Ожившие по ошибке

Уже несколько дней маленькая Ксения Петрова прыгала по дому и пела – «Скелетик Я»; песня Скелета‑Дмитрия так и жужжала в ушах, и она чуть не свела с ума и отца, и мать. Хотя отец в какой‑то момент странно загорелся, глядя на прыгающую Ксюшу. И сегодня днём, он стоял у окна собственной квартиры и возбуждённо тряс ногой, будто пытался стряхнуть с себя невидимую тяжесть; слышен был шёпот, он разговаривал сам с собой, явно нервничал, в глазах читалась постоянная тихая внутренняя борьба, будто он решал сложнейшую задачу и путался в лабиринте своих мыслей; похоже, на кону стояло нечто важное. А рядом, словно маленький ураган, крутилась Ксюша. Она прыгала, смеялась, излучала неукротимую энергию, и своим чистым и звонким голоском так и пела: – Скелетик я, нет я, нет он, нет я! Да уж, эта песенка захватила её полностью. Олегу было сложно сосредоточиться, и он морщился: – Ксюша, уймись ради Бога! Но Ксюша, будто назло, только усилила громкость, её голосок взметнулся к потолку, эхом отскочил от стен и обрушился на отца новой волной: – Скееелллеетттииккк Я! – Ксюша, уймись! – громче рявкнул Олег, теряя терпение. Но девочка была неудержима; она всё ещё витала в атмосфере того волшебного дня в актовом зале, и теперь, в этот спокойный выходной, она не могла сдержать восторга, и прыгая по комнате, она старательно перевоплощалась в Скелета‑Дмитрия и у неё довольно смешновато выходило копировать его движения. У Олега начала кружиться голова, и он уже набрал в рот воздуха, что заткнуть её очень строгим тоном, и в этот момент Ксюша прервала свой концерт и выкрикнула: – Пап, ты знаешь, как Дима круто пел! «Скелетик – я!» Олег резко обернулся, но тут чуть призадумался, и кажется о чём‑то приятном и для себя удивительном; а потом в его глазах мелькнула гордая искра: – Ксюш, а знаешь что? Это я их так назвал: Скелетиками. Слово «Скелетик» вообще‑то моя идея. Ксюша скептически приподняла бровь: – Ага, ну да… Но пап, ты же их даже не видел! – Видел‑видел! – с довольным видом сказал Олег. – Этот твой Скелетик как‑то поливал свою ногу из шланга прямо передо мной. Я просто проходил мимо, возле школы. – Чё, реально? – глаза Ксюши загорелись интересом. – Ну ладно… Скелетик, нет я, нет он, нет я… – Ксюша, хватит петь! – снова оборвал её Олег, устало потирая переносицу. – Пап, а в ВДНХ когда идём? – вдруг вспомнила Ксюша о главном и с надеждой в голосе спросила, и сильный огонёк предвкушения зажёгся в глазках: аттракционы, смех, сладкая вата… Но отец, который так и прилип к окну, будто на ней вся его судьба, быстро развеял эту надежду: – Никаких ВДНХ сегодня. – Ну пааааппп… Олег тяжело вздохнул, подошёл к дочери и взял её за плечи. Его взгляд стал серьёзным, почти тревожным, будто он готовился сообщить ей важную тайну. – Ксюша, – произнёс он строго. – Сейчас придёт дядя Абрамович. Веди себя тихо, ясно? Девочка нахмурилась, но кивнула, и папа вернулся к окну. Вскоре, поза Олега заметно изменилась; плечи расправились, взгляд стал почему‑то острым, почти хищным, а глаза как‑то азартно заблестели; он стал выглядеть так, будто готовился к сражению, всматриваясь из окна куда‑то в угол двора. И там, из‑за угла двора медленно вырисовывалась фигура: это была фигура довольно массивная, округлая, словно мягкий шар; это был пухлый мужчина в очках, со строгим потрфелем в руках; его звали Моисей Абрамович. Он неспешно продвигался по двору; в пухлых пальцах он держал листок бумаги с адресом дома Олега. Его взгляд, холодный и расчётливый, скользил по двору, как‑то холодно оценивая каждый камень, каждую травинку. Для него этот двор был лишь лабиринтом, который нужно преодолеть, не привлекая внимания, и он так и шёл, будто попал в параллельный мирок, совсем не достойный его. Неподалёку неторопливо прогуливалась женщина с детской коляской; она не спешила, разговаривала по телефону, наслаждалась моментом. Но Моисей лишь мельком взглянул на неё, и его лицо исказила гримаса недовольства. «Как она может здесь ходить, будто ей это место по душе?» – казалось, читалось в его взгляде. Он ускорил шаг, устремился как можно скорее исчезнуть из этого чуждого пространства. Олег наблюдал за ним из окна, и когда Моисей, наконец, нашёл нужный подъезд, Олег удовлетворённо протёр руки, и так, будто предвкушая начало какой‑то важной игры. И он бросил через плечо короткую фразу: – Ксюш, ты там с мамой не шуми, хорошо? Голос его звучал напряжённо, будто он уже мысленно перенесся в грядущую бурю. Ксюша скромненько кивнула, не понимая причин этой внезапной серьёзности, и чуть зажалась всем телом, насторожилась, ‑ а Олег уже мчался к двери так, будто за ним действительно сейчас гналась сама судьба. Раздался звонок! Олег рванул дверь, и на пороге возник он – круглый, словно лунная полнота, Моисей Абрамович. Его надежда. Его шанс. Его… испытание. – Сколько зим? – Моисей расплылся в улыбке, раскинув руки, будто собирался заключить весь мир в объятия. Объятия были краткими, и несколько обменов шутками, и они уже устремились в комнату, оставив Ксюшу на пороге тайны. Девочка прижалась ухом к стене; теперь она ловила обрывки разговора, и для неё это были словно радиосигналы из другого измерения; слова для неё сливались в неразборчивый гул. А мать Ксюши, между тем, совсем не заметила гостя, она была погружена в свой собственный мир: третий час она обсуждала с подругой нюансы маникюра, будто это было важнейшее событие столетия. Вскоре комната, где засели Олег и Моисей, превратилась для Ксении в какой‑то театр абсурда, в лабораторию сверхнапряжения, где смешивались страх и надежда, ярость и ожидание; и девочка, затаив дыхание, наблюдала за этой драмой сквозь щелку двери. Моисей устроился у домашнего телефона, будто рыцарь у трона, и три мобильных телефона лежали рядом, как оружие наготове. «Зачем ему столько?» – крутилось в голове Ксюши. Но истинное зрелище вскоре начало разворачиваться с отцом. Олег уже метался по комнате, как зверь в клетке: он то резко вскакивал, будто апокалипсис должен был наступить в следующую секунду, то бессильно падал на стул, будто только что преодолел марафонскую дистанцию, то застывал, весь напряжённый, как натянутая струна. «Что это с папой?» – не понимала Ксюша; она никогда не видела его таким; он будто балансировал на краю пропасти, где каждый шаг мог стать роковым. Моисей же напоминал бешенного дирижёра: короткий разговор по мобильному, затем бросок телефона на стол, будто это был ядовитый змей; потом мгновенный переход на домашний аппарат – резкие фразы; потом снова мобильный – и снова взрыв эмоций. Ксюша чувствовала: происходит что‑то важное, смертельно важное. Но что? Почему отец так волнуется, буквально дрожит, когда Моисей говорит по телефону? Почему лицо гостя искажается гневом каждый раз, когда он завершает разговор, швыряя аппарат, как ненужную вещь? Почему папа скрестит руки и начинает трясти ногой, словно пытаясь унять внутреннюю бурю, всякий раз, когда Моисей вступает в диалог? Да, здесь, наверно, решается чья‑то судьба. Но чья? И какой ценой? Ксюша поняла одно – сегодня её дом стал ареной битвы, где ставки выше, чем кажется на первый взгляд. Два часа всё тянулись, и Ксюша, не в силах больше выносить этого представления в комнате, пошла к выходу, и тихонько открыла дверь и вышла. Спускаясь по лестнице во двор, она поразилась: впервые за долгое время никто в доме не поинтересовался, куда она идёт! Обычно мама или папа минимум дважды, а то и трижды переспросили бы, проследили бы взглядом так, будто она могла исчезнуть в воздухе. А сейчас – абсолютная тишина, ни одного вопроса, ни одного обеспокоенного взгляда. Во дворе девочка кружила вокруг дома. Она прошагала по знаковым маршрутам детства: мимо песочницы, где когда‑то строила замки, потом вдоль ржавой качели, что скрипела даже от лёгкого ветерка, потом мимо заброшенного баскетбольного кольца. Но двор сегодня оказался пустым ‑ ни мальчишек из соседнего подъезда, ни девчонок, ни одного знакомого лица. Двор показался ей настолько пустым, что Ксюша и головы по сторонам поднимать лишний раз не хотела, ‑ под ногами у неё кажется жизни ощущалось побольше. И так она тихонько и монотонно навела там круги, почувствовав себя каким‑то призраком, ‑ словно это место, как памятник для воспоминания какой‑то далёкой жизни. И через полчаса Ксюша, слегка озябнув, зашагала домой. На лестницах её одолевало любопытство: что же там происходит? Чем закончился этот странный поединок между папой и пухлым дядей Моисеем? Зайдя домой, она осторожно, словно разведчик, приоткрыла дверь в комнату, и тут поразилась зрелищем. Перед ней развернулся настоящий спектакль триумфа! Моисей буквально взмыл со стула, будто его подбросила невидимая пружина; его рука метнулась к руке папы, и последовало классическое и мощное ‑ «дай пять». Затем папа начал методично бить рукой по домашнему телефону, и его лицо сияло, будто он одолел великого врага. – Да, да! Хорош! – теребил Олег с торжеством конкистадора, завоевавшего новый мир. Кульминация наступила, когда папа плюхнулся на стул, взметнул руки вверх – точь‑в‑точь как спортсмены на финише – и проревел: – Это ГОЛ! Это ГОЛ! И комната наполнилась атмосферой победы. Моисей, уже раскрасневшийся и вспотевший, выглядел как боксёр после тяжёлого раунда. Олег распахнул окно настежь, впуская прохладный воздух и уличный шум, будто смывая следы битвы. Тогда Ксюша, убедившись, что война окончена, решилась показаться. – Кссююшенька, иди сюда! – голос папы чуть ли не прогремел, как фанфары. Девочка бросилась к нему, и Олег, подхватив её, усадил на колени. – Милая, послушай… – начал он, и его голос стал вдруг мягким. – Эти Скелетики … В какое время они выходят из школы? Ты сможешь показать их дяде Моисею? Ксюша растерянно огляделась; улыбка Моисея показалась ей слишком широкой, а взгляд папы слишком уверенным. – Пап, ну на перемене, – протянула она. – А зачем тебе? – Ксюш, передай Скелетикам важную новость. Они скоро станут звёздами! Мы снимем их в рекламе. Пусть заучат свою песенку вчетвером. Через пару дней мы с дядей Моисеем заберём их из школы. Ненадолго, не пугайся. Я всё им объясню во дворе. Ксюша повесила голову, и потом как‑то виновато подняла глаза и спросила: – Пап, а если они не захотят? Олег расхохотался, будто услышал самую смешную шутку в мире, и разделил этот смех с Моисеем, ‑ тот тоже хорошенько расхохотался услышанной глупости. – Захотят‑захотят! – пояснил Олег. ‑ Как это не захотят? Песенка же тебе так понравилась, а теперь представь вся страна услышит этот хит! Представь: они станут настоящими звёздами! – Пап, но они же… они же как бы принадлежат Иван Иванычу … Надо спросить разрешения … – Спросим‑спросим, – заверил её Олег, махнув рукой. – Ты об этом не переживай. Просто передай Скелетам мои слова. Пусть готовят текст песенки на четверых. – Ну ладно, – вздохнула Ксюша. И когда Моисей Абрамович, с уставшим, но удовлетворённым и победным видом, направился к выходу, там у двери, он обернулся и засияв как новогодний шар, и при этом чуть устрашающий своими густыми бровями в этот момент, бросил Олегу: – Ух, процентики… Какие это будут процентики! Вот так делают бизнес! *** Волнение охватило Скелетов, словно электрический разряд, и их металлические кости затряслись в предвкушении, когда Ксения Петрова бросила им фразу, будто зажгла сигнальный факел: – Хотите быть звёздами? Ксюша сама едва понимала, что происходит, ведь папа обрисовал ситуацию лишь набросками, ‑ но сейчас, важно было передать слова и увидеть реакцию. А реакция был та ещё … – Да, да! Круть! – грянул хор голосов. Скелеты подпрыгивали, и начиналась механическая буря от одного только слова – Звезда! И Ксения, твёрдо следуя инструкциям папы, обратилась к Скелету‑Дмитрию: – Нужно переработать твою песню, но только теперь она должна звучать вчетвером. ‑ Без проблем. Засекай время. – весело сказал Скелет‑Дмитрий. И Скелеты уже кружились: Слава! Настоящая слава! Их имена прогремят на всю страну! О, как это было головокружительно! Скелет‑Татьяна носилась вокруг Дмитрия, как комета вокруг звезды, то и дело тыкая его металлическим пальчиком в плечо: – Дим, напиши! А, напиши же! А Скелет‑Дмитрий не мог сосредоточиться из‑за её постоянных тычков и бросал в ответ: – Да напишу, блин! Угомонись! Но идиллию нарушила одна упрямая преграда: Кирилл. Вечером, он сидел в углу лаборатории, скрестив ноги, и наблюдал за суетой с ледяным спокойствием. Его ответ прозвучал, как холодный душ: – Нет. Пока я не узнаю, что да как, никаких песенок. В этот момент Скелет‑Татьяна чуть не расплакалась; её металлические щёки будто дрожали от обиды, и она бросилась к Кириллу, размахивая руками: – Ксюша говорит, просто надо спеть, и всё! Но Кирилл даже не шелохнулся. – Танюш, я сказал – нет. Сначала я поговорю с Ксюшей и с её отцом. Только тогда можно о чём‑то думать. Скелет‑Татьяна взорвалась: – Я приведу сюда Ксюшу, блин! Кирилл спокойно ответил на этот с нарочитой серьёзностью, будто наставник, читающий нотацию нерадивому ученику: – Приведи! И после недолгой паузы, в его голосе проскользнула ирония: – Бизнесмены нашлись тут, видите ли. Хотят на наших трудах кошельки потолще сделать. Кошельки‑то их постоянно беспокоят. Но Скелеты даже не обратили внимания на рассуждения Кирилла. Они уже там, у себя в воображении, видели себя на вершине славы, представляли вспышки камер и аплодисменты. «Да, – билась в их черепах мысль, – только бы познакомить Кирилла с Ксюшей, и всё будет тип‑топ!» А Скелет‑Дмитрий не спорил, его металлические пальцы уже летали над листом и программировали код для звёздного рэпа. Он был абсолютно уверен: эти строки услышат по всей стране, и история их триумфа только начинается! *** И вот, стоит большая перемена, денёк пасмурный и ветреный. Скелеты здесь, во дворе, они мечутся по школьному двору, и время от времени останавливаются, бросая взволнованные взгляды из‑под пустых глазниц. Рядом с ними стоит Ксения Петрова, вся в ожидании, её глаза ищут что‑то в окрестностях. Скелет‑Юлия стоит дальше всех, гладя свою Черепаху‑Скелета. Олег уже настоял на том, чтобы Черепаху взяли с собой. Как только Ксюша упомянула о металлической Черепахе, глаза Олега загорелись особым блеском. «Супер, пусть берут собой!» – воскликнул он с энтузиазмом. Ну чтож, песенка на четверых ‑ уже готова. Скелет‑Дмитрий склонил голову над листком бумаги, а металлический палец застыл в воздухе, словно антенна, улавливающая нужную тональность. Он без устали повторяет строчки. Среди Скелетов, особенно нервничает Скелет‑Татьяна. Она дала Кириллу обещание: прийти в лабораторную вместе с Ксюшей и всё обсудить. Но из‑за страха она не пошла на это. «А вдруг Кирилл откажет? Что тогда?»  Надо просто спеть этот рэп… Кирилл даже не узнает… Из школы отпустят – ведь их „забрали“, это же уважительная причина! А когда песенка прозвучит по телевизору, пусть Кирилл сердится сколько угодно… Будет уже поздно!» И эти мысли крутятся в её черепной коробке, пока внезапно Ксюша не прерывает этот внутренний монолог: – Вон он, папа пришёл! Ксюша указывает пальцем на дерево неподалёку. Через густую листву проглядывают два лица: одно для Скелетов уже знакомое, ‑ это Олег, отец Ксюши; другое – чуждое, пухлое, ‑ это Моисей Абрамович. Оба мужчины почему‑то в чёрных очках – довольно нелепая деталь в этот пасмурный день. Они присели почти на корточки, внимательно наблюдая за Скелетами сквозь ветви. А ведь Кирилл точно так же следил за Скелетами через листву, но тогда день был солнечным, а мотивы совершенно другими… Скелеты стоят немного в нелепых позах. Что делать? Подойти? Или может остаться на месте и заставить их сделать первый шаг? Но Олег уже издаёт свист, а затем легонько шевелит рукой, и Ксюша улавливает сигнал. – Идём, папа зовёт! Скелеты переглядываются, будто спрашивая друг у друга разрешения. Скелет‑Юлия на мгновение крепко прижала к себе Черепаху‑Скелета, словно ища в ней опору, а потом громко предложила: – А может, училок предупредить? ‑ Да не … ‑ бросил Скелет‑Георгий. Но тут Юлия подняла свой взволнованный металлический пальчик, попросив секундочку, а потом в темпе побежала обратно в школу, причём так, будто её кости пытаются спастись. Остальные Скелеты переглянулись и в унисон бросили ей вслед: – Ну ты чего, блин? – Я сейчас! – бросила Юлия через плечо, не сбавляя шага. Как только Юлия оказалась в коридоре школы, она остановила первую же учительницу, ‑ и, к сожалению, ту самую, которая словно была готова сейчас метать молнии, ‑ вся раздражённая, с перекошенным взглядом. – Слушайте, а можно ненадолго уйти … это … в лабораторию? – замялась Скелет‑Юлия, подыскивая предлог, – Нас зовут по важному делу, можно? Учительница ответила равнодушно и автоматически: – Да идите. Юлия чуть расслабилась, но тут же задала следующий вопрос: – А директора можете предупредить? Ну, чтобы был в курсе… И следующая короткая реплика учительницы ударила как пощёчина: – Директор пьёт! Юлия отшатнулась. Теперь ясно, откуда такая раздражённость. – Да‑да, наш Козловский начал пить! – повторила учительница с ядовитой интонацией, резко наклоняясь к глазницам Юлии, словно та сама подсадила директора на водку. – пить начал! Небось, там, в актовом зале, у него белая горячка была, когда скакал как сумасшедший! И сказав это, учительница понеслась дальше, не желая больше видеть Юлию. А Скелет‑Юлия, чуть постояв, медленно пошла к выходу. Снаружи ей уже махали руками, и Юлия ускорила шаг. В последний момент к группе подбежала чуть взволнованная девушка Дарья – фанатка «Тату». – А вы куда? – громко осведомилась она, с недоверием глядя туда, на листву. Но Скелеты не захотели отвечать, и сделали вид, что не заметили и не расслышали её. Дарья срочно обратилась к Юлии, которая оказалась ближе всех: – Слышь, Юль, я того мужика, ну того худого, кажется, знаю. Он нам с Викой предлагал сняться в рекламе для йогуртов – ну, точнее, не предлагал, а так, просто пошутил, что типа возьмёт… И действительно, она узнала мужчину с журнальным лоском, который сейчас старался не привлекать внимания, спрятавшись за тёмными очками. – Ага … ну …  нам пора, потом поболтаем, – произнесла Юлия и поспешила к своим. Дарья с той же тревогой провожала их взглядом. Что же касается охранника «Прыщавого», то он всё это время даже не посмотрел в сторону двора. Только в самый последний момент он лениво повернул голову на двор, и тогда успел заметить, как Скелеты садятся в чёрный «Мерседес».