Цена короны

205 год от Завоевания Эйгона. Хайгарден. Болезнь леди Алиссы началась незаметно. С кашля, который она списывала на слабость, объясняя возрастом, хотя ей было всего сорок, и женщина никогда прежде не жаловалась на недомогания, считая это признаком слабости, недостойной дочери Флорентов. Женщина, чьё тело выносило и теряло детей, чьи нервы выдерживали годы холодной войны с мужем, превратившейся в странное перемирие, а затем в нечто, похожее на уважение, не могла позволить себе раскиснуть из-за какого-то кашля. Когда мейстер Ломис впервые осмелился сказать, что её лёгкие поражены, и предложил отвар из киркомордника и мёда, Алисса выслушала его с каменным лицом, приняла склянку и велела никому не говорить, особенно дочери. В её голосе звучала та же властность, с какой она отдавала распоряжения слугам или указывала септе Марлоу, какие уроки важны для юной леди, а какие можно опустить. Мейстер, знавший леди Тирелл достаточно хорошо, чтобы не спорить, кивнул и удалился, оставив на столике у её постели пузырёк с мутной жидкостью. Но болезнь оказалась упрямее, чем леди Алисса. К началу знойного тепла в Хайгардене, кашель усилился, превратившись из сухого покашливания в глубокий, надрывный звук, вырывавшийся из груди с такой силой, что женщина сгибалась пополам, хватаясь за край стола или за спинку кресла, чтобы не упасть. А по ночам её мучила лихорадка. Жар сменялся ознобом, заставляя метаться на простынях, которые служанки меняли по два-три раза за ночь. Даже самые сильные отвары, которые готовил мейстер Ломис, приносили лишь временное облегчение, и с каждым днём промежутки между приступами становились всё короче. Лео, который видел на войне достаточно смертей, чтобы не обманываться пустыми надеждами, распорядился послать за лучшим лекарем в Старомест, не спрашивая разрешения жены. Гонец ускакал ещё до рассвета, а через три дня в Хайгарден прибыл человек в камзоле, рекомендованный самим лордом Хайтауэром. Он осмотрел Алиссу, задал десяток вопросов, перелистал привезённую с собой книгу в кожаном переплёте и в итоге прописал те же отвары, что и Ломис, только с добавлением ещё одной травы, названия которой Флоренс не запомнила. Алисса лишь покачала головой, когда муж зашёл к ней после визита лекаря, и, откинувшись на подушки, посмотрела на него с усмешкой, которая не покидала её даже в самые тяжёлые дни. — Не было нужды в них, — сказала она тихо, но твёрдо, и в голосе её не слышалось ни упрёка, ни сожаления. — Ломис знает своё дело. А если его знаний недостаточно, значит, такова моя судьба. Женщина не признавала это с покорностью. В ней никогда не было этой самой смиренной покорности, какую септы пытались внушить юным леди. Скорее со спокойной уверенностью, с которой говорят о вещах, что изменить не в силах. Впервые в жизни леди Алисса Флорент, признала, что есть сила, которой она не подвластна. И в этом признании было не поражение, а странное понимание человеком того, что он наконец-то перестал бороться и принял неизбежное. Флоренс, которой шёл уже четырнадцатый год, чувствовала это острее, чем кто-либо другой. Она видела, как мать тает с каждым месяцем. Изящная, острая фигура, становилась всё более хрупкой, плечи сутулились под тяжестью невидимого груза, а платья, которые прежде сидели на женщине безупречно, теперь висели, сколько бы служанки ни утягивали шнуровку. Серебристые глаза, которые смотрели на мир с холодным прищуром, ввалились, став ещё больше и ярче на осунувшемся лице, а на скулах проступила нездоровая краснота, которую даже самая искусная пудра не могла скрыть. Но хуже всего стало, когда на белом платке, который она прижимала к губам во время кашля, всё чаще оставались алые пятна, расползающиеся по тонкой ткани. Женщина редко оставалась с дочерью наедине. Боялась заразить, как объясняла она сама, отворачиваясь к стене, когда Флоренс входила в её опочивальню, и жестом веля держаться на расстоянии или вовсе уйти. Девочка знала, что это не только страх перед болезнью, сколько то, что Алисса не хотела, чтобы дочь видела её слабой. Мать учила Флоренс, что женщина должна быть неуязвимой, улыбаться, когда хочется плакать, держать спину прямо, когда силы оставляют её, должна быть крепостью, которую не взять ни осадой, ни хитростью. И теперь она не могла позволить себе стать примером того, как крепость падает. — Не смотри на меня так, — сказала Алисса однажды, застав дочь в дверях покоев, когда той удалось пробраться к ней в обход стражи, подкупив одну из младших служанок. Девочка замерла на пороге, сжимая в руках поднос с дымящейся кружкой, и увидела, как мать сидит у окна, укутанная в тёплую шаль из шерсти, которую привезли купцы из Белой Гавани. Кто, как не северяне, могли шить столь тёплые одежды. Шаль была тёмно-синей, почти чёрной, и на её фоне лицо Алиссы казалось белым. Женщина смотрела на сады Хайгардена, которые в это время утопали в цвету. Розы всех оттенков, от нежно-кремового до алого, как кровь, распустились, и их аромат проникал даже в закрытые окна, смешиваясь с запахом травяных настоек и воска свечей. — Умирают все, Фло, — продолжала мать, и голос её звучал теперь глухо, с хрипотцой. — Важно не то, как ты уходишь, а то, что ты оставляешь после себя. — Ты не умрёшь, — глухо сказала Флоренс, чувствуя, как горло сжимается от подступивших слёз, которые она изо всех сил старалась сдержать. Юная девушка поставила поднос с тёплым молоком, разбавленным мёдом и маслом, как велел мейстер, на столик рядом с матерью, и опустилась на колени сбоку от ног женщины. Алисса посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, и на её потрескавшихся губах появилась слабая улыбка. Такая, какую дочь видела, когда оставалась с матерью наедине. — Я, надеюсь, что смогла научить тебя многому, — сказала женщина, и рука её, потянулась к голове дочери. Пальцы опустились на макушку Флоренс, и девочка, почувствовав это прикосновение, не выдержала. Она подалась вперёд, положила голову на колени матери и замерла, прикрывая глаза от ласки. Леди Тирелл не оттолкнула её, не напомнила о заразе, не приказала держаться на расстоянии. Женщина только чуть сжала пальцы, перебирая волосы дочери, и продолжила говорить, делая паузы между фразами, потому что дыхания уже не хватало даже на разговор. — Но главное, что ты должна запомнить, женщина в нашем мире может быть доброй, может быть жестокой и выжить. Но она никогда не должна быть наивной и глупой. Это убьет быстрее любого меча. Последние дни, которые отвела ей судьба, Алисса провела не в молитвах и не в сожалениях о несделанном или сделанном. Она давала наставления Флоренс. Часами, урывками, между приступами кашля, когда силы оставляли её, и в редкие часы затишья, когда болезнь отступала, давая передышку. Но для Флоренс это было не важным. Каждый день, каждое утро, когда она просыпалась и первым делом бежала в покои матери, боялась услышать то, что неизбежно должно было случиться. Боялась увидеть задернутые шторы, услышать тишину вместо надрывного кашля. Но это случилось ранним утром, когда солнце только начинало золотить верхушки деревьев в садах Хайгардена. Девочка проснулась от того, что кто-то тронул её за плечо, и, открыв глаза, увидела лицо Ильмы, своей служанки, девушки лет двадцати с круглым, чуть пухлым лицом и вечно встревоженными, но добрыми глазами. Ильма была из тех служанок, которых Алисса недолюбливала за мягкость и излишнюю, по её мнению, чувствительность, но Флоренс она нравилась именно этим умением сочувствовать, не задавая лишних вопросов. — Миледи, — тихо сказала служанка, но в ее тоне было что-то неприятно. Скорбящее. — Вам нужно одеться… — она не договорила, так как Флоренс уже не слушала. Девочка сорвалась с постели, оттолкнув руки служанки, которая пыталась помочь ей надеть халат, и, не обращая внимания на босые ноги и спутанные волосы, выбежала в коридор. Ильма бросилась за ней, на ходу подхватывая упавший с плеч девочки халат. Она выскочила из-за угла и резко затормозила, увидев фигуру отца. Лео Тирелл стоял перед дверью в опочивальню Алиссы, и его руки были сложены за спиной, жест, которым он пользовался, когда хотел скрыть волнение. Мужчина смотрел куда-то перед собой, на дверь, за которой последние месяцы проходила жизнь его жены, его союзницы, его противницы, его... Сейчас же, он стоял и смотрел, и на его лице не было ничего — ни горя, ни облегчения, ни даже усталости, только пустота. Девочка замедлила шаг, чувствуя, как босые ступни холодит каменный пол. Она была так не похожа на ту Флоренс Тирелл, которую учили быть леди. Аккуратную, причёсанную, одетую по последней моде Простора. Сейчас она была просто девочкой, которая боялась войти в комнату, где лежала её мать. Отец, услышав её шаги, медленно повернул голову и посмотрел на дочь. А та, оглядела себя, думая, что отцу не нравится её вид. Она вытянулась за последний год, стала выше, тоньше, и в её фигуре уже угадывалась изящность, которая отличала Алиссу в молодости. Но сейчас, девочка была похожа на взъерошенного воробья. Волосы, всегда уложенные в сложную причёску, какую носили местные леди, сейчас висели тяжёлыми прядями, спутанными после сна, и это делало её младше и беспомощнее. Больше похожей на того ребёнка, который когда-то сидел на стуле в зале совета, боясь пошевелиться. И глаза. Расширенные и пугливые. Флоренс подошла ближе, продолжая смотреть на отца, ища в его глазах ответа на вопрос, который не решалась задать вслух. Её взгляд скользнул по его лицу, потом упал на распахнутую дверь, за которой виднелся край кровати, часть окна, и силуэт мейстера Ломиса. Она снова посмотрела на мужчину, и в её глазах, промелькнуло что-то, что заставило его сердце сжаться. Девочка сделала шаг вперёд, собираясь обойти отца и войти, но рука Лео, опустилась на её плечо, удерживая на месте. Флоренс чуть повела плечом, пытаясь высвободиться, но отец не отпускал. Тогда та сделала ещё одно движение, намного резче и настойчивее, и ладонь соскользнула с её плеча, оставшись висеть в воздухе. — Фло, — только и сказал Лео. Он не беспокоился, что его обращение к дочери, услышат стражники, служанки, мейстер. Ему было всё равно. Он смотрел, как дочка застыла напротив распахнутой двери, как её плечи напряглись, как она поднесла руки к груди, сжимая их в замок, словно защищаясь от удара. Лорд Тирелл вздохнул тяжело, и подошёл ближе, вставая сзади дочери. Его руки снова легли на её плечи, осторожно, почти невесомо. Оба стояли на пороге и смотрели внутрь. Мейстер Ломис на мгновение замер, а потом медленно опустил веки леди Алиссы. Его пальцы, всегда уверенно обращающиеся с банками или, мастерски справлялись с ранами, сейчас дрожали. Он закрыл ей глаза, провёл ладонью по лицу, словно стирая с него последние следы боли, и отступил на шаг. Флоренс услышала, как отец вздохнул за её спиной, и сама сделала вдох. Короткий и судорожный, который тут же вырвался наружу всхлипом. Она опустила голову, не в силах больше смотреть на мать, которая лежала на кровати такая… пустая. Тело, в котором ещё вчера теплилась жизнь, теперь казалось просто вещью. Лео смотрел на дверь, на мейстера, на Ильму, которая замерла рядом, но видел он другое. Он видел, как всего несколько минут назад сидел у постели Алиссы, и она говорила с ним. Не было прощальных слов, не сожалений, не признаний, которых он ждал бы от другой женщины. Она говорила о том, чего ей хотелось бы на завтрак. Свежих булочек с мёдом и горячего молока. Жена говорила об этом так спокойно и буднично и мужчина, который знал, что мейстер Ломис уже не даёт ей больше двух-трёх дней, слушал и кивал, и обещал, что булочки будут, и мёд принесут из самых дальних ульев, где он самый сладкий. Мужчина всего-то прикрыл глаза, повернулся к служанке, стоявшей у двери, чтобы отдать распоряжения, как вдруг заметил, как та смотрит на Алиссу. Девушка, молодая, глупая на вид, круглолицая, кажется служанка Флоренс, что перешла ей от Алиссы, смотрела на кровать, и её глаза округлились, а потом, словно опомнившись, она опустила их в пол и попятилась к выходу. Тогда Лео повернул голову обратно и увидел. Увидел, как его жена, которая ещё минуту назад говорила о булочках с мёдом, просто смотрела в пустоту. Её глаза были открыты, но в них не было того, что делало их живыми — ни холода, ни тепла, ни насмешки, ни даже боли. Только тишина. Мужчина ощутил, как внутри него что-то дрогнуло. Не сердце, нет, сердце билось ровно, слишком ровно для человека, который только что потерял жену. Что-то более глубокое, то, что он привык называть своим стержнем, тем, что держало его прямым в бою и в седле, что позволяло ему принимать решения, не сомневаясь. Лео понял, что если сейчас не возьмёт себя в руки, то может рухнуть. Он вздохнул, и откашлялся, приказывая служанке позвать мейстера. Девушка только и рада была убежать, и её шаги гулко застучали по коридору, удаляясь. Алиссу служанки не любили, но никто не решался говорить об этом вслух. Слишком придирчива была, слишком наблюдательна. Она замечала каждую недомытую тарелку, каждую нитку, торчащую из шва. Женщина могла одним взглядом заставить провинившуюся побледнеть, а одним словом расплакаться. И теперь, когда жена лежала на кровати, такая тихая и неподвижная, даже те, кто её боялся и недолюбливал, стояли у дверей, опустив головы, потому что смерть стирает всё. Лео чувствовал, как спина дочери, прижавшейся к его груди, вздрагивает. Девочка пыталась сдержать слёзы, он видел, как напряжены её плечи, как сжаты кулаки. Она не хотела плакать при посторонних, не хотела показывать слабость, и в этом была так похожа на мать, что у мужчины перехватило дыхание. — Поплачь, Фло, — сказал Тирелл тихо, чтобы никто больше не услышал. — Не думай о другом. Он не говорил, что это не слабость, не говорил, что слёзы облегчают душу. Отец просто разрешил. Разрешил ей быть слабой сейчас, когда вокруг были только те, кто не посмеет использовать эту слабость против неё. Потому что завтра она снова должна будет стать леди Флоренс Тирелл, наследницей Хайгардена, дочерью Длинного Шипа, и не дай боги кому-то увидеть её слёзы тогда. Она заплакала тихо, зажмурив глаза. Девочка чувствовала, как тёплые руки отца сжимают её плечи, как он чуть придвигает её к себе, приобнимая, и в этом жесте было признание того, что он тоже скорбит, но не покажет этого, потому что должен быть сильным за них двоих. Флоренс не слышала, как к ним вышел мейстер Ломис, поджимая губы, как он коротко кивнул лорду Тиреллу и так же коротко что-то спросил. Девочка не слышала тихих распоряжений отца о том, что нужно приготовить тело, вызвать септона и разослать гонцов. Она не слышала шёпота служанок, которые собирались в дальнем конце коридора, и стражников, которые отводили взгляды, чтобы не смотреть на девочку в ночной сорочке. Юная девушка не обращала на это внимания. Не обращала внимания на сочувствующий взгляд мейстера, который знал её с пелёнок и видел, как она растёт. Не обращала внимания даже на то, что её босые ноги совсем окоченели на холодном камне. Она даже не увидела мать напоследок. Не было прощальных слов, не было последнего взгляда, не было последнего прикосновения и наставления, когда умирающий успевает передать самое важное, а живущий успевает запомнить это навсегда. У Флоренс не было ничего. Только прохлада коридора, только мейстер, закрывающий глаза матери, только отец, который держал её за плечи, потому что боялся, что она упадёт, и не знал, как ещё её удержать. Сегодня Простор потерял свою леди. Возможно, не столь любимую, как леди из старых песен, которых оплакивают всем королевством, но такую, что никто не посмел бы сказать, что она была пустой или глупой. Слишком остра была на язык, слишком твёрдая рука и слишком ясен был её ум, чтобы о ней говорили с пренебрежением. И теперь, когда Алиссы не стало, в Хайгардене воцарилась тишина. Флоренс вытерла нос рукавом сорочки, совершенно не беспокоясь о её чистоте, не думая о том, как это выглядит. Ей было всё равно. Потому что самое страшное было ещё впереди. Не смерть матери, смерть уже случилась. Самое страшное — это похороны. Дни, когда нужно будет выбирать платье, будто ты наряжаешься на праздник, дни, когда нужно будет стоять, принимая соболезнования, и не показывать, что внутри всё разрывается от боли. Тогда придёт понимание, что это точно конец. Что мать не вернётся. Потому что больше никогда не будет этих уроков с разговорами, этих редких улыбок. Но Флоренс осталась с уроками, которые нужно будет теперь применять на практике, и с памятью, которая будет болеть ещё очень долго, а быть может и всю жизнь. *** Прошла ровно неделя, неделя подготовки, которую Флоренс хотелось бы забыть, но которая въелась в память мельчайшими деталями, отпечатавшись в сознании так же глубоко. Она помнила день, когда прибыли молчаливые сестры. Три женщины в серых одеждах, с лицами, скрытыми капюшонами и повязками, чьи руки двигались со сноровкой людей, привыкших иметь дело со смертью каждый день. Они пришли, подготовить тело Алиссы, чтобы то разлагалось медленнее, дожидаясь погребения, пока не прибудут лорды и леди, пожелавшие выразить своё уважение. Флоренс наблюдала за ними из коридора, прижавшись спиной к холодной каменной стене, прежде чем выйти к ним, и не могла понять: зачем все эти люди едут в Хайгарден? Сказать слова соболезнования? Будто от них был хоть какой-то толк. Или показать себя столь убитыми горем перед главным лордом Простора, чтобы потом извлечь из этого выгоду для собственных домов. Скорее последнее. Отец, заметивший, как она стоит у двери, сжав руки в замок так сильно, что побелели костяшки пальцев, подошёл и мягко сказал, что она может не заниматься приготовлениями. Флоренс тогда моргнула один раз, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, и покачала головой, хотя внутри всё кричало, что она согласна, что она с радостью спрячется от всех этих взглядов, от всех этих слов, от всей этой фальши, которая обрушится на них в ближайшие дни. Но она не могла. Мать учила её, что леди не прячется от трудностей, леди встречает их с высоко поднятой головой. И сегодня, в день погребения, когда солнце, словно издеваясь, светило ярко и безжалостно, освещая каждый уголок Хайгардена. К двору уже прибыли некоторые вассалы Тиреллов, те, кому хватило времени и желания преодолеть расстояние от своих земель до столицы Простора. Отец, несмотря на собственное горе, встречал их лично, под руку с ней, и она видела его фигуру, такую же, какой он всегда был на советах. Только плечи чуть опущены, да голос, когда он приветствовал гостей, звучал глуше обычного. Тирелл лично познакомилась с двумя главами двух ветвей дома Фоссовеев. Лорд Реджинальд из Сидрхолла и лорд Эдвид из Новой Бочки, как и говорил отец, действительно производили впечатление не самых умных людей — оба были плотными, краснолицыми, с короткими пальцами, унизанными перстнями, и одинаково склоняли головы перед Лео, соревнуясь друг с другом в пышности выражений соболезнования. Сын Реджинальда, Стеффон Фоссовей, молодой человек лет восемнадцати с небрежными кудрями, зализанными назад и хитрыми глазками. И как бы ни пытался высказать слова утешения, Флоренс видела его напыщенность. Он говорил слишком громко, и слишком часто бросал взгляды в её сторону, словно оценивая, насколько глубоко его слова проникли в душу юной наследницы Хайгардена. Лорд Эшфорд прибыл к ним со своими сыновьями, Эндроу и Робертом, а также юной дочерью Гвин. Девятилетняя девочка, скромно подошла к Флоренс, пока отец принимали соболезнования от Эшфорда, и протянула ей бутон розы. Нежный, бледно-розовый, с ещё не до конца раскрывшимися лепестками. — Собрала по дороге сюда, моя леди, — тихо сказала Гвин, поднимая на Флоренс большие карие глаза, в которых не было ни капли той фальши, что сочилась из уст взрослых. — Она будет прекрасно смотреться на вас. Тирелл тогда чуть приподняла уголок губ в благодарной улыбке, но внутри не понимала: когда проводы её матери стали поводом показать себя и выслужиться перед её отцом? Когда слова соболезнования превратились в инструмент торговли, а искреннее горе — в возможность продемонстрировать свою преданность сюзерену? Но она приняла розу, и сейчас этот бутон, аккуратно вплетённый в волосы, держал сзади её причёску, которую собирала Ильма. Этот цветок ярким пятном выделялся на фоне тёмного, траурного платья из тяжёлого чёрного бархата с длинными рукавами и высоким воротником, закрывавшим шею до самого подбородка. Мать учила, что даже в дни траура леди должна выглядеть безупречно, потому что на неё смотрят, потому что её внешность — это лицо её дома, и, если она позволит себе небрежность, это заметят и запомнят. — Не слишком туго, м’леди? — спросила Ильма, поправляя корсет, ловко подтягивая шнуровку на спине. Девушка уже успела привыкнуть, что юная леди не терпит, когда её затягивают так, что нечем дышать, и сейчас действовала осторожно, оставляя достаточно свободы, чтобы леди могла сидеть и стоять, не чувствуя себя закованной в железо. — Сойдёт, — только и сказала Флоренс, не ощущая себя комфортно в этом тяжёлом платье, которое давило на плечи и сковывало движения. Она всегда предпочитала лёгкие шёлковые платья, характерные для Простора, где в большинстве дней года погода стояла невероятно тёплая, а ветер с Мандера приносил свежесть, а не холод. Но сегодня был не тот день, чтобы думать о собственном удобстве. Она взяла лежащее рядом зеркало, и посмотрела на своё отражение. Из зеркала на неё смотрело молодое лицо с чуть румяными щеками, но влажными глазами. Ильма, доделывая последние штрихи, поправила прядь волос, укладывая её так, чтобы бутон розы был виден, но не казался вызывающим. — Отец не сказал, когда они прибудут? — спросила Флоренс, откладывая зеркало в сторону. Она знала, о ком спрашивает. За эти дни она увидела множество гостей с разными гербами. Но была одна семья, которую ждали с особым напряжением. — Ваш лорд-отец сказал, что ещё один ворон прибыл вчера, ближе к вечеру, — ответила Ильма, отступая на шаг, чтобы оценить свою работу. — Он решил не тревожить вас, миледи. — Значит сегодня они будут здесь? — Флоренс поправила волосы на свой манер. — Скорее всего так, — кивнула служанка, ожидая дальнейших распоряжений. Тирелл кивнула, ощущая в груди лёгкое волнение, которое никак не удавалось подавить, сколько бы она ни напоминала себе, кто она. Пару дней назад отцу пришло письмо, и Флоренс помнила, как зашла в его покои и увидела его сидящим за столом с бумагой в руках. На сломанной печати, всё ещё хранившей отпечаток, алел трёхглавый дракон Таргариенов. Лео долго молчал, когда дочь подошла к его столу, чтобы посмотреть, что там, и она сначала подумала, что письмо принесло дурные вести, поскольку с королевского двора редко приходили добрые известия. Но отец лишь взглянул на её манёвр, на то, как та старается заглянуть ему через руку, не нарушая приличий, и сказал, откладывая письмо на стол: — Таргариены едут. И произнёс это таким тоном, словно сам Неведомый явился за ним воочию. Флоренс тогда взглянула на письмо в его руках ещё раз, рассматривая сломанную восковую печать, королевский герб, и попыталась понять, что же так встревожило отца. — Это плохо? — спросила она, и в голосе её прозвучало больше любопытства, чем тревоги. Тирелл всё-таки подошла ближе, вставая рядом с отцом, и тот, не отстраняясь, позволил ей рассмотреть письмо. Она успела пробежать глазами по нескольким строкам. — Вы с нашим нынешним десницей короля подавляли восстание Блэкфайера, — напомнила Флоренс, поднимая взгляд на отца. — Ты сам рассказывал, как до всего этого вы обучались в Королевской Гавани и… — Это было давно, — перебил её Лео, и в голосе его прозвучала усталость, которую она слышала в последние дни всё чаще. — И? — не поняла Тирелл, когда отец вновь вздохнул, тяжело, с надрывом, и провёл рукой по лицу. — От Таргариенов одни проблемы, — только и сказал он, на что Флоренс чуть фыркнула, не сдержавшись. Она понимала, что отец скорее страшится встречи с кем-то из прошлого, с теми, кто помнил его молодым и неопытным, нежели действительно не желает видеть Бейлора Таргариена у себя в Хайгардене. Отец рассказывал, как его ещё юношей отправили ко двору воцарившегося тогда короля Дейрона II Доброго, то ли для обучения, то ли просто потому, что дед хотел избавиться от слишком живого и слишком острого на язык сына. Там Лео попал в число пажей, приставленных к наследнику — принцу Бейлору, который был младше его на несколько лет. Они сблизились за это время, вместе постигая воинское искусство под руководством королевских мастеров-оружейников и прославленных рыцарей Королевской Гвардии, вместе слушая лекции мейстеров о военной тактике и истории Семи Королевств, вместе мечтая о том, как однажды прославят свои дома в битвах и турнирах. — Он едет не один, — продолжил отец, выводя дочь из обрывков воспоминаний о деснице, и его голос стал ещё более напряжённым. — Его сыновья вместе с ним, как и младший брат со своим выводком. Лео промассировал глаза кончиками пальцев, пытаясь снять напряжение, скопившееся за последние дни, пока дочь всё же смогла взять письмо в руки и наконец прочитать его. “Лорду Лео Тиреллу, Верховному лорду Простора, Хранителю Юга и Лорду Хайгардена. Милорд, Весть о кончине вашей супруги, леди Алиссы из дома Флорентов, достигла Королевской Гавани в день, когда мы получили ваше письмо, и повергла меня в глубокую скорбь. Я не могу даже вообразить, как тяжела для вас эта утрата, ибо сам знаю, каково это — терять супругу, и как мало значат слова перед лицом такого горя. Леди Алисса была женщиной редкого достоинства и острого ума. Простор потерял одну из своих ярчайших звёзд, и я разделяю вашу печаль. Желая лично выразить вам свои соболезнования и почтить память леди Алиссы, я намерен прибыть в Хайгарден вместе с моими сыновьями Валарром и Матарисом. Мы выезжаем через день и рассчитываем быть у ваших стен вовремя, если погода и дороги будут благосклонны. Так же, мой младший брат, принц Мейкар, узнав о моём намерении, изъявил желание присоединиться к нам. Он счёл своим долгом почтить память леди, о которой слышал только добрые слова от тех, кому довелось знать её лично. Он отправляется вместе с супругой и детьми, дабы и они могли оказать своё уважение дому Тиреллов и лично поддержать вас в эти скорбные дни. Мы не хотим обременять вас излишними хлопотами в такое время, поэтому просим лишь о самом необходимом. Присутствие наше будет недолгим, и мы не станем задерживаться дольше, чем того требуют приличия и наша дружба, которая, надеюсь, остаётся столь же крепкой, как и в те годы, когда мы вместе постигали воинское искусство под сенью Королевской Гавани. Примите, милорд, мои самые искренние соболезнования и заверения в неизменном уважении. Ваш верный друг, Бейлор Таргариен, Принц Драконьего Камня, Десница Короля.” — Но почему именно принц Мейкар? — спросила Флоренс, отрывая взгляд от письма и поднимая глаза на отца. — Он же младший из сыновей нашего короля. И самый… — она запнулась, подбирая слова, — закрытый. Почему не принц Эйрис? Лео взглянул на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. Она задала правильный вопрос, заметив деталь, которую многие упустили бы. — Это дань уважения, мне и моему дому, — пояснил он. — Так корона показывает нам, что наша преданность им при восстании Блэкфайера и помощь в его подавлении была замечена. Но, — он поднял ладонь, останавливая готовый сорваться с губ дочери вопрос, — не была решающей. Принц Бейлор едет как старый друг, это верно. Флоренс продолжала слушать, впитывая каждое слово, как учила её мать. — Но в отличие от принцев, что фактически и выиграли войну, сражаясь бок о бок с королём на Краснотравном поле, я был сосредоточен на удержании моего региона, — продолжал лорд, и в голосе она смогла уловить едва заметную горечь, которую он испытывал всякий раз, когда вспоминал о войне, из которой вышел победителем, но не героем. — Я подавлял мятежи в Просторе, защищал свои земли, но, когда решающая битва состоялась, мои войска были слишком далеко, чтобы успеть. Ощущаешь разницу? То, что наш король позволил своему наследнику явится сюда, говорит уже о многом, но на этом хватит. — Я слышала, что принц Мейкар ещё лучший вариант, чем принц Рейгель или принц Эйрис, — заметила Флоренс, присаживаясь на стул напротив стола отца и чуть откидываясь на спинку, позволяя плечам опуститься и спине согнуться. Сейчас можно. Лео усмехнулся, и в этой усмешке не было и следа веселья. — Он затворник, что предпочитает сидеть в своём Летнем Замке со своей семьёй, но да, он лучший вариант. Мне бы не хотелось видеть постную рожу принца Эйриса, которого наверняка не смогли вытащить из библиотеки даже ради такого случая, или слабоумного Рейгеля. — Он помолчал, прикидывая, стоит ли говорить дальше, но всё же добавил: — По крайней мере, Мейкар умеет молчать и не создаёт лишних проблем. Для визита соболезнований это лучшее качество. — Твои слова близки к измене, — только и сказала Флоренс, и в голосе её прозвучала насмешливая нотка, которую она переняла у отца и которую позволяла себе только в редкие минуты откровенности. Мужчина, разорвав письмо на мелкие клочки и бросив их в камин, где они тут же занялись ярким пламенем, хмыкнул. — Это правда. И это действительно так. Не для кого не было чем-то новым то, что принц Эйрис предпочитал живое общение с кем-либо книгам. Он мало интересовался рыцарскими идеалами, управлением государством и политикой, и было ясно, что принц Бейлор, не имел с ним тесной связи. Слишком разными были их миры и слишком разными устремления. А принц Рейгель… что ж, Флоренс было немного жаль его. Слабоумный, психически неуравновешенный мужчина со слабым здоровьем, которого король и королева старались держать подальше от глаз знати, чтобы не позорить дом Таргариенов перед лордами Семи Королевств. Но продолжали любить его, той любовью родителей, от которой они не могли отречься. Иначе принц уже давно был бы сослан подальше от двора. Однако ходили слухи, что тот танцует голышом по залам Красного замка, так что слугам приходилось ловить его по коридорам, а королю, прикрывать глаза и делать вид, что ничего не происходит. Неудивительно, что Бейлор не взял его с собой. — Каков он, принц Мейкар? — спросила Флоренс, и в её голосе прозвучало искреннее любопытство. Лео помолчал какое-то время, собираясь с мыслями, а затем сказал, и в словах его услышалась самая меткая и язвительная точность, которой он славился среди лордов Простора: — Принц обладает редким талантом: он легко может превратить солнечный полдень в похоронную процессию, просто войдя в комнату. Если бы за угрюмость платили золотом, Ланнистеры побирались бы у его ворот. Юная девушка лишь вздохнула, понимая, что в чём-то они похожи — только вместо угрюмости, которая отпугивает людей, Лео пользовался язвительностью, которая ранила, но при этом привлекала. Оба были оружием, только разного закала. И сейчас, стоя рядом с отцом на въездной площадке Хайгардена, когда им сообщил сенешаль Лорак, появившийся в дверях с невозмутимым выражением лица, что чёрно-красные знамёна замечены вдалеке, Флоренс думала о них. Какие они, эти Таргариены, вблизи — потомки драконов, если верить легендам? Но драконов уже не было. Последние из этих величественных существ исчезли сотню лет назад, оставив после себя лишь черепа в королевской сокровищнице и память о пожарищах. И всё же власть Таргариенов держалась. Лорды Семи Королевств продолжали присягать им на верность. Значит, в них было что-то большее. Что-то, что заставляло могущественных людей склонять головы перед теми, кто уже не могло сжечь их за неповиновение. Возможно — величие крови. Возможно — страх перед возвращением драконов. А может, и вовсе — привычка. Флоренс хотелось взглянуть на них воочию, увидеть тех, о ком слагали песни и сочиняли легенды. Действительно ли потомки Завоевателя были ближе к Богам, чем к людям, или под серебряными волосами скрывались обычные мужчины и женщины, со своими слабостями, страстями и пороками. Она была готова. По крайней мере, ей хотелось так думать, когда поправляла воротник платья, и заставляла своё лицо принять то выражение спокойной учтивости, которому её учили с детства. И когда первые знаменосцы въехали в ворота Хайгардена, развевая над собой чёрные полотнища с алым трёхглавым драконом, сердце внутри неё дрогнуло. Один короткий, сильный удар. Словно знаменуя что-то, о чём она пока не знала. О том, что придёт позже, что перевернёт её жизнь так же, как смерть матери уже перевернула её мир. *** Хотелось блевать. Серьёзно, с этой мыслью он не мог расстаться на протяжении всего этого проклятого путешествия. Она становилась всё навязчивее с каждым часом, с каждым ударом копыт по дороге, с каждым толчком седла, отдающимся в его и без того измотанное тело. Он вдохнул больше воздуха, насколько позволяли сжатые рёбра и спазмированный желудок, но, казалось, только усугубил ситуацию. Воздух не принёс облегчения, не разбавил ту дурноту, что подкатывала к горлу комком желчи и горечи. А этот мерный, неумолимый ритм шагов, который в другое время он находил бы успокаивающим, теперь ничуть не помогал. Напротив, он только усугублял всё, заставляя желудок сжиматься в тугой узел, будто кто-то медленно затягивал петлю внутри. — Мама, Дейю плохо! — тоненький, но от того не менее громкий голос Дейлы больно ударил по воспалённому… всему. Сестра, конечно, хотела, как лучше, но её забота была подобна удару молота по тому, кто и так едва держится на ногах. — Дура, говори тише, папа услышит, — второй голос, не менее звонкий, так же раздался из кареты рядом, и Дейрон, повернув голову в ту сторону, но слишком резко, что вокруг всё поплыло. Но затем увидел, как две его сестры, открыв створку, уже успели вновь поссориться друг с другом, обмениваясь ёмкими оскорблениями, которые они так любили и которые так действовали на нервы старшим. Дейла и Рей, двойняшки, которые умудрялись ссориться так, словно были заклятыми врагами с самого рождения. Сейчас они, высунув головы из кареты, перекрикивались, забыв и о больном брате, и о том, что отец может услышать в любой момент. Затем в проёме показалось и обеспокоенное лицо матери. Леди Дианна, всегда пылкая и вспыльчивая, сейчас смотрела на старшего сына с тревогой, которую не могла скрыть, как бы ни старалась. — Дейрон, так плохо? — спросила она, и в её голосе прозвучало столько заботы, что Дейрон на мгновение почувствовал себя ещё хуже. Он прикрыл глаза, чтобы не видеть взгляда матери, которая прекрасно знала о причине такого состояния. Она не осуждала, она просто… молчала. Женщина не знала, почему он начал пить, но понимала, что он не может остановиться, понимала, что никакие уговоры и запреты не помогут, пока сын сам не решит, что пора. — Тогда зачем вы шумите, — раздался усталый от столь долгой поездки голос Эймона из кареты, который, как всегда, пытался сохранить видимость порядка. Его слова чуть угомонили сестёр, но те уже нашли себе новую жертву для своих бесконечных перепалок. Их взгляды обратились к Эйгону, который облокотился о мать, стараясь держаться подальше от всеобщего хаоса. — Эйгон, а ты что молчишь? — раздался протяжный стон мальчика, когда девочки принялись дёргать младшего брата за руки и ноги. Мать продолжала смотреть на Дейрона, и её лицо было полно той тихой, безмолвной мольбы, которую он не мог выносить. — У нас есть немного места, ты можешь отдохнуть. Он и вправду был готов с большим удовольствием последовать её совету, слезть с лошади, которая с каждым шагом напоминала ему о том, что у него нет сил даже сидеть в седле, и заснуть в этой дергающейся, шумной карете, даже несмотря на тот гам, который там творили сёстры и братья. Но Боги, если они вообще существовали, его не любили. — Нет нужды потакать ему, Дианна, — раздался голос, от которого Дейрон чуть вздрогнул, а спиной почувствовал прожигающий взгляд, холодный и тяжёлый, как сталь. Принц Мейкар, поравнялся с ним, и его лошадь с длинной гривой, казалась такой же мрачной и угрюмой, как и сам всадник. — Никто не заставлял его пить всё это время, — продолжал отец, и его голос сейчас звучал громче обычного, словно он хотел, чтобы его услышали не только сын, но и все остальные. Дейрон поморщился, когда отец чуть повысил голос, а шум в карете резко прекратился. Сёстры и братья, услышав знакомый тон, мгновенно замолчали. Дейрон не мог понять: отец сделал это, чтобы хоть как-то облегчить состояние сына, или специально говорил громче, чтобы тот понял: причина его состояния — только он сам, и никого другого винить не стоит. Взглянув на отца, юноша понял, что второе. В холодных глазах Мейкара, которые так не походили на взгляд его старших братьев, не было ни капли сочувствия. Только сухая правда, которую Дейрон и так знал, но которую ему всё равно втыкали в лицо, как занозу под ноготь. — Он всё понял, — вмешалась мать, и в её голосе прозвучало железо, которое всегда появлялось, когда дело касалось её детей. — Дай ему хотя бы воды. Дианна взглянула на Мейкара, и тот, выдержав этот взгляд лишь несколько секунд, вздохнул, но потянулся за флягой, которую забрал у сына. — Там и до этого была вода, — хриплый тембр Дейрона прозвучал слабее, чем ему хотелось бы, и сам юноша поморщился от того, как жалко он прозвучал. — Сколько нам ещё ехать? — Дианна перевела тему, видимо, понимая, что продолжение разговора ни к чему хорошему не приведёт. Она аккуратно придерживала Дейлу, чтобы та не каталась по всей карете от скуки, и её руки сейчас дрожали, то ли от усталости, то ли от напряжения. — Пара часов, и мы на месте, — ответил Мейкар, наклоняясь, чтобы заглянуть в створку кареты. Дейрон видел, как отец рассматривает детей, как его взгляд скользит по их лицам, останавливается на каждом. Шесть дней в дороге — это много даже для взрослого, а для детей, привыкших к тишине и покою Летнего Замка, это было настоящим испытанием. Юноша же отъехал чуть вперёд, подальше от отцовского взгляда, и припал губами к фляге, которую наконец-то вернули. Жидкость, тёплая и безвкусная, всё же притупила тошноту и уняла подходившую к горлу желчь, позволяя сделать вдох глубже, чем он мог себе позволить последние несколько часов. Ему изначально вообще не хотелось никуда ехать. Какой смысл от его присутствия там, на этой поминальной церемонии? Смерть какой-то леди Простора, которую он знать не знал, не могла волновать его настолько, чтобы тащиться шесть дней по разбитым дорогам, чувствуя себя хуже, чем собака, которую переехала телега. Но дядя Бейлор, всегда внимательный к старым связям и союзам, изъявил желание выразить личные соболезнования старому товарищу лорду Тиреллу. И Валарр был с ним, конечно же, он был. А там, где будет Валарр, там должен быть и Дейрон, под оценивающим взглядом отца, который никогда не упускал возможности посоревноваться с братом в чём бы то ни было. Раньше это были военные подвиги и достижения на турнирах, потом умение управлять землями, а сейчас достижения собственных детей. Кто лучше ездит верхом, кто лучше владеет мечом, кто лучше учится, кто лучше… не пьёт. Перед поездкой отец не мало удивил Дейрона, когда оповестил, что тот может не ехать, если чувствует себя неважно. Естественно, больной сын на похоронах будет выглядеть плохо, а плохая репутация его и так не слишком чистому имени не нужна. Но заметив позади отца мать, которая смотрела на него со смесью надежды и тревоги, Дейрон всё понял. Честно говоря, он бы и не сунулся в этот Хайгарден, если бы не одно “но” размером с Балериона. Он пил уже три дня подряд, пытаясь заглушить видения, которые накатывали на него с новой силой после долгого затишья. Он помнил свои первые видения. Тогда ему было девять лет, и он проснулся среди ночи от того, что видел, как его кузен Матарис падает с лошади на охоте. Крик застрял в горле, сердце колотилось где-то в гортани, и он выбежал в коридор, чтобы предупредить родителей, но остановился на полпути, поняв вдруг, что не может объяснить, откуда знает то, что знает. Наутро Матарис вернулся с охоты целым и невредимым, и Дейрон решил, что ему просто приснился кошмар. Но через три дня, на очередной вылазке, лошадь кузена споткнулся о корень, и мальчик полетел через голову, сломав руку в двух местах. Точно так, как он видел. Только не на охоте, а на лесной тропе. Дейрон зажмурился, вцепившись в луку седла так, что побелели костяшки пальцев, и постарался не упасть, пока его сознание разрывалось между явью и тем, что находилось по ту сторону реальности. С тех пор видения приходили чаще. Сначала они были незначительными. Потом они стали глубже, страшнее. Он увидел, как умирает старый пёс, которого любила Дейла, и не мог смотреть на слёзы сестры, зная, что не мог ничего изменить. Но мог заглушить. Первый раз он попробовал вино в двенадцать лет, наткнувшись на кувшин, забытый на кухне после трапезы. Сделал глоток, поморщился от горечи, но заметил, что спустя время головная боль, терзавшая его весь день после очередного видения и бессонной ночи, стала тише. Сделал ещё глоток, потом ещё, а когда служанка нашла его спящим прямо на полу кухни, с пустым кувшином в обнимку, он уже знал, что нашёл лекарство. Не лучшее, но единственное, что работало. Сейчас ему было пятнадцать, и он пил уже три года. Пил, чтобы заглушить видения, которые с каждым месяцем становились всё невыносимее. Пил, чтобы не видеть то, что не должен был видеть. Пил, чтобы не слышать голосов, которые шептали ему о смерти и крови, о пожарах и потерях, о том, что ничто не вечно, даже короли, даже драконы, даже мать. И головная боль, с которой он проснулся неделю назад, была не просто головной болью. Это было то самое предвестие, которое он научился распознавать ещё в детстве, когда первые видения пришли к нему в образе смутных, расплывчатых картин, не имевших ни начала, ни конца, ни смысла. Они накатывали медленно, сначала лёгкое головокружение, потом пульсация в висках, которая с каждым ударом сердца становилась всё сильнее, и наконец та самая вспышка, за которой мир исчезает, а перед глазами начинают мелькать образы, не подвластные его воле. В своих недавних видениях он видел мать. Он видел, как она стоит в саду, среди цветов, и её лицо такое же спокойное, как всегда, но вокруг неё — темнота, которая сгущается, сжимается, и она улыбается ему, а потом темнота поглощает её целиком, оставляя только пустоту. Юноша не понял тогда, что это значит, не захотел понимать, отогнал видение, и налил себе ещё вина. Но видения не уходили. Они приходили снова и снова, меняя образы, но оставляя то же чувство. Страх, который не проходил даже после самого крепкого вина. Потом он увидел лису. Мёртвую лису, лежащую среди роз. Её шерсть, когда-то рыжая и блестящая, потускнела, глаза остекленели, а вокруг неё, на белых лепестках, алели капли крови. Лиса была красивой даже в смерти. С острой мордой, длинным хвостом, изящными лапами. Он тогда выпил ещё, стараясь забыться, заглушить и это видение, как глушил все остальные. Вино лилось в него, как вода в сухую землю, не принося облегчения, только тупую, тягучую тяжесть в теле и пустоту в голове, что хоть как-то помогала. И когда он уже был на грани между явью и потерей сознания, он вдруг почувствовал запах. Сладкий аромат роз, такой сильный, что перебивал даже запах вина, пролитого на рубашку. А потом — смех. Приятный, короткий смех, не долгий, но такой мелодичный и чистый, что заставил его, даже в опьянении, понять: это самое приятное, что он когда-либо слышал. Это настолько шло вразрез с его обычными снами и видениями, где были только крики, стоны, шёпот и тишина, что Дейрон не поверил этому. Решил, что это очередная насмешка его сознания, очередная ловушка, в которую он попадётся, если поверит. Поэтому он напился ещё больше. Нашёл на ощупь второй кувшин, и пил, пока мысли не превратились в непроглядную муть. Он хотел заглушить и этот смех, этот запах, это чувство, которое вкралось в его сердце, как змея в сад, обещая что-то, чего не могло быть. Но смех не уходил, продолжая звучать снова и снова, то громче, то тише, то ближе, то дальше, и вместе с ним приходили образы. Сначала Дейрон увидел лицо. Точнее лишь общие очертания, размытые неясностью и алкоголем, и подступающей потерей сознания, которая накрывала его. Лицо было повернуто вбок, каштановые волосы, волнистые, чуть растрёпанные, прикрывали его, спадая на плечи мягкими прядями. Он не мог разобрать черт, не мог понять, красива она или нет, но была одна деталь, которая врезалась в память больше, чем смех, и больше чем запах роз. Уши, чуть оттопыренные, выглядывавшие из-под волос. Это было мило. Впервые за долгое время Дейрон увидел что-то, что не вызывало в нём ужаса, не предвещало смерти, не сулило потерь. Просто уши. Просто волосы. Просто смех, от которого хотелось улыбаться, а не плакать. Крики вбежавших в его покои сестёр, которые обнаружили его на полу, с пустыми кувшинами, заставили его прийти в себя. Он открыл глаза и увидел над собой испуганные лица Дейлы и Рей, их большие глаза, полные слёз, их дрожащие губы. А следом появилась и мать, с тем выражением на лице, которое она надевала, когда пыталась скрыть от всех, как сильно напугана. Она чуть удивилась, когда он, придя в себя и отдышавшись, вдруг попросил позволить ему поехать с ними в Хайгарден. В её глазах мелькнула надежда? Но женщина быстро спрятала её, кивнула. И мать скрыла от отца истинное состояние Дейрона, не позволяя войти в его покои, чтобы сын хоть как-то пришёл в себя. Но куда уж там. Майкар понял всё сразу, как только увидел покачивающегося сына на кобыле, с покрасневшими глазами и трясущимися руками. Его фляга с водой, была отобрана в первый же день, и отец делал всё, чтобы ему было как можно сложнее прийти в себя, заставлял ехать впереди всех, на солнцепёке, не давал остановиться, когда его мутило. Но видимо, понимание того, в каком свете предстанет его сын перед лордами Простора, если тот будет выглядеть хуже, чем сейчас, и взгляд матери, которая смотрела на Мейкара с той непоколебимой просьбой отстать от него, заставили отца пойти на попятную. Что ж, ему же лучше. Хотя он уже жалел, что поддался своему любопытству, понимая, что ничего хорошего быть там не может. Смех и уши… чего он ожидал? Что найдёт в этом Хайгардене ту, которая смеётся, как колокольчик? Он усмехнулся собственной глупости и почувствовал, как подкатившая к горлу желчь снова напомнила о себе. — Не рухни лицом в грязь, брат, мать уже устала краснеть, — раздался голос справа, и Дейрон, усмехнувшись, искоса взглянул на проехавшего мимо него Эйриона. Его младший брат, вечно нарядный, даже в дороге умудрявшийся выглядеть так, словно только что вышел из покоев после часов, проведённых перед зеркалом. Его камзол был ярко-красным, плащ золотистым, и даже лошадь под ним была подобрана в тон — гнедая, с длинной, блестящей гривой, которую Эйрион расчёсывал каждое утро собственноручно. — Боюсь, твоё эго столкнёт меня с собственной лошади раньше, чем грязь успеет меня настигнуть, — ответил Дейрон, и в голосе его прозвучала отточенная за годы насмешка, которая была его единственным оружием в бесконечных стычках с братом. Он видел, как руки на поводе лошади Эйриона сжались, но брат лишь взглянул на него через плечо, и в этом взгляде было столько презрения, что Дейрону стало почти смешно и ему стоило больших усилий не фыркнуть. Не удивил. Эйрион всегда был таким. Вспыльчивым, гордым, не терпящим, когда кто-то ставил под сомнение его превосходство. Но сейчас он заметил приближающегося отца, и его лицо мгновенно сменило выражение. С холодного на приветливое, с высокомерного на почтительное. Эта умение надевать нужную маску в нужный момент всегда восхищали и одновременно отталкивали Дейрона в брате. — Слишком сильно рот не открывай, — тихо, но зло бросил Эйрион, наклоняясь к Дейрону так, чтобы никто больше не слышал. — Иначе все розы Хайгардена завянут. Он тут же отвернулся, когда отец приблизился в радиус слышимости, и его лицо приняло выражение почтительной сыновней любви, которое так нравилось Мейкару и которое Дейрон никогда не мог изобразить, сколько бы ни пытался. Дейрон смотрел на удаляющуюся спину брата, чувствуя, как внутри него поднимается знакомая, тягучая усталость. Да, ехать ему явно не стоило. Но он здесь. И впереди, за этими высокими стенами, которые уже показались из-за поворота, ждало то, что он видел в своих видениях — смех, розы, уши, выглядывающие из-под каштановых волос. Или очередная иллюзия, которую его больной разум создал, чтобы мучить его новыми способами. *** Флоренс с замиранием сердца смотрела, как во двор въезжает мужчина, младше её отца, но держался в седле ничуть не хуже любого прославленного рыцаря Простора. Его тёмная одежда, без всяких украшений, только серебряная застёжка на плече в виде дракона — удивительно шла ему, подчёркивая суровую красоту, хотя он и не был красив в привычном понимании этого слова, но глаз привлекал. Принц Бейлор, которого в народе прозвали Сломи Копьё за его доблесть на турнирах и в битвах, совершенно не походил на Таргариена. Тёмные волосы, доставшиеся ему от матери-дорнийки, а лицо, чуть загорелое, с резкими, почти острыми чертами, скорее напоминало знатных лордов Дорна, чем серебряных принцев Старой Крови. Тирелл смотрела, как он аккуратно спускается с лошади, передавая поводья подбежавшему конюху, и в этом движении не было ни спешки, ни суеты. Юная девушка уже хотела перевести взгляд на остальных всадников, въезжавших во двор следом, но её внимание привлек тот, кто тенью следовал за принцем Бейлором, держась чуть позади, но не отставая ни на шаг. Юноша, а ему было не больше пятнадцати, на вид ровесник Флоренс или чуть старше, был одет скромнее, чем можно было ожидать от принца крови: тёмно-синий дублет, почти чёрный, без вышивки, только серебряные пуговицы на груди, да высокие сапоги из мягкой кожи, покрытые дорожной пылью. Но Флоренс заметила не одежду. Она заметила его волосы. Густые, тёмно-каштановые, почти такие же, как у неё самой, и в этой каштановой массе выделялась яркая, серебристо-золотая прядь. Это была необычная деталь, которая при этом делала его запоминающимся, почти красивым в своей необычности. — Мои соболезнования, — произнёс принц Бейлор, подходя ближе и вставая напротив отца. Мужчины какое-то время смотрели друг на друга, а затем оба сделали шаг навстречу, и Флоренс, наблюдавшая за ними из-под опущенных ресниц, когда мужчины заключили друг друга в быстрые, но крепкие объятия. Не те формальные приветствия, а почти братские, какие бывают только у людей, прошедших через огонь и воду вместе. Флоренс немного расширила глаза от таких публичных проявлений чувств, которые обычно не принято выставлять напоказ перед слугами и вассалами, но затем перевела взгляд на подошедшего юношу. Он остановился в паре шагов от отца, и юная девушка поймала себя на том, что рассматривает его лицо слишком пристально. Она хотела отвести глаза, но не смогла и снова вернула взгляд к его лицу, пытаясь понять, что именно в нём её так привлекло. — … Мой младший сын не смог поехать, но передал свои соболезнования, — донёсся до неё голос Бейлора. Во двор тем временем въезжали всё новые люди, и среди них она заметила карету, из которой выглядывали детские лица, и всадника в ярко-красном камзоле, чья фигура выделялась на фоне траурной чёрной одежды остальных гостей, но Флоренс не обратила на них особого внимания, отдёргивая себя от разглядывания юноши напротив и заставляя себя смотреть на отца, который, казалось, заметил её замешательство и едва заметно нахмурился. — Он здоров? — спросил Лео, вновь смотря на десницу, скрестив руки сзади, расправляя плечи, давая понять, что минутка слабости прошла и что сейчас он снова — лорд Хайгардена. — Более чем, — ответил Бейлор— Обычное недомогание, ничего серьёзного. Он придёт в норму через день-другой. Я не хотел оставлять его одного, но он настоял, чтобы я ехал. Мужчина кивнул, словно закрывая тему, и затем перевёл взгляд на Флоренс. Девушка, почувствовав на себе этот взгляд, спокойный и оценивающий, но не тяжёлый, тут же подняла голову, расправила плечи и встречаясь с ним глазами. Теперь, когда принц смотрел на неё в упор, она смогла заметить детали, которые ускользали при первом взгляде: разноцветные глаза, один голубой, другой карий, смотрели на неё с неподдельной искренностью сопереживания, которая заставила её на мгновение забыть, что перед ней — наследник Железного трона, один из самых могущественных людей в Семи Королевствах. — Моя дочь, Флоренс, — сказал Лео, и его рука легла на спину девушки в поддерживающем жесте. — Ваше Высочество, — Флоренс сделала реверанс, и почувствовала, как краска приливает к щекам, когда принц смотрит на неё с той вежливой, чуть отстранённой улыбкой, которая бывает у людей, привыкших к тому, что перед ними кланяются. — Рад знакомству, — ответил Бейлор, и в его голосе прозвучало сожаление. — Но жалею, чтобы оно было омрачено столь печальным поводом. Ваша мать, леди Алисса, была замечательной женщиной. Девушка лишь поджала губы, чувствуя, как к горлу подступает комок, и кивнула, не доверяя своему голосу. Она не хотела плакать. Не сейчас, не перед всеми этими людьми, не перед принцами, которые приехали, чтобы смотреть на её горе и делать выводы о доме Тиреллов. — Валарр, — бросил принц Бейлор, не повышая голоса, и юноша, стоявший до этого чуть позади, сделал шаг вперёд, заставляя Флоренс вновь взглянуть на него. — Мой старший сын, — с лёгкой, едва заметной гордостью произнёс Бейлор, и в этом коротком представлении была любовь отца, который гордится своим наследником. Тирелл встретилась с Валарром взглядом, и сердце внутри неё дрогнуло — один короткий, сильный удар, который заставил её на мгновение забыть, где она находится. Глаза у него были такие же, как у отца. Голубой и карий, но в них не было той спокойной мудрости, что отличала Бейлора. Красивый. — Приношу свои искренние соболезнования дому Тиреллов и Флорентов, — сказал Валарр. — Простор потерял прекрасную леди, и я разделяю вашу скорбь. Он взглянул на отца, словно ища одобрения, а затем перевёл взгляд на Флоренс, и девушке стоило немалых усилий собраться, не опустить глаза, не показать, как сильно её смущает его внимание. Девушка чувствовала, как щёки начинают гореть, а внутри поднимается волна смущения, которую она никак не могла подавить. — Благодарю, мой принц, — ответила она, и голос её прозвучал ровно, спокойно, как и подобает леди, принимающей соболезнования. Валарр чуть улыбнулся ей, но эта улыбка была такой тёплой, что у Флоренс на мгновение перехватило дыхание. Та не успела ответить, потому что в этот момент к ним подошла целая свора людей, и девушка с облегчением перевела взгляд на новых гостей, надеясь, что никто не заметил её замешательства. — Соболезную вашей утрате, — Флоренс, взглянув на говорившую, почувствовала, как напряжение, сковавшее её плечи, начинает понемногу отпускать. Женщина, стоявшая перед ней, была приятной внешности. Светлая кожа, характерная для каменных дорнийцев, придавала её лицу тёплый оттенок, а волосы, песчаного цвета, были собраны в простую, но изящную причёску, открывавшую высокий лоб и спокойные, тёмные глаза. — Благодарю, леди Дианна, — сказал Лео, кивая. Рядом с ней стоял мужчина с серебристо-золотыми волосами и аккуратно подстриженной бородой, которой тот пытался скрыть следы оспин на щеках. — Соболезную, — сказал принц Мейкар и замолчал. Флоренс честно уже устала стоять здесь и слушать всё это, в который раз слыша это “соболезную”, которое теряло всякий смысл после десятого повторения, превращаясь просто в набор звуков. Но тут её внимание привлёк жест, который, казалось, никто больше не заметил. Принц Мейкар, стоявший рядом с женой и смотревший куда-то в сторону, вдруг пихнул в бок стоящего рядом юношу, который до этого момента просто стоял и не участвуя в разговоре. Толчок был достаточно ощутимым, судя по тому, как тот поморщился и бросил на отца короткий, недовольный взгляд, в котором смешались досада и какая-то обречённая покорность. Мужчина кивнул в их сторону и юноша, тяжело вздохнув, стал делать первые шаги. К ней. И пока она рассматривала его волосы, цвета песка, собранные в небрежный хвост, тот приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но замер, когда обратил внимание на её волосы, а затем и на уши. Но Флоренс тут же захотелось закрыть свой нос, наплевав на приличия. От этого юноши невероятно разило перегаром и так сильно, что девушка, не привыкшая к этим запахам, чуть сморщила нос, не сумев сдержать естественной реакции. Дейрон, заметив это, захлопнул рот и чуть стушевался, опустил голову, а затем выдохнул ртом, и резко вдохнул носом, проверяя, насколько всё плохо. — Так сильно пахнет? — спросил он, обращаясь то ли к себе, то ли к ней. И это принц? Её разочарованию последовал смешок. — Я же говорил, — раздался голос сбоку, и Флоренс, почесав нос, чтобы убрать, казалось въевшийся, неприятный запах, перевела глаза на говорившего, и теперь ей захотелось зажмуриться, чтобы не видеть этого сияющего великолепия, которое так не вязалось с траурной атмосферой. Юноша её возраста, держался с надменностью взрослого мужчины. Яркая одежда, золотое и красное, на поясе кинжал с драконьей головой. Одет он был совершенно не для события. — Леди Флоренс, — произнёс он. — Говорят, что розы Простора, самые красивые в Семи Королевствах. Я вижу, это правда. Даже в трауре вы прекрасны. Флоренс ощутила, как её щека дёрнулась. Ещё один. Но девушка опустила глаза, показывая смирение, которого не чувствовала, но пусть он чувствует то, что хочет чувствовать. Она опустила ресницы, склонять голову, делать вид, что слова тронули её до глубины души, даже если внутри всё кипит от раздражения. — Вы слишком добры, принц Эйрион, — сказала она, и голос её прозвучал мягко, тихо, почти смущённо. На самом деле, девушка лишь надеялась, что не перепутала принцев. — Я просто честен, миледи, — ответил он, и Флоренс, подняв на него быстрый взгляд из-под ресниц, увидела, что он говорит это совершенно не заинтересованно, словно пытаясь для себя понять, стоит ли вообще тратить на неё своё время. Она уже открыла рот, чтобы ответить чем-то таким же вежливым и таким же пустым, но в этот момент раздался голос отца. — Мы начнём через пару часов. Флоренс, тебе нужно подготовиться. Девушка, почувствовав, как напряжение, сковавшее её плечи, начинает отпускать, подошла к отцу ближе и посмотрела ему в глаза. Лео кивнул, но она поняла. Всегда понимала его без слов. *** Замковая септа Хайгардена была построена ещё при королях Гарденерах. В отличие от строгих, вытянутых вверх септов, что строили в Королевской Гавани и Староместе, этот был низким, приземистым, сложенным из того же белого камня, что и стены замка. Но в этот раз, в день погребения леди Алиссы, в септе пахло не воском и ладаном — пахло розами. Вместо семисвечника в изголовье, где должно было стоять тело, поставили корзину с белыми розами. Так делали в Просторе испокон веков, ещё до прихода Веры, когда первые короли, чьи имена уже никто не помнил, хоронили своих мёртвых не в каменных склепах, а в земле, под корнями деревьев, чтобы душа могла найти путь к предкам, ведомые не светом свечей, а запахом цветов. Флоренс смотрела на корзину с розами, и думала о том, что мать никогда не любила белые розы. Предпочитала алые, яркие, такие, какие росли в дальнем конце сада. “Потому что белые розы — для невест и мёртвых, — ответила Алисса, однажды. — А я не собираюсь, пока, быть ни тем, ни другим”. Она ошиблась. — Леди Флоренс, — раздался голос рядом, и девушка вздрогнула, не заметив, как к ней подошла леди Дианна. Женщина смотрела на неё спокойно, без той навязчивой жалости, которой её окружили все эти дни. Она просто стояла рядом. — Я… я сейчас подойду, — сказала Тирелл, резко замолчав. — Не торопитесь, — ответила Дианна, и её рука легла ей на плечо. — Смерть не убежит. А живые всегда успеют попрощаться. Они стояли так несколько минут, а потом девушка сделала шаг, первый, второй, третий. Флоренс прошла мимо ряда лордов и леди, которые опускали головы, когда она проходила, мимо Эйриона, который смотрел куда угодно, но не на покойную, мимо Валарра, который стоял рядом с отцом и смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы. Она подошла к гробу и остановилась. Алисса лежала в белом платье. Её руки были сложены на груди, а волосы, которые при жизни она всегда укладывала в изящные причёски, сейчас были распущены. Вокруг неё, на белой ткани, покрывавшей дно гроба, лежали розы — алые, яркие, те самые, которые она любила. Отец вспомнил. Отец знал. Флоренс смотрела на лицо матери, без этих дурацких камней на глазах, и оно казалось таким спокойным, но она не могла поверить, что это та женщина, которая учила её, которая расчёсывала её волосы перед сном и шептала на ухо свои тайны. Та женщина ушла, оставив вместо себя эту восковую куклу, которая только притворялась её матерью. Она не помнила, как началась церемония. Не помнила слов септона, которые лились рекой, но не достигали сознания. Не помнила, как отец стоял рядом, такой же прямой и неподвижный, как она сама. И очнулась только тогда, когда Лео взял её за руку и повёл к выходу из септы, туда, где, в тени старых дубов, была вырыта могила. Обряд розы. Флоренс смотрела, как отец берёт ножницы, подходит к ближайшему кусту, и срезает розу. Его руки не дрожали, когда он возвращался, и только Флоренс, знавшая его лучше всех, заметила, как побелели костяшки его пальцев, сжимающие стебель. — Это должна сделать ты, — сказал он, протягивая бутон. Тирелл взяла цветок и подошла к краю могилы, где уже лежало тело матери, укрытое белым саваном, и замерла. Она смотрела на розу в своей руке, на лепестки, которые начали понемногу темнеть на солнце, и не могла заставить себя бросить её вниз. Потому что если она бросит эту розу, всё закончится. Мать действительно уйдёт. Не останется даже тела, только кости, которые будут кормить розы. — Леди Флоренс, — голос леди Дианны прозвучал мягко, но настойчиво. — Вам нужно бросить розу. Девушка моргнула, и мир вернулся на свои места. Она увидела лица, смотрящие на неё. Лорды Простора, принцы, слуги, все, кто пришёл смотреть, как дочь Тирелла прощается с матерью. Увидела отца, который стоял рядом, и его лицо было таким же каменным, как всегда, но глаза смотрели на неё с выжиданием. Она разжала пальцы. Цветок стал подать вниз, переворачиваясь в воздухе, и Флоренс смотрела на неё, не в силах отвести взгляд, как на приговор. Лепестки, алые, яркие, мелькнули в воздухе, коснулись белой ткани, и… Роза упала лепестками вниз. Тишина, повисшая над могилой, была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать руками. Кто-то вздохнул, кто-то опустил голову, не желая смотреть на лицо юной леди, которая стояла над могилой матери. Если роза упадёт лепестками вверх — душа покойной обрела мир. Если вниз — значит, умершая уходит с тяжёлым сердцем, и живым предстоит исполнить её невысказанную волю. Флоренс смотрела на розу, на её лепестки, прижавшиеся к земле, и внутри неё что-то щёлкнуло. Мать уходит с тяжёлым сердцем, говорили старые поверья. Уходит, оставляя незаконченное дело, и живым предстоит исполнить то, что она не успела. Флоренс подняла голову и посмотрела на отца. Он смотрел на неё, и в его глазах девушка увидела тот же вопрос, который мучил её саму. Что это было? Что мать не успела? Что она должна сделать, чтобы мать наконец обрела покой? Она не знала ответа. Но в этот момент, глядя на розу, что упала лепестками вниз, на лицо матери, которое было скрыто белым саваном, то поняла одно: она осталась. Осталась с отцом, который потерял жену. Осталась с уроками, которые мать не успела закончить. Осталась с долгом, который теперь лежал на её плечах. И Флоренс, глядя на алые лепестки пообещала себе: она исполнит то, что мать не успела. Она возвысит дом Тиреллов и сделает всё, чтобы имя Алиссы Флорент не забылось. Даже если для этого придётся пройти сквозь огонь и кровь.