний туман. Перед ним вновь предстала реальность: вместо величественного дуба, он увидел привычный «Макдональдс» у пруда; вместо русалки, сидящей на ветвях, теперь школьница Вика, беспечно сунувшая ноги в воду и наслаждающаяся тёплым солнцем; вместо тридцати витязей ‑ подростки, довольные и сытые, вышагивающие из Макдональдса; вместо лешего – старый бездомный алкоголик, который еле передвигается, жадно поглядывая в сторону заведения; вместо Бабы‑яги – старуха‑пенсионерка, на ходу, злобно подсчитывающая последние копейки, и презрительно бросающая взгляды на «Макдональдс», бормоча проклятия себе под нос. И избушка на курьих ножках теперь превратилась в небольшой гаражик для автомойки; а темница с царевной обернулась скромным жилым домом, где красавица со скучающим видом, прислонившись на подоконник, глядит из окна, а рядом с ней высунулась голова домашней собаки. Последним, что заметил Козловский, была весёлая суета у пруда: там Скелеты, хохоча, бежали к воде, а за ними мчались Борис Макаров и Вова Савельев, и в следующий миг все они с громким смехом прыгнули и врезались в зеркало пруда, взметнув фонтан брызг. Козловский медленно завёл машину. Движения его были осторожными, почти бережными, будто он боялся потревожить остатки волшебного сна. Он аккуратно развернул автомобиль и поехал обратно.