Цена короны

191 год от Завоевания Эйгона. Простор. Хайгарден. "Великий замок Хайгарден, древняя обитель Тиреллов, взирает на тихие воды могучего Мандера с вершины зелёного холма. Заметный издалека, он, как пишут мейстеры в своих хрониках, “кажется неотъемлемой частью природного пейзажа, и можно даже подумать, будто он вырос там, а не был построен”. Белые стены вздымаются над террасами садов, и на закате, когда солнце золотит известняк, замок и впрямь напоминает огромный цветок, распустившийся на холме. Многие считают Хайгарден прекраснейшим замком Семи Королевств, спорить с этим находят нужным разве что жители Долины, отдавая предпочтение собственному Орлиному Гнезду. И всё же даже они вынуждены признавать: в споре о красоте Хайгарден побеждает хотя бы потому, что не пытается ни с кем состязаться". Так рассказывали о главном доме Простора летописцы. Так описывали мейстеры, чьи перья щедро смазывали жиром похвалы все, что связано с сильными мира сего. Правда, находились и те, кто при упоминании Тиреллов презрительно кривил губы — слишком хорошо все помнили, каким путём этот дом получил свою власть. В год Завоевания, когда драконы Эйгона и его сестёр превратили Пламенное поле в братскую могилу для короля Мерна IX Гарденера и его сыновей, именно стюард Хайгардена, Харлен Тирелл, без единого выстрела из лука и лязга меча вручил ключи от замка завоевателю. В награду за предусмотрительность Эйгон пожаловал ему Хайгарден и власть над всем Простором. Многие до сих пор считали, что розы на зелёном поле пахнут не столько честью, сколько расчётливостью. Именно так учили юного Лео Тирелла рассказывать о величии своего дома. Его отец, Осборн Тирелл, человек, всю жизнь кичившийся победами, к которым сам не имел ни малейшего отношения, любил, поглаживая пышные усы, с упоением повторять эту историю сыну. Сотни раз за долгие годы отрочества Лео выслушивал одно и то же повествование, и сотни раз в его душе не рождалось ничего, кроме скуки. Он не видел в поступке предка ничего впечатляющего. Это было благоразумно — сдаться тому, за чьей спиной маячила огромная туша Балериона, способная превратить любой замок в горстку пепла за один вдох. Глупо умирать ради чужой короны. Отец называл это мудростью. Лео, даже в юности, называл это здравым смыслом. — Милорд. Чуть севший голос сенешаля заставил мужчину вынырнуть из воспоминаний и оторваться от разглаживания корешка книги, которую так любил его покойный отец. “История и лорды Простора”, написанная рукой мейстера Гранла. Тяжёлый том в кожаном переплёте с потускневшим тиснением. Лео перечитывал его уже не первый раз, хотя знал почти наизусть. Когда-нибудь на этих страницах появится и его имя. И возможно, имя того, из-за кого сейчас сенешаль Лорак выглядел менее собранным, чем обычно. Лео лишь взглянул на вошедшего, но сразу вернулся к своему занятию. — Родила? — только и спросил лорд, наконец-то окидывая взглядом свой труд. В голосе не слышалось особой надежды, скорее привычная усталость человека, который давно перестал ждать чуда. Лорак оглядел своего господина. Лорд явно старался выглядеть менее заботливым и заинтересованным, чем был на самом деле, но сенешаль знал его слишком давно, чтобы обманываться напускным равнодушием. — Мейстер Ломис сказал, что начались последние потуги, — доложил Лорак, тщательно подбирая слова. Лео Тирелл поднял на него взгляд, задумчиво почесал бровь, а затем, отложив книгу, поднялся из-за стола. Он оправил простую полотняную рубашку, набрасывая поверх длинный камзол из тяжёлого зелёного бархата, вещь с приталенным силуэтом и расширенной книзу линией плеч, сшитая лучшими портными Простора. По центру камзола тянулся ряд крупных золотых пуговиц, каждая с искусной гравировкой в виде распустившейся розы. Рукава, расклёшенные и с аккуратными разрезами, позволяли видеть подкладку из золотистого атласа, мягко поблёскивающую при каждом движении. — Встречать наследника, так при параде, — язвительно вставил лорд, и в голосе его явственно прозвучала горечь, которую он даже не пытался скрыть за сарказмом. Лорак почтительно кивнул, не решаясь нарушить тишину словами сочувствия. В этом был весь его милорд. О нём говорили с неизменным уважением по всему Простору. Великий воин, отличившийся во время Первого восстания Блэкфайра, человек, одержавший славные победы над местными приверженцами Деймона Чёрного Дракона. Поговаривали, что его копье не знает промаха, а сам он в бою подобен шипу розы — тонок, остер и смертоносен. Однако войска Тиреллов, несмотря на все старания их лорда, оказались не в состоянии собраться достаточно быстро, чтобы вовремя прибыть на Краснотравное поле к основной битве. Об этом Лео рассказывал редко, но, если уж рассказывал, то с неизменной горечью человека, у которого судьба украла шанс на подлинную славу. Вместе с тем все знали, что лорд Тирелл высокомерен и злобен, хотя и не жесток. Он любил отпускать саркастические замечания и оскорбительные шутки в адрес знакомых и незнакомых лордов, одновременно с этим обладая потрясающим красноречием и острым умом. Его своеобразное чувство юмора часто обижало изнеженных южан, привыкших к цветистым комплиментам, а не к бьющим прямо в цель словам. Лео вообще любил давать людям прозвища — цепкие, точные, такие, что прилипали к человеку намертво и сопровождали его до самой смерти. Но сейчас Лорак наблюдал, как этот вечно противоречащий сам себе мужчина, сложил руки за спиной. Со стороны могло показаться, что лорд просто принял удобную позу, но сенешаль знал: господин прячет ладони, потому что не желает показывать, как они подрагивают от нервного напряжения. — Какие прогнозы? — спросил Тирелл, выходя в коридор, и в голосе его слышалась обречённость человека, не надеющегося на благополучный исход. Сенешаль понимал его без лишних слов. Милорд и его супруга уже пережили двоих мертворождённых детей и один выкидыш на раннем сроке. После третьей потери лорд и вовсе перестал надеяться. В отличие от его жены. Леди Алисса из дома Флорентов была, как выражался её муж, женщиной, полностью соответствующей гербу своего дома. Лиса на горностаевом мехе, так изображали Флорентов на их знамёнах. Хитрая, терпеливая, умеющая ждать и наносить удар точно в нужный момент. Их брак, заключённыц десять лет назад, строился исключительно на политической выгоде для дома Тиреллов. Флоренты вели свой род от древней и некогда славной династии Гарденеров, которые до прихода Таргариенов были королями Простора. Почти четыре тысячи человек сгорели в тот день, среди них оказался Мерн IX и четверо его сыновей, внуки, братья, двоюродные братья и другие родственники. Один племянник короля выжил, но умер от ожогов три дня спустя. И когда он скончался, вкупе с ним ушёл в небытие и дом Гарденеров И когда Эйгон Завоеватель назначил верховными лордами Простора и Хранителями Юга бывших стюардов, прислуживавших Гарденерам, Флоренты восприняли это как личное оскорбление. Они считали себя более достойными кандидатами на власть, имея в жилах кровь древних королей. Тихая вражда, почти не проливавшая крови, но оттого не менее ожесточённая, длилась долгие годы, пока отец Лео не решил скрепить враждующие дома узами брака. Это решение успокоило накалявшуюся обстановку. Тиреллы обрели уверенность, что восстания с юга не последует, а Флоренты утешались тем, что их леди войдёт в правящую семью Простора, мнимо приблизившись к давно желанной власти. Алисса, казалось, и вовсе не замыкалась в себе после потери стольких детей. Напротив, с каждой новой неудачей в ней крепла решимость во что бы то ни стало принести ко двору наследника. Эти три смерти больно ударили по самолюбию женщины, и Лео, глядя на неё, порой испытывал несвойственную для него жалость. Что, впрочем, только ещё больше распаляло супругу. В их отношениях не было любви в том общепринятом понимании, какое устоялось в мире. Милорд не задаривал жену подарками и не щадил её в разговорах, позволяя себе язвительные замечания и колкости, от которых любой мужчина испытал бы дискомфорт. Но он оставался ей верен, попросту потому что считал ниже своего достоинства делить ложе с кем-то другим, плодя бастардов, усложняя и без того непростую линию наследования. Жена отвечала ему той же верностью, хотя едва ли кто-то мог заподозрить между ними нежные чувства. Странная связь двух людей из домов, столетиями враждовавших холодной войной, держалась на чём-то ином — быть может, на взаимном уважении, а может на общем долге. Когда они подошли к покоям леди, из-за тяжёлой дубовой двери послышался приглушённый ропот служанок и спокойный, чуть монотонный голос Ломиса. — Ещё немного, миледи. Совсем чуть-чуть, прошу вас, тужьтесь, — молодой голос мейстера звучал сосредоточенно и уверенно, без тени паники. Лорак покосился на своего господина, что, скрестив руки за спиной, неотрывно глядел на дверь, пытаясь пронзить взглядом тяжёлое дерево. Голос мейстера вновь раздался из-за двери. — Вот так, отлично. Ещё одно усилие, совсем немного, леди Алисса. И последовавший за этим крик женщины, протяжный, вырывающийся из самой глубины вымотанного тела, лишь свидетельствовал о том, что всё закончилось. Лео замер, прислушиваясь. Тишина. Ни звука. Ни крика новорождённого. Только шаги служанок и приглушённые команды повитухи. Лорд Тирелл прикрыл глаза, мысленно обращаясь к Семи, спрашивая, за что они так жестоки. Четвёртый ребёнок. Четвёртая неудача. Боги играют с ним, даруют надежду лишь затем, чтобы раз за разом отнимать её. Взглянув последний раз на дверь, за которой не слышалось детского плача, Лео развернулся и уже сделал было пару шагов обратно по коридору, как вдруг резкий, пронзительный крик разрезал тишину. Громкий, требовательный, полный жизни и возмущения существа, которое только что явилось в этот мир и уже было чем-то недовольно. Мужчина остановился. Спина его сама собой выпрямилась, плечи расправились. Уголки губ Лорака, наблюдавшего за этой сценой со стороны, чуть дрогнули в намёке на улыбку. Спустя несколько минут, дверь покоев приоткрылась, и оттуда вышел мейстер Ломис, на ходу вытирая испачканные кровью руки о холщовую тряпку. Мейстеру было всего тридцать пять лет, возраст весьма юный для человека, носящего одежду мейстера. На его плечах, скрытая под накидкой, уже лежала цепь из серебряных и золотых звеньев, символизирующая познания в медицине и военном деле. Ломис выглядел уставшим, но довольным. — Ребёнок полностью здоров, мой лорд. Прекрасные лёгкие, как вы, несомненно, уже слышали, — доложил он, и в голосе его слышалась неподдельная радость. Лео усмехнулся, слыша крик, что до сих пор продолжал разноситься по коридору, не желая стихать. — Это…? — спросил Тирелл, не договаривая фразы до конца, но многозначительно поднимая бровь, намекая на пол ребёнка. Мейстер понял его без лишних слов. — Думаю, вам лучше зайти и увидеть всё своими глазами, милорд, — ответил Ломис и, сделав шаг в сторону, почтительно пропустил лорда в покои. В комнате было душно, весна в Просторе вышла самой знойной из тех, что он помнил. Тяжёлый запах крови и травяных настоек смешивался с ароматами масел, которыми служанки растирали измученную родами женщину. Сквозняк, ворвавшийся вслед за Лео, чуть освежил спёртый воздух, что явно не понравилось грузной повитухе, помощницы которой суетливо убирали окровавленные простыни. Женщина бросила на вошедшего чуть недовольный взгляд, но лорд проигнорировал его, сосредоточив всё внимание на кровати. Алисса лежала на высокой постели, откинувшись на гору подушек, измождённая и бледная. Светло-русые пряди разметались по подушке, влажные от пота пряди прилипли ко лбу и вискам. Одной рукой женщина еле-еле придерживала свёрток у груди. Небольшой, завёрнутый в мягкое шерстяное одеяльце комочек, в котором копошилось и тихонько поскуливало нечто маленькое. Но даже сквозь усталость на лице бывшей Флорент читалось удовлетворение. — Я подготовлю отвар, чтобы остановить кровотечение, — повитуха говорила это не лорду, а мейстеру, который аккуратно зашёл следом за Лео и теперь стоял чуть поодаль, ожидая распоряжений. — Будьте так добры, — кивнул Ломис, и когда женщина, подхватив подол юбок, торопливо вышла, поклонившись, а помощницы засеменили следом, повторяя за главной, он вопросительно взглянул на своего лорда. Лео не спешил подходить к кровати. — Есть риски? — коротко спросил мужчина, ожидая ответа прежде, чем позволить себе приблизиться. Мейстер, понимая тревогу лорда, отрицательно покачал головой, стараясь успокоить его. — У леди Алиссы небольшая потеря крови после родов, к счастью, она незначительная и укладывается в допустимые нормы. Но лучше перестраховаться, милорд. Как только Ломис закончил говорить, женщина на ложе тихо застонала, меняя положение, а ребёнок в её руках вновь издал недовольный хнычущий звук. Леди Алисса опустила голову, аккуратно поправила одеяльце, поддерживая головку младенца. Ребёнок, недовольный тем, что его потревожили, уже откровенно заплакал — громко и требовательно. Тогда Алисса, откинувшись на подушку, прикрыла глаза. — Ребёнок голоден, моя леди. Если хотите, я позову кормилицу... — мейстер не успел договорить, потому что женщина резко хмыкнула, обозначая свою твёрдую позицию по этому вопросу. — Я буду кормить её сама, — заявила она тоном, не терпящим возражений. Алисса улеглась поудобнее, устраиваясь на подушках так, чтобы не напрягать измученное тело. Лео, услышав это короткое слово, вздрогнул. Расправив плечи, он переспросил, делая шаг вперёд, ближе к постели. — Её? — Это девочка, — коротко ответила жена, оголяя грудь и притягивая ребёнка ближе. Малышка, почуявшая тепло и запах молока, с жадностью припала к материнскому соску, на мгновение затихая и начиная сосать с сосредоточенностью, на которую способны только новорождённые. — Я оставлю вас на время, милорд, миледи. Вернусь позже, принесу отвар и осмотрю юную леди и вас ещё раз, — проговорил Ломис, и в его голосе послышалась мягкая улыбка. Юная леди. Когда мейстер произнёс эту фразу, в груди Лео что-то дрогнуло. Что-то, чему он не мог подобрать названия, но что заставило его решительно подойти к кровати и опуститься на стул, который ранее занимала помощница повитухи, обмахивавшая роженицу опахалом во время родов. Звук отодвигаемого стула заставил ребёнка вздрогнуть, но малышка не оторвалась от еды, лишь сильнее упёрлась одной ладошкой, сжатой в крошечный кулачок, в грудь матери, будто защищая своё сокровище. Лео вытянул шею, вглядываясь в личико дочери. Мягкий пушок каштановых волос на головке, характерный для его дома оттенок, тот, что передавался из поколения в поколение. Но кое-что девочка унаследовала и от характерной черты дома матери. Большинство представителей дома Флорентов отличались сильно оттопыренными ушами, особенность, не прибавлявшая прелести ни девицам, ни мужам этого древнего рода. Алисса имела такие же уши и никогда не пыталась скрыть их причёской или украшениями, совершенно не стыдясь этой родовой черты. Лео всегда находил в этом своеобразное достоинство. И сейчас он смотрел на уши дочери, что были менее оттопыренные, чем у Алиссы, но всё же заметно выделяющиеся, и чуть заметно улыбнулся такой детали. Тут, пряди волос жены упали ей на щеку, прилипая к потной коже, и Лео, помедлив мгновение, аккуратно убрал их, чтобы те не мешали женщине. Тишина повисла между супругами, прерываемая лишь звуками кормящейся дочери и потрескиванием свечей в тяжёлых канделябрах. Дочери. Эта мысль вновь пронеслась в голове мужчины, и он прислушался к себе, ожидая разочарования. Мужчина, лорд, глава одного из великих домов должен желать наследника, продолжателя рода, воина, который возьмёт в руки меч после него, надев фамильные доспехи. Но, глядя на трепещущие ресницы девочки, на то, как она смешно морщит лицо, Лео не чувствовал ничего, кроме удивительного, почти забытого тепла где-то в груди. Он аккуратно поднял руку с колена и потянулся к головке дочери, проводя кончиками пальцев по мягким волоскам. Та закряхтела, показывая недовольство, тем, что ей мешают наслаждаться едой и покоем. С характером. — Это не наследник, — озвучила общую мысль Алисса, вытирая мизинцем молоко с губ дочери, когда та, насытившись, оторвалась от груди и, чмокнув губами, удовлетворённо вздохнула. — Я вижу, — ответил Тирелл, и в голосе его проскользнули саркастические нотки. Женщина бросила на него быстрый взгляд, ясно давая понять, чтобы он замолчал и не портил мгновения своими неуместным языком. Но Лео уже протянул руки, всем своим видом выражая желание взять дочь на руки. Алисса, с характерной для любой матери защитностью, чуть прижала ребёнка к себе, но затем, помедлив мгновение, провела пальцем по нежной щеке девочки и осторожно передала свёрток мужу. Всем своим видом она говорила: “Будь осторожен”. Ребёнок, не понимая резкой смены положения и твёрдых, непривычных рук вместо мягких материнских, хаотично и рефлекторно замахал ручками в стороны. Крошечные пальчики сжались в кулачки, и малышка издала возмущённый писк. Когда Лео взял своего четвёртого, но первого ребёнка на руки, он не ожидал чего-то особенного. Мужчина вообще старался ничего не ждать от жизни после стольких разочарований. Но его сердце, ожесточившееся за годы войн и потерь, закаменевшее после множества сражений, где смерть ходила совсем рядом, неожиданно сжалось, стоило дочери раскрыть веки. Ореховые глаза, оттенок, что был и у него самого, и у его покойной матери, взглянули на отца. В этом взгляде не было ничего осмысленного, только смутное беспокойство существа, оказавшегося в незнакомых руках. Но Лео показалось, что дочь видит его — всего целиком, со всеми его страхами и надеждами, которые он так тщательно прятал даже от себя самого. Тирелл прижал её к себе чуть крепче, неотрывно глядя на крошечное личико. И в этот момент мужчина понял кое-что, то, в чём признаваться не хотел: этот ребёнок станет самым особенным для него человеком. И когда дочь, будто почувствовав его состояние, открыла беззубый рот и, издав тихий гортанный звук, улыбнулась ему, лорд почувствовал, как прилив нежности заставляет сердце биться быстрее. — Я хочу назвать её Флоренс, — вклинилась в его мысли Алисса, придвигаясь чуть ближе и наблюдая за ними обоими. Она произнесла это имя с особенной интонацией, вкладывая в него больше, чем просто набор звуков. Голос матери заставил дочь на руках отца прислушаться и повести головкой в сторону знакомого тембра. Лео прекрасно расслышал, как созвучно выбранное имя с Флорентами. Но он промолчал. Пусть. Мужчина мог позволить ей эту маленькую победу. Если имя даст его жене ощущение контроля над ситуацией, иллюзию того, что дочь принадлежит обоим домам в равной степени, что ж, пусть так и будет. Флоренс всё равно останется Тирелл. Его дочь. Его кровь. — Раз так хочешь, — не глядя на жену, ответил он, протягивая дочери палец. Малышка, почувствовав прикосновение к ладошке, рефлекторно попыталась сжать его в кулачке. Получилось неуклюже, но настойчиво. Лео, затаив дыхание, наблюдал за этим движением, а потом резко убрал палец, играя с ней. Девочка нахмурилась, недовольная тем, что игрушка исчезла. Тут тонкие, изящные пальцы жены осторожно легли на макушку малышки, перебирая мягкие волоски. Лорд поднял взгляд и встретился с глазами Алиссы. Во взгляде этой расчётливой, хитрой женщины, промелькнуло нечто доселе невиданное. Теплота. Чистая теплота матери к ребёнку. Их первенец, выживший после стольких потерь. Не наследник, не мальчик. Но живой. Пока что живой и, судя по всему, здоровый. Уже одно это заставляло родителей испытывать к этому крошечному созданию чувства гораздо более глубокие, чем они когда-либо позволяли себе к кому-либо другому. Чувства, которые, казалось, так и остались бы нераспечатанными где-то глубоко внутри, если бы не этот ребёнок. — Корни глубже короны, — внезапно тихо произнесла Алисса, глядя на дочь. Девиз дома Флорентов. Лео всегда находил его жалким и чуть глуповатым, как и Алисса, несомненно, считала слишком мягким и бесхарактерным девиз его дома. “Вырастая — крепнем”. Роза, набирающая силу с годами. Красиво, но слишком уж мирно для мира, где правят мечи и отпрыски драконов. Но теперь у них было нечто общее. То, что объединит собой эти два девиза, два дома, две враждующие крови. Маленькая девочка с ореховыми глазами и каштановыми волосами, мирно посапывающая на руках у отца. И только Семеро знают, к чему приведёт это странное, непрочное перемирие, заключённое у родильной ложи. Только богам ведомо, какие шипы вырастут на этой розе и сколь глубоко пустят корни наследник двух враждующих домов. *** 197 год от Завоевания Эйгона. Хайгарден. — …Поэтому, юная леди… юная леди? Вы слушаете меня? Септа Марлоу, женщина немолодая, с сухим лицом и вечно поджатыми губами, прекратила говорить на полуслове, как только заметила, что её подопечная даже не делает вида, что внимает урокам Семерых. Малышка Флоренс Тирелл, устроившаяся на высоком стуле с резной спинкой, болтала ногами в воздухе, не доставая ими до пола, и с откровенно скучающим видом осматривала собственные покои так, словно видела их впервые в жизни. — Не-а, — просто ответила девочка, даже не удосужившись повернуть голову в сторону септы и проявить хоть каплю уважения. Вместо этого она потянулась пухлой ручкой к стоящей на столе тяжёлой вазе с виноградом. Крупные тёмно-фиолетовые ягоды гроздьями свисали через края, маня своим видом и обещая сладость. Но септа Марлоу, обладавшая реакцией, выработанной годами общения с непослушными отпрысками знатных домов, молниеносно отодвинула посуду подальше, вызвав тем самым волну искреннего негодования на лице юной леди. — Основы религии — важнейшая часть в воспитании будущей леди великого дома, — предприняла очередную попытку Марлоу, стараясь, чтобы голос её звучал твёрдо и убедительно. Но эффект от слов оказался прямо противоположным ожидаемому. — И что? — Флоренс сощурила ореховые глаза, глядя на женщину с тем выражением, которое пугающе точно копировало взгляд её отца в минуты крайнего раздражения. — Мама говорит, что религию придумали дураки, чтобы управлять слабыми дураками. Септа прикрыла глаза, мысленно вознося молитвы Семерым и прося у них терпения. От столь грубого и неподобающего юной леди высказывания у неё перехватило дыхание. Впрочем, Марлоу уже давно перестала удивляться столь… неприемлемому поведению Флоренс Тирелл. Девочка была единственным ребёнком Лорда Простора, и, если Боги так решат, единственной наследницей Хайгардена, и ей, по сути, никогда и ни в чём не отказывали. Как бы Лео Тирелл ни пытался изображать строгость, делая дочери замечания прилюдно, все в замке знали: стоит Флоренс захныкать или надуть губы, и суровый лорд тут же смягчится, пойдёт на попятную и облегчит любое наказание. Хотя, справедливости ради, септа Марлоу не могла не признавать: лорд Тирелл умел быть по-настоящему свирепым, когда дело касалось других. Просто для дочери он делал исключение, сам того не замечая. Девочка, быстро смекнувшая, какое особое положение занимает в сердце отца и во всём Хайгардене, ничуть не стеснялась в высказываниях и просьбах. Леди Алисса, тоже не особо старалась унимать характер дочери, напротив, воспитывала её в традициях заносчивого, гордого дома Флорентов, прививая девочке уверенность в собственном превосходстве с самых пелёнок. Одним словом, юная леди росла избалованной. Очень избалованной. — Леди Флоренс, я прошу вас… — вновь начала септа, пытаясь привлечь внимание подопечной. Но та уже переключилась на другое занятие, с интересом рассматривая букет роз, стоящий в высокой вазе на краю стола. Нежные лепестки, алые и белые, притягивали её взгляд куда сильнее, чем нудные рассказы о семи ликах божества. Марлоу глубоко вздохнула, набирая в грудь побольше воздуха, чтобы предпринять очередную попытку вразумить нерадивую ученицу, как вдруг тяжёлая дубовая дверь покоев отворилась, и внутрь вошла леди Алисса. Женщина была в тёмно-синем платье из тяжёлого шёлка, расшитом по вороту и рукавам серебряной нитью, скромный наряд для домашних покоев, но даже в нём леди выглядела так, что хотелось выпрямить спину и одёрнуть своё платье. Острым взглядом серебристо-серых глаз, доставшихся ей от предков-Флорентов, она мгновенно оценила обстановку: скучающую дочь, болтающую ногами под столом, и усталую, вымотанную септу, стоящую у стола с видом мученицы. — Что-то не так? — спросила Алисса негромко, но в голосе её слышались нотки, не предвещавшие ничего хорошего той стороне, которая окажется виновата. Когда она подошла ближе к столу, и Флоренс, заслышав голос матери, мгновенно спрыгнула со стула. Девочка подбежала к женщине и уткнулась носом в мягкую ткань её платья, пряча лицо в складках юбки. Руки матери тут же легли на спину дочери, тёплая ладонь успокаивающе поглаживала её, но взгляд Алиссы был прикован к септе. — Капризничает, миледи, — с лёгким вздохом ответила Марлоу, стараясь говорить ровно, хотя внутри у неё всё дрожало от неопределённости. — Не желает слушать уроки. Септа понятия не имела, какой будет реакция леди Тирелл. Хотя девочка росла в атмосфере вседозволенности, границ она никогда не переступала — по крайней мере, тех, что были действительно важны. И сейчас леди Алисса могла либо проигнорировать проказы дочери, либо отчитать септу в неумении заинтересовать ребёнка. Вариант, при котором достанется самой Флоренс, казался Марлоу наименее вероятным. — Оставьте нас, септа Марлоу, — распорядилась женщина ровным тоном, не повышая голоса. — Вернётесь через пару минут. Септа бросила быстрый взгляд на леди, кивнула и, подобрав длинные юбки, поспешно вышла за дверь, прикрыв её за собой с той осторожностью, какая бывает у людей, радующихся возможности покинуть опасное место без потерь. Флоренс, услышав, как закрылась дверь, отстранилась от матери и сделала пару шагов назад, на всякий случай увеличивая расстояние. Девочка прекрасно понимала, что сейчас последует разговор, и не была до конца уверена, что ей ничего не грозит. — Мне просто не интересно слушать об этом, — быстро проговорила она, для пущей убедительности поправляя кружевные рукава своего утреннего платья, бледно-голубого, с вышивкой мелкими полевыми цветами по подолу. Мать не ответила сразу. Вместо этого женщина присела перед дочерью на корточки, аккуратно, чтобы не помять юбки, и обхватила ладошки девочки своими прохладными пальцами. Кольцо с сапфиром на правой руке Алиссы блеснуло в свете, привлекая внимание, но Флоренс заставила себя смотреть матери в глаза, хотя глаза то и дело, украдкой, возвращались к понравившемуся украшению. — Посмотри на меня, Фло, — тихо, но твёрдо произнесла женщина. Фло. Так, в личной обстановке, звали дочь оба родителя, не сговариваясь, и это короткое имя всегда действовало на девочку успокаивающе. Если мать называет её так, значит, серьёзного нагоняя не будет. Значит, всё в порядке. Флоренс подняла на мать глаза, встречаясь взглядом с холодными, как зимнее небо глазами матери, но сейчас в них не было льда. — Септа Марлоу приставлена к тебе не просто так, — начала Алисса, и девочка, услышав этот размеренный, спокойный тон, резко выдохнула сквозь нос, но губы поджала, заставляя себя слушать. — Она должна научить тебя тем основам, которые важны для леди великого дома. Для девочки, которой однажды предстоит занять место при дворе, уметь поддерживать разговор и знать правила приличий так же важно, как уметь читать и писать. Мать поправила выбившуюся прядь каштановых волос из простой причёски дочери. Волосы девочки были заплетены в косу и уложены короной вокруг головы, как носили многие юные леди Простора. — Но ты сама сказала, что религия это… — начала было Флоренс, но мать мягко, но настойчиво перебила её, качая головой из стороны в сторону. — То, что говорю я, или то, о чём думаешь ты, всегда нужно оставлять при себе, — строго, но всё так же вкрадчиво произнесла Алисса, глядя на дочь. — Понимаешь? Всегда. Женщина провела большим пальцем по костяшкам девочки, поглаживая нежную детскую кожу. Флоренс молчала, впитывая каждое слово, хотя в голове у неё роились десятки вопросов. — Работа твоей септы заключается не только в обучении тебя молитвам, шитью и пению, — продолжила Алисса, чуть подавшись вперёд. — Если правильно разыграть карты, то любой навык может стать оружием. Даже умение складно читать псалмы. Женщина замолчала, заметив непонимающий взгляд дочери. Конечно, шестилетнему ребёнку было сложно уловить такие тонкости. Она на мгновение задумалась, подбирая слова, а затем сменила тактику, решив не перегружать девочку слишком сложными для её возраста понятиями. — Сейчас ты ещё мала, и единственное, что от тебя требуется — учиться. Просто учиться. Основам, — мать положила тёплую ладонь на щёку дочери, большим пальцем поглаживая по щеке. — А когда подрастёшь… Я научу тебя всему, что должна уметь настоящая женщина. Всему, что пригодится тебе в жизни. Флоренс смотрела на Алиссу с тем особенным вниманием, на которое способны только дети, чувствующие важность момента. В глазах девочки читалась работа мысли, что обдумывала услышанное, пытаясь разложить по полочкам. — А что должна уметь настоящая женщина? — спросила Флоренс почти шёпотом, боясь спугнуть эту внезапную близость с матерью, эту редко выпадающую возможность поговорить по душам без свидетелей. — Многому, — начала Алисса. — Многим тонким хитростям, девочка моя. Способности заручиться поддержкой людей, не только знатных лордов, но и простого люда. Их любовью и преданностью. Умению быть проницательной, видеть то, что скрыто за улыбками и льстивыми речами. Алисса замолчала, и в этом молчании Флоренс почувствовала что-то горькое, что-то, что мать обычно тщательно прятала под маской холодного спокойствия. — К сожалению, мне не удалось завоевать любовь простого народа, — тихо призналась женщина, и в голосе её впервые за этот разговор промелькнула едва уловимая горечь. Но нет от того, что потеряла любовь низших сословий, а скорее из-за своей неудачи. — Но я уверена, что у тебя получится. Ты сможешь то, что не смогла я. Научишься быть идеальной леди, с приятной улыбкой на устах, с ласковым взглядом, за которыми будет скрываться всё. Всё, что ты думаешь на самом деле. Всё, что планируешь. Всё, чего хочешь добиться. Женщина говорила, глядя куда-то мимо дочери, словно обращаясь к кому-то невидимому, и Флоренс впитывала каждое слово, каждую интонацию, каждую паузу. Девочка ещё не понимала до конца, что именно мать пытается ей передать, но чувствовала: это важно. Это самое важное из всего, что она слышала от матери за свои шесть лет. — Мы можем поменять тебе септу, если хочешь, — неожиданно предложила Алисса, возвращаясь взглядом к лицу дочери. — Найти другую, более… увлекательную. Флоренс подумала всего мгновение, а затем уверенно покачала головой. — Нет, — твёрдо ответила девочка. — Септа Марлоу мне нравится. Хоть она скучная и вечно командует, но она… она добрая. И не кричит, когда я не слушаюсь. Просто вздыхает и закатывает глаза. В голосе Флоренс не чувствовалось лукавства, девочка действительно испытывала к немолодой женщине тёплые чувства, какие бывают у детей к строгим, но справедливым наставникам. Алисса, уловив это, слегка улыбнулась. Редкостью была эта улыбка на её лице, тёплая, почти нежная. — Тогда учись, — строго, но с той же теплотой в голосе ответила мать, поднимаясь с корточек и расправляя юбки. — Учись как следует. Она подошла к двери, но у самого порога обернулась и бросила на дочь долгий, изучающий взгляд. Флоренс, стоявшая посреди комнаты, выпрямив спинку и сложив руки перед собой, как учила септа, вдруг показалась ей такой маленькой и такой… взрослой одновременно. Алисса вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Флоренс будет учиться. Слова матери запали ей в душу глубже, чем любые нравоучения. Септе Марлоу, вернувшейся в покои ровно через оговорённые несколько минут, оставалось только удивляться столь разительной перемене в поведении юной леди. Девочка сидела на своём стуле ровно, сложив руки на коленях, и внимательно смотрела на наставницу, ожидая продолжения урока. — Продолжим, септа Марлоу, — спокойно произнесла Флоренс таким тоном, что женщина на мгновение растерялась. С этого дня юная леди Флоренс Тирелл внимала словам и урокам септы с удивительной усидчивостью. Уроки вышивки, на которых её маленькие пальцы учились ровно прокладывать стежок за стежком, уроки манер, где её учили, как правильно входить в зал и как держать кубок на пиру, уроки придворного этикета, на которых объясняли, кому и в какой последовательности следует делать реверансы. Всё это выходило у девочки лучше всего. Сказывались природная усидчивость и то самое понимание, что от неё чего-то ждут, что каждое её умение — это ступенька к чему-то большему. Флоренс быстро усвоила: нужно улыбнуться там, где положено улыбаться, поддержать диалог там, где от неё ждут слов, сделать реверанс именно той глубины, какую требует статус собеседника. Хотя иногда, в минуты редкой откровенности с самой собой, она не понимала, почему должна изображать радость, если ей вовсе не весело, или почему должна кланяться какому-то пожилому лорду, который и двух слов связать не может. Мама называла это умом, способность скрывать истинные чувства за маской приличий. Что ж, ладно. Если мама так говорит, значит, так оно и есть. Чего нельзя было сказать о пении и игре на арфе. Тут дела обстояли из рук вон плохо. Голос у Флоренс был чистый и звонкий, но слух отсутствовал напрочь, и попадать в ноты у девочки вовсе не получалось, как бы септа Марлоу ни старалась. С арфой дело обстояло ещё хуже. Даже мать, обычно сдержанная в оценках, чуть морщилась, когда нечто отдалённо напоминающее музыку вырывалось из-под пальцев дочери на волю. Поэтому после долгих раздумий было решено сделать упор на этикете и словесных науках, оставив музыку для особо редких случаев. Не обошлось и без перепалок между родителями на эту тему. Отец, наблюдая за успехами дочери в изучении этикета и манер, настаивал на том, чтобы помимо обычных для леди умений, девочка углублённо изучала историю, чтение и письмо. Эти знания, по мнению лорда Тирелла, были куда важнее умения ровно держать спину или правильно подбирать цвета для вышивки. Один из таких споров разгорелся за ужином в семейной трапезной — небольшой, уютной комнате, примыкавшей к личным покоям лорда. Здесь, в отличие от большого парадного зала, можно было говорить свободно, не опасаясь чужих ушей. Стол был накрыт просто: тушёное мясо оленя в густом соусе с травами, запечённые коренья, свежий хлеб, виноград и сыры. Флоренс, сидевшая на высоком стуле с подушкой под спиной, чтобы доставать до стола, сосредоточенно ковырялась в своей тарелке, методично откладывая кусочки репы на край, морщась. Репу она не любила с самого раннего детства, находя её горькой и мерзкой. — Септа Марлоу справится с этим, — спокойно, но с лёгким нажимом произнесла Алисса, пока Флоренс с аппетитом жевала мясо. Женщина отпила глоток вина из тяжёлого серебряного кубка, облизывая нижнюю губу с той грацией женщины, которая знает, что за ней наблюдают. — Мейстер Ломис справится с этим лучше, — возразил Лео, разрезая мясо на своей тарелке. — Она уже обучила Фло основам чтения и письма, но для углублённых знаний нужен мейстер. Септа даст ей лишь то, что сама знает. — Я думаю, она справится и с остальным… — начала было Алисса, но мужчина, проведший ножом по серебряной тарелке сильнее, чем требовалось, заставил её замолчать. Неприятный скрежет прорезал тишину трапезной и Флоренс чуть поморщилась, но промолчала, продолжая жевать. — Разве я не права? — Алисса говорила спокойно, с лёгкой улыбкой, но глаза её внимательно следили за реакцией мужа. — Мейстер обучает мальчиков, наследников. Помимо чтения и письма, в задачи мейстера входит обучение экономике, праву, геральдике — всему тому, что необходимо будущему лорду для управления землями. К чему это девочке? Женщина аккуратно закидывала удочку, прощупывая те места, которые ей были нужны. Лео взглянул на неё, смотрел долго, испытывающе, пока Алисса спокойно продолжала попивать вино, делая маленькие глотки и ничем не выдавая своего волнения. Затем лорд перевёл взгляд на дочь. Флоренс, доев мясо, тянулась за виноградом, и проходивший мимо слуга, заметив движение девочки, ловко подставил тяжёлую вазу ближе к ней, чтобы та могла дотянуться без посторонней помощи. Лео смотрел на дочь и думал. Он прекрасно понимал, чего ждёт от него жена. Чего она хочет добиться этим разговором. Алисса не просто так завела речь о наследниках и мейстерах. Женщина хотела, чтобы он признал вслух то, о чём они оба молчали последние годы. — Ты против того, что наша дочь будет изучать науки, которые обычно изучают наследники? — прямо спросил Лео, закидывая в рот большой кусок мяса и начиная медленно жевать, не сводя взгляда с жены. — Я не понимаю такого рвения, — осторожно ответила леди, и взгляд её на миг скользнул по лицу мужа, пытаясь угадать его мысли. — К чему девочке знания о налогах и законах? О геральдике всех домов Вестероса? Она леди, ей предстоит удачно выйти замуж и рожать наследников для лорда-мужа. — Я считаю, что эти знания понадобятся ей в будущем, — спокойно ответил мужчина, и в голосе его прозвучала та окончательность, которая не оставляла места для споров. Алисса ничего не сказала в ответ, лишь скрыла удовлетворённую улыбку за краем бокала. Хотя ни слова не было произнесено вслух о главном, женщина считала этот разговор хорошим началом. Лео только что признал, пусть и косвенно, что видит в дочери не просто девочку, которую надо выдать замуж. Он признал её своей наследницей. Она надеялась, что муж не будет искать обходных путей, не будет вызывать из дальних углов Простора каких-нибудь троюродных племянников, чтобы передать им Хайгарден в обход родной крови. — Возникнут вопросы и недовольства, — вслух заметила Алисса, ставя бокал на стол, стукнув по нему аккуратным ногтем. — Мы не Дорн. Здесь, в Просторе, не привыкли к женщинам у власти. Лорды могут взбунтоваться. — Кто их спросит? — хмыкнул Лео, и в этом коротком ответе прозвучала вся его уверенность в собственной власти и праве распоряжаться наследством по своему усмотрению. Это было в стиле её мужа — отмахнуться от возможных проблем, словно они не стоили и ломаного гроша. Но Алисса, знавшая его лучше, чем кто-либо другой, видела, как за напускной бравадой мужчина просчитывает возможные последствия, перебирает в уме имена недовольных, прикидывает, кто из лордов Простора может поднять голову, а кого удастся приструнить золотом или брачными союзами. Оба родителя одновременно бросили взгляд на дочь. Флоренс, дожевав виноград, уже откровенно клевала носом за столом. Глаза её слипались, голова клонилась к плечу, но девочка изо всех сил боролась со сном, пытаясь казаться взрослой и внимательной. Лео смотрел на неё и чувствовал в груди тепло, которое впервые испытал, когда взял её на руки в день её рождения. Почему-то он ни на миг не сомневался, что его дочь справится с любым бременем, которое ей уготовит судьба. Тиреллы всегда были теми, кто умел выживать и процветать в любых условиях. Они не были самыми могучими воинами, как Старки, но были самыми богатыми лордами после Ланнистеров, а по численности воинов, которых Тиреллы со своими вассалами могут выставить на поле боя не уступали никому. Они всегда заключали самые выгодные союзы, всегда умели ждать и наносить удар, когда противник терял бдительность, потому что были хитры. И его дочь, несомненно, унаследовала эту черту. — Лорак, — позвал Лео негромко, и сенешаль, стоявший у дверей трапезной, шагнул вперёд. — Уложите леди Флоренс в постель. И проследите, чтобы служанки не разбудили её, когда будут готовить ко сну. — Слушаюсь, милорд, — кивнул Лорак и мягко, но уверенно подхватил сонную девочку на руки. Девочка что-то пробормотала во сне, прильнула к плечу сенешаля и затихла. Лео проводил дочь взглядом и перевёл глаза на жену. Алисса сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на дверь, за которой скрылась Фло. В свете свечей её лицо казалось выточенным из старой слоновой кости — гладким, холодным, бесстрастным. Но он умел различать оттенки её настроения. Сейчас она была довольна. Довольна исходом разговора, довольна его решением, довольна тем, что их дочь, их девочка, получит всё, что положено наследнику великого дома. — Ты уверен, что поступаешь правильно? — тихо спросила женщина, не глядя на мужа. — Нет, — честно ответил Лео, откидываясь на спинку стула и беря в руку кубок с вином. — Но я уверен в ней. А это важнее. *** 201 год от Завоевания Эйгона. Хайгарден. Десятилетняя Флоренс шла рядом с отцом, стараясь поспевать за его широким, размеренным шагом. Лео бросил быстрый взгляд на дочь и с удовлетворением отметил про себя, что даже в своём возрасте девочка двигалась с грацией, достойной взрослой леди — спина прямая, плечи расправлены, голова поднята ровно настолько, чтобы смотреть перед собой, но не задирать нос. Все-таки уроки Алиссы и септы Марлоу не прошли даром. За эти четыре года девочка впитывала в себя всё, что пытались дать ей родители и наставники, и порой Лео казалось, что она запоминает и усваивает даже больше, чем он ожидал. Мейстер Ломис не раз отмечал удивительную для такого возраста концентрацию девочки на занятиях. Хотя порой ей было смертельно скучно учить гербы и девизы бесчисленных домов Вестероса — сотни щитов, сотни цветов, сотни птиц и зверей, которых надо было запомнить, не перепутав льва Рейнов с львом Ланнистеров. Но, зато, история нравилась ей куда больше — в историях были люди, поступки, интриги, а не просто набор заученных фактов. И, конечно, детской непосредственности в ней было даже больше, чем требовалось для юной леди. Она любила веселиться, насколько позволял её юный возраст — бегать по замковым коридорам с визгом, прятаться от служанок в огромных садах, часами пропадать в лабиринтах живой изгороди, которые были высажены ещё при королях Гарденерах. Больше всего Флоренс нравилось проводить время в садах Хайгардена, гуляя по мощёным дорожкам, усыпанным лепестками роз, вдыхая приятный, сладкий аромат, который висел над замком с ранней весны до поздней осени. Это было их главное достояние, то, что отличало дом Тиреллов от всех остальных домов Семи Королевств, и девочка чувствовала эту особенность кожей, когда бродила между цветущих кустов, представляя себя то великой леди, то королевой, то воительницей. Сейчас, впрочем, было не до игр. Флоренс вновь взглянула на отца, изучая его профиль — жёсткий, с выступающим подбородком и явными скулами, с тонкими губами, которые сейчас были плотно сжаты. Отец был серьёзен, и девочка понимала, что происходит что-то важное. — Для чего я там? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, как учила мать. Лео бросил короткий взгляд на дочь и свернул за угол длинного каменного коридора, когда впереди показались массивные двери зала совета — тяжёлые, обитые медью, с выкованными на них розами, переплетающимися в причудливый узор. Два стражника в зелёных плащах с золотыми розами на груди замерли по бокам от входа. — Лорды ответственны за управление своими землями, — мужчина говорил чётко, словно диктовал очередное правило из тех, что ей предстояло выучить. — Поддержание королевского мира, справедливое и законное разрешение местных споров, а также своевременный сбор налогов, причитающихся короне. Он вновь взглянул на дочь и, увидев, что та внимательно смотрит на него, ожидая продолжения, коротко кивнул. — Сегодня прошений на разрешение споров или на аудиенцию нет, так что в солярий мы не пойдём. Но тебе пора начинать слушать то, о чём говорят в Просторе. Не только в залах для пиров и на турнирах, но и здесь. — Он кивнул на массивные двери. — В зале, где принимаются решения. Они подошли к дверям, и слуги, заметив лорда, мгновенно распахнули створки, обнажая просторную комнату за ними. — Добрый день, — бросил Лео, проходя вперёд и направляясь к главенствующему месту во главе длинного дубового стола. Флоренс, чуть помедлив на пороге, сделала глубокий вдох, расправила плечи и шагнула следом. Дверь за её спиной закрылась с окончательным звуком, от которого внутри на мгновение шевельнулась тревога, но девочка быстро подавила её. Знакомые лица мейстера Ломиса и сенешаля Лорака, стоявших у дальнего конца стола, чуть успокоили её перед незнакомыми мужчинами, что расположились по обе стороны. Но трое незнакомцев, увидев здесь юную леди, переглянулись между собой, стараясь скрыть недоумение в глазах. — Флоренс, — отец произнёс её имя тоном, не терпящим промедления, и девочка, поджав губы, мысленно отругала себя за столь явную растерянность. Маме бы это не понравилось. Она прошла к отцу, попутно кивая советникам — коротко, вежливо, как учила септа Марлоу. Стул, предназначенный для неё, стоял в непосредственной близости от отца, но не во главе, чуть сбоку, создавая дистанцию и давая понять всем присутствующим: она здесь, чтобы слушать, а не участвовать. Когда девочка уселась на него, поправив юбки и сложив руки на коленях, то оглядела всех собравшихся, стараясь запомнить лица и по возможности понять, кто есть, кто. Первый, сидевший ближе всех к отцу, был мужчина лет сорока, с густой рыжей бородой, в которой уже пробивалась седина, и тяжёлым, пристальным взглядом маленьких глаз. Одет он был в добротный, но простой камзол тёмно-зелёного цвета, без излишних украшений. Флоренс отметила про себя его руки — крупные, с широкими ладонями и короткими пальцами, испещрённые мелкими шрамами. Руки воина. Второй, что сидел по левую руку от рыжебородого, был полной его противоположностью — худощавый, с бледным лицом и длинными тонкими пальцами, которыми он вертел перо, поглядывая на разложенные перед ним свитки. На нём был тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой по вороту. Наряд более изысканный, чем у соседа, и держался он с лёгкой надменностью, какая часто встречается у людей, привыкших работать с цифрами и законами, а не с мечами. Третий, самый молодой из троих, сидел чуть поодаль, словно не желая привлекать к себе лишнего внимания. Одет он был скромно, в серый шерстяной камзол, и всё время что-то помечал на листе пергамента, изредка поднимая взгляд на говоривших. В самом конце сидели Лорак и Ломис. Голос отца разрезал тишину, и Флоренс мгновенно перевела на него внимание. — Есть какие-то новости от Хайтауэров? — спросил Лео, откидываясь в высоком кресле, обводя присутствующих тяжёлым взглядом. Рыжебородый, тот, кого Флоренс про себя уже назвала воином, качнул головой и проговорил с лёгкой хрипотцой в голосе: — Лорд Эдмунд Хайтауэр прислал письмо с последним торговым караваном. Благодарит за отправленные зерно и ткани, сообщает, что благодаря этому, неурожай в Староместе прошёл без потерь, и просит передать его почтение леди Алиссе. — Почтительное письмо от лорда, который должен нам за прошлый год три тысячи золотых драконов, — хмыкнул Лео, откидываясь на спинку кресла. — Ломис, сколько они должны нам всего? Мейстер, не глядя в бумаги, ответил мгновенно: — За поставки зерна, леса и тканей за последние три года — четыре тысячи семьсот золотых драконов, милорд. Три тысячи из них просрочены на срок более полугода. Лорд Хайтауэр ссылается на затянувшуюся торговлю и просит отсрочки. — Отсрочки, — повторил Лео с лёгкой усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Эдмунд Хайтауэр, видимо, полагает, что его башня растёт прямо до небес, а вместе с ней и его право не платить по счетам. Напомните ему в ответном письме, что башни имеют привычку падать, если подгниёт основание. А основание у Хайтауэров — это их порт и торговля с Простором. Без нашего зерна и тканей их купцам придётся несладко. Пусть подумают об этом, прежде чем просить очередную отсрочку. Так и передайте им сер Горент. Худощавый мужчина в тёмно-синем, которого звали сер Горент, поднял брови и быстро что-то прикинул в уме. — Четыре тысячи семьсот золотых драконов, милорд, за столько короткий срок… Лорд Хайтауэр может счесть это излишне суровым. — Излишне суровым? — Лео усмехнулся, и в усмешке этой не было и следа добродушия. — Лорд Хайтауэр держит свои деньги в сундуках уже полгода, пока мои люди ждут платы за свой труд. Пусть подумает, что суровее: отдать долг или потерять доверие дома, который кормит его. — Передать предложение в точности, милорд? — уточнил сер Горент, и на его тонких губах появилась лёгкая улыбка. — В точности, — кивнул Лео. — И добавьте, что я высоко ценю нашу дружбу с домом Хайтауэров и надеюсь, что они отнесутся к моему предложению с тем же пониманием, с каким я отношусь к их временным трудностям. Флоренс внимательно слушала, отмечая про себя, как отец превратил требование долга в деловое предложение, оставив за собой право быть и великодушным, и жёстким в зависимости от ответа. Она запомнила это. — Что у Фоссевеев, сир Варольд? — спросил Лео, переводя взгляд на рыжебородого. — Лорд Эдвид всё ещё дуется на своего кузена из Сидрхолла? Мужчина кивнул, и лицо его стало ещё более хмурым. — Всё так же, милорд. Спор из-за границы между землями Новой Бочки и Сидрхолла тянется уже год. Лорд Эдвид из Новой Бочки утверждает, что его кузен из Сидрхолла самовольно вырубил лес, который по старым границам принадлежит ему. Лорд Реджинальд из Сидрхолла заявляет, что границы были пересмотрены ещё при вашем отце, и лес всегда был его. Оба прислали гонцов с просьбой о третейском суде. — Третейский суд, значит, — Лео язвительно хмыкнул. — Что ж, третейский суд они получат. Но не тот, на который рассчитывают. Я сам прибуду в их земли через месяц, как только закончатся весенние посевные работы. Со мной отправится мейстер Ломис, чтобы он поднял все старые карты и записи о границах. И возьму с собой некоторое количество войск. — Он поднял руку, под кивок мейстера, останавливая вопрос сира Варольда. — Не для войны, упаси боги. Чтобы показать обоим лордам, что их ссора стала достоянием всего Простора и что я намерен положить ей конец раз и навсегда. Если их спор в самом деле из-за леса, то я укажу границы по старым картам, и пусть оба их соблюдают. Если же причина в чём-то другом, мы разберёмся и с этим. Сир Варольд, выслушав это, кивнул, но на его лице промелькнуло сомнение. — Лорд Эдвид, говорят, уже нанял наёмников из-за Узкого моря, чтобы защищать свои границы, милорд. Если вы прибудете с отрядом, он может… неверно истолковать ваши намерения. — Неверно истолковать? — Лео вновь усмехнулся. — Тогда мы объясним ему, что наёмники на землях Простора без моего разрешения — это оскорбление не только мне, но и короне. Если лорд Эдвид чувствует, что его земли нуждаются в защите, он должен обратиться ко мне, а не к чужеземцам с сомнительной репутацией. Тирелл помолчал, обдумывая. — Передайте обоим лордам Фоссевеям: я жду их в Хайгардене через две недели. Пусть привезут свои карты, свои претензии и свои доказательства. Если они не явятся — я буду считать, что они признают моё право решить спор без их участия. И тогда моё решение будет окончательным. — Передам, милорд, — ответил сир Варольд, и в голосе его прозвучало облегчение — наконец-то проблема, которая висела долгий год, получила ясное направление. — Что с налогами в восточных землях? — Лео вновь перевёл взгляд на сэра Горента. — Докладывайте. Тот, развернул следующий свиток перед собой и начал, водя пальцем по строкам: — Сбор налогов в восточных провинциях завершён на три четверти, милорд. Лорд Тарли прислал полную сумму — две тысячи золотых драконов, как и было оговорено. Лорд Мерривезер задерживает платёж, ссылаясь на неурожай в прошлом году. Лорд Касвелл просит снизить налог на продажу шерсти, утверждая, что цены на рынках Королевской Гавани упали после зимы. — Мерривезер вечно ссылается на неурожай, — поморщился Лео. — У него самые плодородные земли в восточном Просторе, и если у него неурожай, то у остальных должен быть голод. Проверьте его амбары, сэр Горент. Без предупреждения. Посмотрим, чем он на самом деле торгует на рынках, пока платит нам просроченными монетами. — Будет исполнено, — кивнул сэр Горент, делая пометку на полях свитка. — А Касвеллу, — продолжал Лео, постукивая пальцами по столу, — передайте, что налог на шерсть был снижен два года назад, когда он жаловался на ту же самую историю. Если он считает, что может просить о снижении каждый год, пусть лучше подумает, как улучшить качество своей шерсти, чтобы купцы сами выстраивались к нему в очередь. Флоренс сидела тихо, не шевелясь, боясь пропустить хоть слово. Она слушала отца, запоминая для себя не только содержание разговора, но и то, как он разговаривает с этими людьми — с сиром Варольдом, командиром гарнизона, который отвечал за войска и безопасность, с сэром Горентом, казначеем и сборщиком налогов, который, судя по его манерам, был из младшей ветви какого-то знатного дома, и с третьим мужчиной, который всё это время молчал, лишь изредка поднимая глаза от своих записей. Третьего, как выяснилось, звали мастер Эрмон — управляющий землями Тиреллов, человек, отвечающий за всё, что касалось хозяйства: урожаи, торговлю, состояние замков и дорог. Он заговорил только тогда, когда Лео обратился к нему напрямую с вопросом о состоянии дорог в западных провинциях после зимы. — Мосты через Мандер требуют ремонта, милорд, — тихим, скрипучим голосом доложил мастер Эрмон. — Два из них, в верховьях, были повреждены весенним паводком. Крестьяне жалуются, что не могут переправить урожай на рынки в Хайгарден. Также требуется починка дороги от замка до границ земель Осгреев — зимой её размыло, и теперь повозки вязнут в грязи. — Отправьте людей на ремонт мостов, — распорядился Лео. — И пусть Осгреи выделят людей на дорогу. Она идёт через их земли, и они пользуются ей больше других. Если начнут упираться, напомните им, что их налоги за прошлый год были приняты со скидкой из-за падежа скота, и теперь они могут отработать эту скидку доброй волей и парой десятков рабочих рук. Мастер Эрмон кивнул, делая пометки на своём листе, и Лео перевёл взгляд на сира Варольда. — Что с нашими войсками? — спросил он, и тон его изменился, став более деловым. — Летние учения планируются как обычно? — Так точно, милорд, — сир Варольд расправил плечи, и в его голосе зазвучала уверенность. — Четыре тысячи человек, ещё две тысячи могут быть собраны в течение двух недель. Лучники из земель Тарли показали отличные результаты на весенних сборах. Лорд Самнер прислал лучших своих людей для обучения наших рекрутов. Конница укомплектована полностью, лошади после зимы в хорошем состоянии. — Тарли, — Лео кивнул с удовлетворением от того, что этот дом не подвел его во второй раз. — Лорд Самнер всегда был надёжен. А что с Флорентами? Их люди на учениях были? Сир Варольд на мгновение замялся, и Флоренс заметила, как он бросил быстрый взгляд в её сторону, прежде чем ответить. — Лорд Флорент прислал отряд, милорд. Но всего пятьдесят человек вместо обещанных ста. Сказал, что остальные нужны для охраны земель после зимы... волков, говорит, развелось. — Волков, — повторил Лео, и в его голосе зазвучала та самая неверующая нотка, которую Флоренс так хорошо знала по домашним разговорам. — У лорда Флорента волки. А у меня, значит, в Просторе завелись лисы, которые решили, что могут посылать половину обещанного и надеяться, что я не замечу. — Он обвёл взглядом присутствующих. — Напомните лорду Флоренту, что его земли защищены не только его людьми, но и моими войсками. И если он считает, что пятьдесят человек — это достойный вклад в общую безопасность Простора, то, быть может, мне стоит пересчитать, сколько моих людей охраняют его границы. Возможно, я найду для них более полезное применение где-нибудь в другом месте. Флоренс слушала, и в голове её укладывались новые знания. Флоренты — дом её матери, дом, который всегда соперничал с Тиреллами за власть над Простором. Дедушка, которого она видела всего несколько раз в жизни и который всегда смотрел на неё странным, оценивающим взглядом. Теперь она понимала почему. Когда обсуждение дел, касающихся Простора закончилось, Лео задал вопрос о поставках продовольствия в Королевскую Гавань — королевский двор, по слухам, испытывал трудности после зимы, и лорды Простора должны были подтвердить свою преданность трону, поделившись урожаем. Мужчины начали переговариваться между собой, обсуждая, сколько зерна и мяса можно отправить, не подорвав собственные запасы. Девочка, продолжавшая сидеть с прямой спиной и сложенными на коленях руками, почувствовала на себе взгляд. Она подняла глаза и встретилась с отцом. Лео чуть наклонился к ней, так, чтобы никто из советников не мог услышать его слов. — Устала? — спросил он тихо, и в его голосе вдруг проступило то тепло, которое она слышала только в редкие минуты, когда они оставались вдвоём. Флоренс покачала головой, но в глазах её уже горело любопытство, которое она не могла скрыть. Тирелл помолчала мгновение, переваривая услышанное, а затем спросила так же тихо. — Фоссевеи и вправду столь самонадеянные? Лео замер на секунду, а потом чуть слышно рассмеялся, но в этом смехе не было ехидства, только отеческое веселье. — Они действительно годятся только для выращивания яблок и изготовления сидра, — коротко подытожил он, и в голосе его прозвучала язвительность, которую Флоренс уже начала ценить. — И для бесконечных споров о том, чьё яблоко слаще, а чей сидр крепче. Оставь их, они того не стоят. Мужчина выпрямился и вновь обратил внимание на советников, которые к этому моменту уже закончили свои переговоры и ждали его внимания. Флоренс чуть улыбнулась уголками губ, запоминая эту короткую реплику отца, этот его манеру — одним предложением, полным презрения, уничтожить целый дом. Она не знала ещё, пригодится ли ей это умение, но чувствовала: в нём есть что-то важное. Что-то, что мать называла искусством управления. Совет закончился через час. Лео отдал последние распоряжения и жестом отпустил советников. Сир Варольд, сэр Горент и мастер Эрмон поднялись из-за стола, поклонились лорду, коротко кивнули юной леди, которая ответила им столь же учтивым наклоном головы, и покинули зал. Мейстер Ломис, собрав свои бумаги, тоже удалился, оставив отца и дочь вдвоём в просторной комнате, где всё ещё пахло старой кожей и чернилами. Лео вышел из-за стола и жестом подозвал дочь. Флоренс поднялась со своего места и подошла к нему, готовая к тому, что он скажет. — Ну что, — спросил отец, глядя на неё сверху вниз, и в голосе его не было ни насмешки, ни строгости, а только спокойное любопытство, пока Лорак наливал ему воды в кубок. — Что запомнила? Флоренс задумалась, перебирая в голове услышанное. — Что Хайтауэры должны нам много золота и не спешат отдавать, — начала она медленно, стараясь не упустить ничего важного. — Что Фоссевеи ссорятся из-за леса, и вы не хотите, чтобы они нанимали наёмников. Что налоги в восточных землях платят не все, и у лорда Мерривезера надо проверить амбары. Что дороги и мосты требуют ремонта после зимы, и Осгреи должны помочь. И что Флоренты прислали только половину обещанных воинов, потому что… — девочка запнулась, подбирая слова. — Потому что они Флоренты, — закончил за неё Лео, и в голосе его прозвучала интонация, граничащая с неприязнью. — Потому что они никогда не забывают, что их кровь древнее, чем наша. И потому что твоя мать, — он на мгновение замолчал, словно взвешивая слова, — твоя мать для них, одновременно и союзница, и соперница. Они не знают, как к ней относиться: гордиться тем, что их кровь носит имя Тиреллов, или злиться, что она носит его, а не они. Флоренс кивнула, чувствуя, как внутри укладывается в стройную картину то, что раньше казалось просто отрывочными фразами, оброненными за ужином или в коридорах замка. — А ещё я запомнила, — добавила Тирелл, помедлив, — что сир Варольд всегда смотрит на вас, прежде чем ответить. Что сэр Горент улыбается, когда вы говорите о письмах неплательщикам. И что мастер Эрмон боится говорить о плохих дорогах, потому что знает: ты спросишь, почему их не починили раньше. Лео посмотрел на дочь долгим взглядом, и на губах его заиграла улыбка, почти гордая. — Твоя мать учит тебя хорошо, — сказал он негромко. — Лучше, чем я думал. Он положил руку ей на плечо, и они вышли из зала совета вместе, оставив за спиной тяжёлые медные двери и Лорака, что остался задвинуть стулья. Позже вечером, когда свечи в покоях Флоренс уже начали догорать и служанки сменили их на новые, дверь тихо отворилась, и в комнату скользнула леди Алисса. Женщина была в домашнем платье из мягкой тёмно-золотой шерсти, волосы её, обычно уложенные в сложную причёску, свободно спадали на плечи, делая её моложе и мягче. Она жестом отпустила служанку, которая уже принялась расчёсывать волосы девочки перед сном, и, когда та вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь, сама взяла с туалетного столика гребень из слоновой кости. Флоренс сидела на низком стульчике перед зеркалом, уже в ночной сорочке из тонкого льна, и смотрела на отражение матери, которая встала у неё за спиной. Алисса начала расчёсывать её волосы. Густые, чуть вьющиеся, цвета тёмного янтаря. Движения её были плавными и размеренными, гребень скользил от макушки к кончикам, распутывая узелки, оставшиеся после дневных занятий. — Как прошёл совет? — спросила женщина негромко, заправляя расчёсанные пряди назад, за чуть оттопыренные уши дочери. Флоренс повела плечом, ощутив прикосновение пальцев матери к уху — лёгкое, почти невесомое. Алисса задержалась на одном из них чуть дольше, поглаживая кончиками пальцев мягкую кожу, и девочка, не выдержав, рассмеялась. — Щекотно, мама, — сказала она, чуть отворачиваясь от прикосновения. Алисса улыбнулась уголками губ и продолжила расчёсывать, но теперь уже не касаясь ушей, только волос. — Ты усвоила что-то? — мягко, но настойчиво повторила она. — Что говорили? Флоренс, зная, что мать не отстанет, пока не узнает всё, принялась пересказывать. Говорила она, не торопясь, стараясь не упустить деталей. Алисса же слушала молча, не перебивая, и гребень её продолжал скользить по волосам дочери. Когда девочка закончила, женщина помолчала несколько мгновений, переваривая услышанное. — Флоренты прислали только пятьдесят, значит, — произнесла она наконец, и в голосе её прозвучало что-то, чего Флоренс не смогла определить. — Мой отец всегда был упрям, как старый баран. Думает, что если урезать обещанное, то этим он ослабит твоего отца. Глупец. Этим он только даёт ему повод показать всем, кто здесь главный. Она взяла прядь волос дочери и начала аккуратно заплетать её в косу, двигаясь от затылка вниз. — А ты, — спросила женщина после паузы, — что ты думаешь о том, что слышала? Флоренс задумалась. Ей не часто задавали такой вопрос. Обычно взрослые говорили, а она слушала, и никто не интересовался её мнением. — Мне кажется, — начала девочка медленно, — что отец знает о каждом из них что-то такое, чего они боятся. О Фоссевеях, что они глупые, потому что ссорятся из-за леса, хотя он мог бы быть общим. О Мерривезере, что он жулик, потому что скрывает урожай. О Флорентах, что они не хотят слушаться, но боятся показать это напрямую. Алисса чуть заметно кивнула, продолжая плести косу. — А ты заметила, как он это делает? — спросила женщина, и в голосе её послышалось удовлетворение. — Как он говорит с ними? Какие слова выбирает? Флоренс припомнила сегодняшний совет, лица мужчин, интонации отца. — Он говорит с ними так, словно… — она запнулась, подбирая слова. — Словно он уже знает всё, что они скажут. И они должны быть благодарны, что он вообще их слушает. — Именно, — Алисса закончила косу и, не выпуская её из рук, заговорила размеренно. — Твой отец — великий воин и умный лорд. Но главное его оружие не меч, как думают многие, и не копьё, за которое он получил своё прозвище. Главное его оружие — уверенность. Он говорит так, что лорды, которые сильнее его в бою или богаче, всё равно чувствуют себя перед ним мальчишками, застигнутыми на краже яблок. И это, — она отпустила косу, напоследок проведя по ней пальцами, — это то, чему нельзя научиться по книгам. Это то, что даётся с кровью. Или с умением. Флоренс слушала, и в ней росло странное чувство, будто мать говорит не только о сегодняшнем совете, но о чём-то гораздо большем. — Ты говорила, что научишь меня тому, что должна уметь женщина, — тихо сказала девочка, глядя на отражение матери в зеркале. — Это одно из тех умений? Алисса чуть улыбнулась. Она отложила гребень на столик, взяла дочь за плечи и заставила развернуться на стуле к себе. В её серых глазах, сейчас горело что-то горячее. — Слушать и понимать, о чём говорят на совете, — это важно, — сказала мать, глядя дочери прямо в глаза. — Но это не самое главное. Есть вещи, которым не учат мейстеры и о которых не пишут в книгах. Есть умения, которые женщина получает от своей матери, если та достаточно умна, чтобы передать их. Она провела пальцами по щеке девочки, а затем, снова задержалась на чуть оттопыренной раковине уха, поглаживая её с той нежностью, которая бывает только у матери, принимающей в ребёнке даже то, что другие сочли бы недостатком. — Лучшее умение женщины, Флоренс, — сказала Алисса тихо, почти шёпотом, — это умение управлять мужчинами. Не командовать ими, нет. Мужчины не терпят приказов от женщин, это делает их злыми и глупыми. А управлять. Так, чтобы они думали, что решения принимают они сами. Так, чтобы они шли туда, куда тебе нужно, и делали то, что ты хочешь, в полной уверенности, что это их собственная воля. Флоренс смотрела на мать, не отрываясь. В её голове укладывались эти слова, и чувствовала, что они важны, что это — ключ к чему-то, о чём она раньше даже не догадывалась. — Твой отец, — продолжала Алисса, и в голосе её зазвучала странная смесь уважения и усмешки, — Лео всегда был слишком внимательным, чтобы его можно было провести простой лестью. Слишком неукротимый и слишком умным, чтобы им можно было манипулировать. И всё же… Она чуть улыбнулась, и в этой улыбке Флоренс увидела что-то новое. Улыбку победителя. — Всё же мне удавалось несколько раз укротить его. Девочка замерла, боясь пропустить хоть слово. Она видела, как отец разговаривает с матерью. С уважением, но без той мягкости, которую он позволял себе с ней. Они были партнёрами, а не любовниками, союзниками, а не влюблёнными. — Помнишь, года три назад, когда ты болела? — спросила Алисса, и в её взгляде промелькнула тень того далёкого времени. Флоренс кивнула, но помнила плохо. Ей было тогда всего семь, и большая часть тех недель стёрлась из памяти, осталось только ощущение жара и горечи лекарств. — Ты пролежала в горячке две недели, — сказала Алисса, и голос её стал тише. — Мейстер Ломис говорил, что не уверен, выживешь ли ты. Твой отец… — она замолчала, и на её лице промелькнуло выражение боли, которое та быстро скрыла. — Твой отец не выходил из твоей комнаты, спал в кресле рядом с твоей кроватью. — Она помолчала, и в тишине комнаты стало слышно, как потрескивают свечи в подсвечниках. — Когда ты пошла на поправку, он пришёл в себя. Но те дни, Флоренс, — она наклонилась ближе, и голос её стал почти неслышным, — в те дни я видела его таким, каким не видит никто. Слабым и испуганным. Готовым на всё, лишь бы ты осталась жива. — И ты… — начала Флоренс, но мать приложила палец к её губам. — Я ничего не сделала, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Я просто была рядом. Приносила ему еду, когда он забывал о ней, я напоминала ему, что ты сильная, что ты выживешь, что ты — его дочь, а Тиреллы не сдаются. Я не просила его уйти из твоей комнаты, не спорила с ним, не пыталась доказать, что он неправ. И просто была рядом. А когда всё закончилось, он помнил это. Он помнил, что в те дни, когда он боялся потерять самое дорогое, я не оставила его одного. И теперь твоему деду не грозит быть убитым, за столь явное неповиновение. Она выпрямилась, положив ладони на плечи дочери, чуть сжимая. — Любого мужчину можно укротить, Флоренс, — сказала мать будничным тоном. — Не силой, силой ты его никогда не победишь, у него всегда будет больше мечей и мышц. А умением. Умением понять, чего он боится больше всего, и стать той, кто защитит его от этого страха. Умением понять, чего мужчина хочет сильнее всего, и стать той, кто даст ему это. Умением быть рядом в те минуты, когда он слаб, и никогда не напоминать ему об этой слабости потом. А затем взять всё, что тебе нужно. Девочка слушала, затаив дыхание. В голове её проносились лица мужчин, которых она видела сегодня на совете. Каждый из них чего-то боялся. Каждый из них чего-то хотел. И каждый из них, по словам матери, мог быть укрощён, если знать, как и какими путями. — Твой отец, — продолжала Алисса, и голос её зазвучал тише, почти ласково, — твой отец боится только одного. Потерять то, что любит. Поэтому он так жесток с врагами и так щедр с друзьями. Поэтому он строит союзы, собирает налоги, держит в узде строптивых вассалов. Всё это защита. И поэтому, Флори, — она наклонилась и поцеловала дочь в макушку, задерживаясь там, — поэтому ты — его слабость. Ты то, ради чего он готов на всё. И ты то, ради чего его можно вести туда, куда нужно, если знать, как. Женщина взглянула в зеркало, и в её глазах Флоренс увидела что-то новое. Не холодный расчёт, которым так славилась леди Алисса, не гордость, которую она так часто демонстрировала перед чужими. Что-то, что передавалось от матери к дочери с тех пор, как первые женщины поняли, что мир устроен не так, как им хотелось бы, и научились жить в нём, не ломая себя, но и не подчиняясь до конца. — Я научу тебя этому, — прошептала она, и в её голосе прозвучало обещание, от которого у девочки почему-то перехватило дыхание. — Научу тому, что знаю сама. Тому, что сделает тебя не просто леди, не просто женой какого-нибудь лорда, не просто матерью его детей. Тому, что сделает тебя сильной. Такой, какой я хотела бы быть, если бы у меня была такая мать, как я. Флоренс сидела не шевелясь, чувствуя на макушке тепло материнских губ, и внутри неё росло странное, щекочущее чувство. Не страх, не волнение. Предвкушение. Сладкое предвкушение того, что она узнает что-то важное, что-то, что откроет перед ней двери, о существовании которых ещё даже не подозревала. Тирелл закрыла глаза и в который раз за день прокрутила в голове события этого дня. Совет. Отец. Мужчины, которые слушали и боялись. И мать, которая знала, как сделать так, чтобы даже такие мужчины, как Лео Тирелл, становились послушными. “Я научу тебя этому”, — прозвучало в её памяти, и Флоренс улыбнулась в темноте. Ей не терпелось начать учиться.