Ожившие по ошибке

Солнечные лучи, как золотые нити, мягким, почти призрачным светом, пробирались сквозь молчаливые сосны и окутывали дощатый стол, старенький диван и самого старца, Ивана Ивановича. Дача наполнялась и утопала в каком‑то неземном спокойствии, и будто наблюдая за угасанием учёного. Лицо Иваныча, теперь уже бледное, как лист бумаги, устремлялось куда‑то вдаль. Он сильно изменился, и не просто похудел, а словно истончился; худоба его стала неестественной. А мысли его парили теперь там, где реальность переплеталась с видениями, а границы между мирами становились зыбкими. И так сидел Иваныч, убаюканный еле слышным шелестом вокруг, и глубоко дыша, всматривался туда, в те сосны, что слегка колыхались при ярком солнце; за ними будто стояла какая‑то бескрайность ‑ пока вдруг, сквозь одну из этих сосен, он не увидел … черепок Скелета‑Юлии. Дыхание Иваныча сбилось, сердце чуть забилось, он лучше вгляделся. Да, это была Юлия, и она махала своей металлической ручкой, будто приглашая в загадочный мир воспоминаний. Казалось, что она только что взобралась на сосну, выглянула из густых ветвей, и теперь сверкает Иванычу своим металлическим личиком. И Юлия машет ни только ручкой, ‑ красный галстук на её шее, подаренный когда‑то Иванычем, также нежно помахивает ему, ‑ помахивает как некий знак, как зов. Затем, из той же сосны, следом за Юлией, показались ещё три черепа. Это были остальные его дети: Татьяна, Георгий и Дмитрий. Теперь они все дружно, вчетвером, выглядывали из той солнечной бескрайности, и как дети, зовущие родителя домой, махали ему, весело покачиваясь вместе с той далёкой сосной. – Танечка, Дмитрий, – тихо произнёс Иваныч, пытаясь потянуться туда всем телом. Но он был слишком физически слаб, чтобы продолжать вглядываться. Он закрыл глаза, сделал глубокий, немного мучительный вдох, словно пытаясь удержать ускользающую реальность, а когда вновь открыл глаза, ‑ видения исчезли. «Показалось», – прошептал Иваныч. И с какой тоской в голосе … как же он скучал по ним! Теперь он не отрывал взгляда от сосны, надеясь, что черепок Юлии вновь появится, а желание полететь туда, к сосне, будто в объятие той бескрайности, становилось почти нестерпимым. А потом, слух старика уловил нечто странное. Какие‑то звуки, тихие, едва различимые, доносились откуда‑то сзади. Иваныч напряг ухо. Было сложно их понять, но любопытство в Иваныче разгорелось. «Вернись к покою, забудь об этих звуках» ‑ подумал сначала Иваныч. Но интерес оказался сильнее. Что‑то в этих звуках не оставило его в покое. С большим усилием, Иваныч медленно приподнялся со старого дивана. Равновесие давалось теперь с трудом, но в руках у него была опорная палка – дар дочери Люды, хотя эту трость Иваныч никак не хотел принимать. Держась за палку, Иваныч вдруг заметил нечто тревожное: кожа его руки стала неестественно бледной, а по ней расползлись чёрные точки. «Откуда они взялись? Их точно не было раньше…» Но внимание Иваныча вновь захватили те звуки. Старик медленно, с трудом двинулся в их сторону, вглядываясь вперёд из‑под очков с такой сосредоточенностью, будто пытался разглядеть не просто картину перед собой, а саму суть бытия. Глаза за стёклами больше не искрились привычным огнём любопытства и жизни, ‑ казалось, из них вытянули ту самую молнию, ту самую искру, что делала Иваныча неутомимым изобретателем. Но при этом, в этих угасающих глазах появилась новая глубина: они стали объёмнее, словно из речки превратились в океан, в них сосредоточилась история жизни, даже при том, что сама жизнь в них всё затухала. Тело Иваныча дрожало, и ходьба превратилась в подвиг; нога неуверенно переступала через другую, рука судорожно сжимала палку, а кисть мелко тряслась, выдавая внутреннюю борьбу между слабостью и настойчивостью. Но старик упрямо шёл вперёд. И вскоре он догадался об источнике звуков: Люда, спешно уезжая из дачи куда‑то по делам, забыла выключить маленький телевизор, стоявший на столе. По мере приближения звук становился всё отчётливее, заполняя пространство странной, почти навязчивой мелодией. Теперь тело старика реагировало само по себе, оно тряслось сильнее, будто узнавая в этих звуках что‑то давно забытое. Там были голоса, и голоса эти с экрана казались одновременно знакомыми и чуждыми. Наконец Иваныч оказался достаточно близко, чтобы разглядеть экран. Картина на нём оказалась хаотичной, почти безумной: яркие цвета били в глаза, объекты мельтешили и кружились в бешенном танце. И вдруг среди этого хаоса он увидел … Юлию. Глаза Иваныча расширились. Рука, до этого дрожащая, вдруг замерла в неподвижности. Рот приоткрылся. Голова непроизвольно наклонилась вперёд, будто пытаясь не приблизиться к экрану, а войти в неё всей головой. Там искрился металлический череп Юлии, и её улыбка взорвалась на этом маленьком экране, как праздничный салют – яркая, ослепительная, но… не настоящая. Это была не улыбка Юлии, это было искажённое отражение, пародия на то, что когда‑то наполняло сердце Иваныча теплом. Иваныч всё так и застыл, не в силах пошевелиться, с заворожённым взглядом не отрываясь от экрана. Он видел свою Юлию, и в то же время не узнавал её. Металлический череп называл себя Стюшей, и издавал странные, быстрые звуки, напевая нелепую молодёжную песенку, а вокруг кружились какие‑то йогурты и творожки. А затем, следом за Юлией, появились и заплясали трое других ‑ Раста, Роник и Декс. И Иваныч почувствовал удар, ‑ это был удар по его кривому носу, удар от жизни, которая словно решила вдруг поиздеваться над стариком; ведь сначала на той сосне появилась настоящая Юлечка, а следом остальные трое, ‑ а теперь, за этим проклятым экраном, вновь первой появилась она, а за ней только остальные. Теперь они кружились перед своим создателем вместе, вчетвером, синхронно двигаясь под ритмичную мелодию. А в самом конце, на экране промелькнуло то, что Иваныч создавал с особой любовью для своей Юлечки, как домашнего питомца для неё, ‑ Черепаха‑Скелет. Игрушка и логотип научно‑исследовательского института, некогда воплощавшая нежность и заботу, а также прозвище от детишек – «Черепаха‑Иваныч», ‑ теперь носило кличку «Черепаха‑Пуля». Она молнией проносилась по экрану, сбивая йогурты и творожки. Тогда палка с тихим, почти незаметным стуком выпала из рук Иваныча, упав на зелёную дачную траву. *** На следующий день, на даче стало чуть прохладней. Солнце уже не светило, вокруг было немного серо, а сосны будто чуть почернели. Иваныч сидел на своём продавленном диване, но уже неспокойно, ‑ маленькие глазки из‑под очков метались по сторонам с какой‑то поспешностью. Вчера он хорошенько получил от дочки Люды несколько словечек, довольно громких, за то, что встал и прошёлся по даче, в итоге выронив палку. Но Люда не знала, что на самом деле Иваныч не решил просто прогуляться, ‑ не знала, что он видел в телевизоре, который она лучше бы не забыла выключать. В порыве гнева на отца Люда не заметила, как выражение лица отца стало к ней холоднее, и потом, когда просила прощения у Иваныча за срыв, объясняя своё переживание, она не заметила той обиды, что не давала отцу смотреть ей в лицо. И до глубокой ночи Иваныч не мог переварить обиду за то, что Люда скрыла от него то произошедшее с его детьми‑Скелетами, ‑ ведь она на связи с Кириллом. Так что же, получается оба они обманывали его? А Кирилл, мало того, может и сам всё это устроил? И мысли эти засели глубоко в Иваныче, окончательно теперь ослабив его тело. Но сейчас, несмотря на изнеможение, Иваныч не сдавался, и продолжал что‑то судорожно выискивать вокруг. И вот – удача! Где‑то там, за углом, но близко к даче, показался мальчик. Он почти топтался на месте: пинал камешки, нахлобучив кепку задом наперёд, и горделиво рассматривая свою модную футболку. Только заметив мальчика, дыхание Иваныча ещё больше участилось, и словно он собрал всю волю в свои уже безжизненные руки, и с большим усилием крикнул: ‑ Ма‑а‑альчи‑и‑ик! Но это был не крик, ‑ это было какое‑то шипенье, почти писклявое. Мальчик и головой не повёл. Иваныч попробовал ещё раз, с новой силой, но снова вышло тихо. И сколько сейчас мольбы было в лице Иваныча, и сколько беспомощности … Но сильное желание добраться до уха мальчика заставила его попробовать ещё раз, но …. Иваныч до того ослабел, что голос его теперь будто еле доносился из глубины живота, будто не достигая связок. Но в этот момент, мальчик, видимо от скукоты, поднял голову и начал озираться вокруг. И тогда он в конце концов заметил старика. Это была такая удача, что глаза Иваныча, которые, казалось, больше никогда не заблестят, теперь заблестели. И он своим слабым, дрожащим, тонким пальцем начал призывать мальчика к себе. Мальчик некоторое время стоял неподвижно – «что это старик пальцем меня к себе зовёт?». И потом всё же зашагал к старику; он пошёл сначала неуверенно, но видя, что старик продолжает настойчиво звать, уже побежал по траве в грязных ботсах. ‑ Дедушка, звал? – бодрым голосом осведомился мальчик, когда прибежал. ‑ Ма‑а‑альчи‑ик. – снова протяжно выдавил из себя Иваныч, но уже губы улыбались, и он звал к себе ещё поближе. Тогда мальчик подошёл очень близко и наклонился. ‑ Мальчик, тебя как зовут? – спросил Иваныч своим писклявым голосом. ‑ Максим … ну Макс! ‑ Максимочка, спешишь куда‑то небось а? – спросил Иваныч. ‑ Ну, вообще‑то да, с ребятами едем в «Космик», ‑ ответил мальчик, а потом закатил глаза и возбуждённо добавил, будто самому себе, и серьёзным тоном. – а потом в Контру, у нас чемпионат. – и на всякий случай пояснил: ‑ Ну это Counter‑Strike 1.6, дед … ‑ Молодец, молодец. – сказал Иваныч. – а просьбу мою одну выполнишь сыночек? ‑ Ну, да, а какую? И тогда бледная рука Ивана Ивановича достала из карманчика пыльных брюк несколько мятых купюр, по пятьдесят рублей. Тонкими, дрожащими, длинными пальцами он протянул последние деньги мальчику, и сказал: ‑ Ты, это самое, когда в городе с ребятами будешь, загляни в магазинчик, и купи творожочек … И тут Иваныч оборвал фразу, будто что‑то вылетело из головы, а потом вспомнил и произнёс: ‑ Творожочек от Скелетиков. Знаешь такие? ‑ А‑а‑а, Скелетики, да. – бодро улыбнулся мальчик, и слегка посмеиваясь. – да, классные там йогурты, но вам наверное творог лучше …. А сколько вам? ‑ Один. – твёрдо произнёс Иваныч. – Один творожок, и денежки оставь себе, сдачу. И издалека уже послышалось, как мальчика зовут к себе. ‑ Хорошо дед. – сказал он. ‑ Ну беги. – махнул рукой Иваныч, и успокоившись, довольными, усталыми глазами, поднял лицо на родные сосны. Вскоре настал вечер, но ещё не темнело. Иваныч не спал, и смотрел туда, где должен был бы появиться мальчик. Людмила, уставшая после суеты в городе, уже спала в дачном домике. Иваныча клонило в сон, но он держался, и продолжал смотреть на дорогу, которая начиналась за дачным зеленистым участком, и заканчивалась перед огромным лесом. И наконец, знакомая фигура мальчика появилась. «Как хорошо, что он рано вернулся, а то нынешняя молодёжь до полу‑ночи развлекается» ‑ вздохнул Иваныч. И мальчик побежал в сторону Иваныча, а глаза старика уже пристально стреляли в руку мальчика, в котором он держал заветный творожок. ‑ Дед, это я. – негромко сказал мальчик; и видно стало по его виду, что наигрался так, что уже глаза плывут. ‑ Привет родной. – тихо запищал Иваныч. ‑ Дед, извини, я перепутал, взял йогурт … ты же творожок хотел …. ‑ Ничего Максимочка, йогурт тоже с удовольствием попробую. Молодчина! И мальчик протянул руку перед глазами старика, и Иваныч увидел на его ладони обещанное. В руке мальчика лежал симпатичный, пластиковый, чёрненький контейнер, с надписью – «СКЕЛЕТИКИ». Иваныч медленно поправил очки, и в этот момент, мальчик заметил, как палец старика трясётся, и насколько руки его всё‑таки слабы, и чуть отвёл йогурт от глаз старика. ‑ Дед, давай открою тебе, или …. Положить на стол? ‑ Сыночек, я есть сейчас не буду, только посмотрю на картиночку эту, интересно‑то, красиво … дай сюда! Но видя состояние старика, мальчик ни стал отдавать йогурт в руки, и протянул его прямо перед длинным, кривым носом: ‑ Дед, вот смотри! И Иваныч, ещё раз поправив очки, внимательно всмотрелся. Тогда он увидел изображение Юлии, ‑ увидел её весёлую улыбку на пластиковой упаковочке, которая показывает какой‑то крутой знак металлическими пальчиками, в модной ярко‑жёлтой маечке, и будто, ни по своей воле, улыбается во всю ширь своего металлического ротика. Губы Иваныча задрожали. Мальчику вдруг показалось, что в глазу старика появилась слезинка. ‑ Юлечка. – выдохнул старик, и уже забыв о том, что мальчик стоит перед ним, громко повторил: – Это же моя Юлечка. И мальчик впал в недоумение, развернул к себе йогурт, быстренько посмотрел и сказал: ‑ Дед, какая Юлечка, это СТЮША. Вот написано даже. ‑ Это моя Юлечка. – повторил Иваныч. ‑ Дед, я знаю Скелетиков, ты путаешь … И тут тонкие пальцы Иваныча вдруг стремительно взметнулись и схватили краешек йогурта. Мальчик перепугался, будто перед ним орёл схватил добычу острыми концами. ‑ Дай сюда, Максимочка … Но Иваныч схватил неудачно, его ногти дёрнули защитную плёнку. ‑ Дед, осторожжноооо. – вырвалось из мальчика. Но рука Иваныча не слушалась, и произошло молниеносное сражение за йогурт, и тогда рука мальчика дрогнула, и йогурт упал на траву. Мальчик вместе с Иванычем застыл, как только йогурт оказался на траве, и поскольку защитная мембрана была сорвана, из него медленно потёк йогурт. Лица мальчика и старика молча опустились. Оба смотрели на то, как йогурт вытекает на траву. ‑ Блиннн … ‑ тихо вырвалось у мальчика. Но голова Иваныча не двигалась. Он смотрел на улыбающееся изображение Юлии, которая теперь смотрела на него снизу, своим сверкающим, новым, но пустым, ни своим черепом, пока йогурт плавно сочился из баночки также, как сочилась жизнь из бледного тела Иваныча.