Цена короны

Флоренс прикрыла глаза, когда морской бриз приятно обдал её лицо, а солёный воздух, пропитанный йодом и водорослями, заполнил ноздри, проникая в лёгкие. Шум волн приятно успокаивал, заглушая тревожные мысли, которые роились в голове последние несколько недель, не давая покоя ни днём, ни ночью. Хотя сегодня море было менее спокойным, чем вчера. Девушка повела кончиками пальцев ног по воде, расплескивая её туда-сюда, и почувствовала, как холодные брызги обжигают кожу, заставляя её покрываться мурашками. Тирелл придерживала длинную юбку светло-голубого платья, чтобы та не намокла, хотя подол уже был чуть влажным, вода накатывала дальше, чем она ожидала, и солёная влага оставила на ткани тёмные, расплывающиеся пятна, которые потом будет трудно вывести. — Миледи, — раздался голос Ильмы, которая подошла со спины так тихо, что Флоренс даже не услышала её быстрых шагов по песку, которые обычно выдавали присутствие служанки за несколько метров. Девушка чуть повела головой в сторону, показывая, что слушает, но не обернулась, продолжая смотреть на море. — Септа Марлоу ждёт вас на занятие, — пояснила служанка своё присутствие, звуча неуверенно, так как она знала, как её госпожа не любит эти уроки музыки, которые были для неё настоящей пыткой, и как она всякий раз откладывала их до последнего, находя тысячу причин не начинать. Флоренс мягко перебила служанку, не дав ей договорить, и спросила, хотя ответ был очевиден. — Опять лира, да? Ильма только кивнула, и её лицо, круглое и доброе, стало виноватым, будто это она предлагала септе Марлоу упорно мучить её инструментом, который явно не был создан для её рук. Тирелл же чуть сжала губы в недовольстве. — Она же знает, что это ужасно у меня выходит, — сказала девушка безнадёжно, что Ильма невольно улыбнулась. — Я уже жалею, что взяла её с собой. Она развернулась, и прошлась по берегу, стараясь ступать по более сухим местам. Песок был мелким, сероватым, не таким белым и мягким, как на юге Простора, а холодным и колючим. Флоренс кое-как надела туфли и тут же поморщилась от ощущения песка и влаги, которые просочились сквозь тонкую подошву, заставляя кожу покрываться неприятными мурашками. Септа придёт в ужас, когда увидит её вид. — Септа Марлоу основательно подходит к вашим урокам, — сказала Ильма, стараясь оправдать женщину, которая, несмотря на свою строгость, была добра к ним обеим. — Она понимает, что вы искусны в придворных манерах, этикете и истории, но ваше пение и игра… Девушка тут же прикусила язык, когда Тирелл бросила на неё взгляд. Но на успокоение служанки Флоренс чуть приподняла губы в улыбке, и Ильма, заметив это, тоже улыбнулась. Всё-таки ей повезло с леди, не каждый день встретишь госпожу, которая не бьёт по щекам за каждую оплошность и не кричит на весь замок, если что-то сделано не так. — Это правда, — Флоренс сделала первые шаги в сторону. — Но септа скорее пройдёт по раскалённым углям, чем признает, что есть вещи, которым не сможет меня научить. Она упрямая, как старый мул, и я начинаю подозревать, что её истинное удовольствие не в том, чтобы научить меня играть, а в том, чтобы смотреть, как я мучаюсь. Девушка подняла голову, и тут же прищурила один глаз от солнца, которое, однако, не грело. Драконий Камень не впечатлил Тирелл совершенно, и с каждым днём, проведённым здесь, она всё больше убеждалась в этом. Здесь было сыро, даже в закрытых покоях одежда казалась влажной. Холодно, ветер, дующий с моря, был таким ледяным, что Флоренс куталась в шерстяные платки и накидки, жалея, что не взяла с собой больше тёплых вещей. Скалисто, остров представлял собой сплошную гряду чёрных, острых скал, изрезанных ветрами и волнами. И невероятно скучно, вот что было самым тяжёлым. В Хайгардене всегда что-то происходило: прибывали купцы из Староместа, устраивались турниры, приезжали менестрели, играла музыка, танцевали, пели, веселились. Здесь же, на Драконьем Камне, царила гнетущая тишина, нарушаемая только шумом моря. Развлечением мог быть разве что небольшой портовый городок у подножья острова, где ютились рыбаки и торговцы, да песчаный берег. Тёмный камень, которым был выложен замок, тоже не приносил красок в и без того унылый пейзаж: чёрные стены, чёрные башни, чёрные лестницы, и даже в солнечный день замок казался мрачным и зловещим. И драконы, везде драконы. Дюжины статуй огнедышащих змеев, вырезанных из того же чёрного камня, украшали замок и остров, их раскрытые пасти, расправленные крылья, длинные хвосты смотрели на неё с каждого угла, напоминая о величии дома, в который она попала. Девушка вздохнула, и посмотрела на подъём в замок, который виднелся впереди: казалось, нескончаемая лестница из тысячи ступеней, вела к главным воротам, и каждый раз, когда Флоренс поднималась по ней, её ноги начинали болеть ещё на полпути, а лёгкие гореть от недостатка воздуха. Таргариены явно не думали о комфорте, когда строили свою цитадель, заставляя в который раз сравнить с Хайгарденом. Её замок располагался на холме, но этого совершенно не ощущалось, подъём был пологим, дорожки удобными, и даже в самых дальних уголках сада можно было прогуливаться в лёгких туфлях, не боясь, что ноги сотрутся в кровь. При дворе Тиреллов, в почёте были менестрели и артисты, скрипачи и арфисты, чья музыка наполняла залы Хайгардена с утра до вечера. Любимыми развлечениями благородных дам и галантных кавалеров являлись катание на лодках по Мандеру, соколиная охота. И катание на лошадях, что особенно любила Флоренс. А здесь — буквально ничего. Пустота. Но непреклонность отца в этом вопросе, впервые за долгое время заставили увидеть в его глазах твёрдость по отношению к ней. И девушка, которая всегда считала, что знает отца лучше, чем кто-либо другой, понимала, что ошибалась. Проявления его характера были жестокими, и Тирелл, которая выросла в любви и заботе, только сейчас начала осознавать, какой ценой давалось это спокойствие её матери. Она старалась вычеркнуть из головы его слова, сказанные ледяным тоном, которые заставили её сжаться внутренне. Но помнила лица принца Бейлора и Мейкара. Каждый смотрел по-своему, и Флоренс чувствовала себя мышью, которую рассматривают два кота. Отец не говорил о своих подозрениях касательно смерти матери, ни сколько. Всё, что она знала, оставалось при ней, и эта тайна жгла изнутри. Отец лишь сказал, что это поможет укреплению связи Тиреллов с короной, что её присутствие на Драконьем Камне — это честь и доверие, что она должна показать себя с лучшей стороны и не посрамить честь дома. А на её возражение, что только вчера он отчитывал её за близость с принцем Валарром, а сегодня требует уехать туда, где этот самый принц живёт и где они будут видеться каждый день, отец лишь хрустнул пальцами и посмотрел на неё так, что она поняла: ей следовало закрыть рот. Принц Мейкар тогда насмешливо хмыкнул, а Бейлор, стоявший за спиной отца, лишь спокойно улыбнулся, и в этой улыбке было столько терпения, что Флоренс на мгновение показалось, что он знает о её мыслях больше, чем она сама. “Представительство Простора при дворе десницы”. Так обозначил отец эту вынужденную ссылку, прикрытую красивыми словами, чтобы дочь не чувствовала себя изгнанницей, которой её сделали ради её же безопасности. Но она не могла высказать ему в лицо, что знала о причинах её отъезда. Не могла сказать отцу, что ей всё известно. Потому что, если бы сказала, пришлось бы признаться, что подслушивала. И пока она рассматривала свои ладони, взвешивая решение, которое казалось уже принятым за неё, Бейлор чуть пихнул брата в плечо, и тот, цокнув языком, выдал, что ей будут рады и в Летнем Замке, если она предпочтёт его Драконьему Камню. Что-то про то, что там тоже есть чем заняться, и дети будут рады новой компании. Флоренс тогда разглядывала лица обоих мужчин, пытаясь уловить в их глазах намёк на то, куда ей лучше поехать, и ощутила, что выбор, который ей предложили, был не таким уж и лёгким, как казалось на первый взгляд. Туда, где есть Эйрион с его насмешливыми взглядами и острым языком, и эта свора непослушных детей, которые носились по коридорам, не обращая внимания ни на что. Нет, это был ужасный выбор. Хотя леди Дианна была добра к ней и у неё можно было многому научиться. Женщина могла бы помочь ей больше, чем кто-либо другой на Драконьем Камне. Был ещё и Дейрон, но после того случая на завтраке, девушка не думала о нейтральных отношениях с ним, и она решила, что не будет тратить на него своё время, если он не ценит её внимания. А на Драконьем Камне будет Валарр — наследник, после отца, тот, на ком держатся все надежды короны, и если она сможет завоевать его расположение, то все её проблемы будут решены. Поэтому, сжав пальцами ткань платья тогда, и изобразив на лице принятие воли отца, она сделала выбор, но внутри признавая для себя горькую правду, которую не хотела принимать: отец не считает её весомой фигурой у власти. Как бы он ни старался утверждать, что она его наследница, что он передаст ей Хайгарден, что она будет править Простором, когда его не станет, легче от этого не становилось. Её троюродные братья были ещё живы и здоровы, и пока они дышали, её положение оставалось шатким. Поэтому Флоренс поняла, что нужно продолжать учиться не только приторно улыбаться и делать реверансы, но и понимать, что от неё будут требовать, как от Леди Хайгардена, как от хозяйки самого богатого региона Семи Королевств, и что она должна быть готова к этому в любой момент, даже если этот момент никогда не наступит. А мейстер Ломис, старый добрый мейстер Ломис, который знал её с пелёнок и который всегда был готов помочь, благосклонно выполнил её просьбу, отдав в распоряжение несколько книг по экономике, праву и истории Простора, которые она штудировала по ночам, когда не могла уснуть, вчитываясь в строчки при свете единственной свечи. Но как объяснить это септе Марлоу, Тирелл не понимала, и уже отчаялась найти с ней общий язык. Хотя Флоренс была рада тому, что септа здесь. Марлоу была тем человеком, который держал её на плаву, напоминая о доме, о матери, о том, что есть люди, которые заботятся о ней не из корысти. Единственное, о чём Флоренс попросила отца это взять Ильму и септу Марлоу с собой. Подруг при дворе у неё не было, а эти две женщины были ей ближе всего. Она видела, как отец переглянулся с десницей, а затем, чуть помедлив, кивнул, но кое-что в его выражении лица смутило её. Лорд Простора подозревает в убийстве каждого, кто находится в Хайгардене, даже тех, кому доверял годами. Вполне возможно, что дед, если он действительно замыслил убийство, не действовал в одиночку. У него были бы посредники, исполнители, люди, которые могли проникнуть в замок под видом слуг или гостей, и отец, зная это, не мог быть уверен ни в ком. — Хотите отдохнуть, миледи? — спросила Ильма, хотя сама чуть выдохлась, потому что подъём на эту лестницу был испытанием даже для неё, привыкшей к долгим переходам по замку, но Флоренс покачала головой, не показывая, что мозоли на пальцах от песка и влаги приносили дискомфорт. — Единственное, чего я хочу, — сказала девушка, — это наконец-то преодолеть это испытание Неведомого и сыграть септе так отвратительно, чтобы та больше и не думала донимать меня этим. Она пошла быстрее, чувствуя, как ветер треплет её волосы, выбившиеся из причёски, и как холодный воздух обжигает щёки, а Ильма вздохнула за её спиной и поспешила следом, стараясь не отставать. Как только они вошли в замок, Флоренс тут же наткнулась на испепеляющий взгляд септы Марлоу, которая стояла у колонны. Женщина открыла рот, чтобы начать читать нотации, но Тирелл только чуть закатила глаза, давая понять, что не в настроении слушать. — Я не желаю слышать вашего гонора, Марлоу, — выдала девушка резче, чем ей хотелось бы. Ильма за её спиной чуть приоткрыла рот от изумления, но тут же захлопнула его, когда встретила абсолютно спокойную реакцию септы, которая, казалось, даже бровью не повела, только чуть приподняла подбородок, давая понять, что не собирается опускаться до пререканий. — Закончила? — только и спросила женщина. Она всегда обращалась к Флоренс чуть менее официально, когда они были наедине или в присутствии только Ильмы, позволяя себе то, чего никогда не позволила бы при посторонних. Случилось это ещё тогда, когда матери стало хуже при болезни, и Тирелл, не выдержав напряжения, пришла в септу Хайгардена. Место, которое она не любила, потому что там всегда было душно от огромного количества свечей и тяжело запаха, давящего на грудь. Она стояла у входа, сжимая край юбки, и старалась сдержать слёзы, которые жгли глаза изнутри, пока Марлоу, не заметившая её сразу, очищала пьедесталы от воска, соскребая его тупым ножом. И тогда Флоренс подошла к ней и уткнулась в её юбку, как делала когда-то с матерью, желая найти утешение хоть где-то, пока отец дотошно допрашивал Ломиса о состоянии жены в соседней комнате. Септа, пахнущая сандалом и старым деревом, аккуратно пригладила её волосы своей сухой ладонью и сказала, что Семеро не посылают испытаний, которых человек не выдержит, и что нужно верить, молиться и надеяться на лучшее. Но Флоренс было всё равно на Семерых, на их испытания, на их мудрость. Ей нужна была живая мать, а не очередное напоминание о жестокости Богов. — Где ты успела так замараться? — спросила септа, возвращая Тирелл обратно из мыслей, подходя ближе, отдёргивая подол её платья, чтобы рассмотреть пятна, и Флоренс возмущённо выдохнула, дёрнув юбку назад, но женщина не обратила на это внимания, продолжая осматривать ткань, на которой чётко виднелись следы соли от воды. — Быстро приведи себя в порядок и… Она не успела договорить, потому что внимание девушки уже завладел некто другой, и Марлоу, проследив за её взглядом, увидела, как по коридору, заложив руки за спину, неторопливо идёт принц Валарр, на губах которого играла приветливая улыбка. Септа только взглянула на обоих, сказала самой себе, что поговорит о таких неприличных переглядах позже, уже представляя себе кислое лицо Флоренс, когда та будет вынуждена слушать нотации о том, что ведёт себя неподобающим образом. Тирелл расправила плечи, когда принц остановился рядом, кивнул септе, а затем перевёл взгляд на неё. — Леди Флоренс, прекрасно выглядите, — сказал он, оглядывая её светло-голубое платье с шелковой накидкой на плечах, звуча без фальшивой лести, которой обычно грешили придворные кавалеры, а скорее искреннее, хотя и сдержанное одобрение. — Благодарю, — ответила девушка, и её голос прозвучал мягко, почти мурлыкающе, как у кошки, которая греется на солнце. — Вы… тоже выглядите прекрасно. Она оглядела его чёрный дублет с серебряными застёжками в виде драконов, и плащ, который держался на его плечах с помощью этих застёжек, с алой, как кровь, подкладкой, которая ярко выделялась на фоне чёрной ткани. — Я хотел прогуляться, размять ноги, — поправил он себя, и его губы чуть дрогнули в мальчишеской улыбке, которая делала его доступнее. Он смотрел на выход за её спиной. — И был бы рад, если бы вы составили мне компанию. Он словно не замечал её растрёпанного вида, с мокрым подолом и раскрасневшимися от ветра щеками, и продолжал оглядывать её лицо, останавливаясь взглядом на губах, на глазах, на ушах, которые Флоренс, старалась прикрыть волосами. Девушка чуть приподняла уголок губ в улыбке, но понимание того, что ей вновь предлагали спуститься по этим проклятым ступенькам к пустынному берегу, а потом снова подняться, обливаясь потом и задыхаясь, не вызывало в ней энтузиазма. — Я с удовольс… — начала она, но договорить не успела. — У неё занятия, — раздался строгий голос септы Марлоу, которая, казалось, забыла о своём месте и решила, что имеет право указывать принцу, что делать. Валарр перевёл взгляд на женщину, и Тирелл заметила, как его бровь чуть приподнялась вверх. Ильма, стоявшая за спиной Флоренс, казалось, вообще хотела слиться с камнем. Она опустила голову, сжала руки в замок и замерла, стараясь не дышать слишком громко, чтобы не привлекать к себе внимания. Марлоу не обратила внимания на покашливание воспитанницы, которая скрыла его под ладонью, изображая кашель, но женщина, привыкшая к её уловкам, не обратила на это внимания, продолжая смотреть на принца дольше, чем требовали приличия. Валарр же только почтительно кивнул, хотя глаза излучали веселье. — Конечно, — сказал юноша, стараясь скрыть шутливые нотки в голосе. — Совсем забыл, что леди столь же важно регулярно протыкать пальцы иголками, как и лордам — врагов. Марлоу дернула бровью на это, а Флоренс постаралась скрыть улыбку, опустив голову, чтобы никто не увидел, как её губы дрожат от с трудом сдерживаемого смеха. — Удачи, — сказал юноша, чуть наклонив голову к ней. Когда он проходил мимо, Тирелл только украдкой проводила его взглядом, замечая, что тот свернул за колонну, а не вышел из замка, и её сердце кольнуло. Но девушку обхватили за локоть, привлекая к себе внимание, и Тирелл, вынырнув из своих мыслей, посмотрела на септу, которая, казалось, была готова увести её силой, если понадобится. — Ильма, иди на кухню, тебя обыскались, — сказала Марлоу, и служанка, не споря, ушла в нужном направлении, даже не взглянув на госпожу, потому что знала: когда септа в таком настроении, лучше не перечить. — По-моему, она уже была сегодня на кухне, — заметила Флоренс. — И говорила мне, что изнывала там от скуки. Как нехорошо врать, септа. Она чуть засмеялась, на что Марлоу не ответила, только повела их к покоям леди. Когда они вошли в них, девушка вырвала свой локоть из хватки септы, не стесняясь в движениях, и прошла к столу круглому столу посреди комнаты, где стояла ваза с фруктами. — Если ещё раз так меня схватишь, — сказала она, беря яблоко и откусывая сильнее, чем следовало бы, от чего у неё заболела челюсть, — я прикажу высечь тебя. Несмотря на то, что ты септа, и несмотря на то, что ты старше, я всё ещё твоя госпожа. — Угрозы телесных наказаний я не боюсь, — спокойно ответила Марлоу, усаживаясь за один из стульев у стола, будто речь шла о том, что на завтрак подадут кашу, а не о порке. — Если это хоть как-то приведёт тебя в чувство. Флоренс вновь откусила яблоко, прожевала, чувствуя, как сок стекает по губам, и слизнула его языком, не обращая внимания на то, как это некрасиво выглядит. — Что снова не так? — спросила она, и в её голосе прозвучало раздражение, которое она даже не пыталась скрыть. Септа не ответила сразу, только кивнула на стул напротив, и девушка, вздохнув, присела перед ней, поставив надкушенное яблоко на стол и сложив руки на коленях, выпрямляясь и принимая ту самую позу, которую требовал этикет. Они молчали какое-то время, и Тирелл уже хотела нарушить молчание, когда септа наконец взяла слово. — Ты ещё так юна, Флоренс, — сказала Марлоу. Девушка же чуть склонила голову набок, ожидая продолжения, и в её взгляде мелькнуло любопытство, смешанное с усталостью. — Разве так? — переспросила она. — Некоторые леди в этом возрасте уже рожают наследников своим мужьям. Некоторые даже успевают овдоветь и выйти замуж во второй раз. Так что я, можно сказать, засиделась в девках. Сказав это, девушка ожидала лекции о предназначении женщины и её обязанностях. О том, что жена должна слушаться мужа, что рождение детей долг перед родом, но септа удивила её, и Флоренс выразила своё удивление лишь лёгким поднятием брови. — Это не отменяет того факта, что они — неопытные девушки, только познающие жизнь, — ответ Марлоу, подтолкнул Флоренс невольно задуматься: а была ли сама септа когда-то такой же юной и наивной? Тирелл сложила руки в замок, когда Марлоу помассировала покрытый мелкими морщинами лоб. — Мы здесь уже два месяца. И я не знаю, сколько потребуется твоему отцу, чтобы унять всё в Просторе. Может быть, месяц, может быть, год, а может быть, и больше. Но одно я знаю точно: мы здесь гости, и ты ведёшь себя слишком вызывающе для таковой. — Вызывающе? — недоумение так и лилось из тона Флоренс. — В чём моё поведение было вызывающим? Я проявляла к нашему принцу лишь радушие и почёт. Не сделав этого, вы бы назвали меня невоспитанной и неуважительной. Что же мне делать, по-вашему? — Вы с принцами чуть сблизились за это время, — будто не слушая, ответила женщина. — Матарис ещё совсем юн, поэтому не воспринимает тебя как девушку — для него ты просто старшая подруга, с которой можно поболтать и посмеяться. Но это не так, как может делать принц Валарр. Флоренс облизала губы, когда лицо юноши всплыло перед глазами. Его взгляд, его голос, который она слышала каждый день, и от которого у неё внутри что-то теплело. — Ты знаешь, сколько опозоренных юных дам ушли в септы или в молчаливые сёстры, — продолжила Марлоу жёстче, — сами или по воле родителей, ощущая себя грязными, а мужчины продолжили спокойно жить дальше, развлекаясь на пирах и турнирах, рассказывая о своих подвигах и похваляясь победами. Для них это ничего, для женщин — всё. Тирелл убавила спеси, и её плечи опустились, когда она чуть расслабилась, ложась спиной на стул и чувствуя, как дерево давит на лопатки. — Отец говорил мне то же самое, — выдохнула Тирелл, на что Марлоу на мгновение смягчилась. — Тогда и прислушайся к нему, — сказала женщина. — Потому что твоя мать сказала бы то же самое. Алисса никогда не была наивной, и она не позволила бы себе того, что позволяешь ты. Флоренс промолчала на этот счёт, глубоко сомневаясь в такой реакции матери. Алисса была другой, мама не боялась мужчин, она их использовала, и, если бы Флоренс рассказала ей о Валарре, она бы не стала читать нотации, а сказала бы что-то вроде: “Держи его на расстоянии, но не отпускай слишком далеко. Пусть думает, что ты его награда, а не он твоя”. Септа же восприняла её молчание как больную мозоль и мягко продолжила, не желая давить слишком сильно, но и не собираясь отступать. — Я веду к тому, что вы оба ещё не понимаете, что такое влюблённость, любовь или желание. А сейчас ошибиться так легко, когда кажется, что всё забудется и разрешится само собой. Но это не так, Флоренс. Ошибки имеют свойство накапливаться, как камни в мешке, и однажды этот мешок разрывается, а все камни падают на тебя сразу. Марлоу подумала ещё какое-то время, собираясь с мыслями, а затем выдала. — Я слышала, что принц Бейлор от имени короны ведёт переговоры с Тирошем. Тирелл удивилась такой осведомлённости септы в политических делах, когда обычно та не вмешивалась в них, предпочитая оставаться в тени и не высовываться. Но при ней всегда говорили много. Септа есть септа, проблем от неё быть не может, её присутствие — это дань традиции, а не угроза для чьих-то тайн. Наивные идиоты. Но видимо, сейчас женщина хотела выделить это для неё, и Флоренс через секунду поняла зачем. — Дружеские отношения с этим городом крайне важны. Он богат. Очень богат. — За счёт продажи рабов, — сказала Флоренс, и в её голосе прозвучало презрение, которое она даже не пыталась скрыть, хотя и понимала, что положение нищих в проулках Королевской Гавани ничуть не лучше, чем у рабов в Вольных Городах. — Верно, — кивнула Марлоу, не обращая внимания на её тон. — Но он — один из Вольных Городов, там это норма, стыдиться им нечего, а короне нужны деньги. — Который можно получить, заключив выгодный договор, — закончила Флоренс, и её голос прозвучал глухо, потому что она уже поняла, к чему клонит септа, и это знание было ей неприятно. — Но ведь нет договора сильнее, чем брачный. — Именно, — подтвердила Марлоу, и её серые глаза, смотрели на Флоренс с пристальным вниманием, которое заставило чувствовать себя маленькой и беспомощной девочкой. — Принц Валарр он… — Нет, — резко перебила септу девушка, а её тон прозвучал громче, чем она хотела бы, так что Марлоу только чуть поджала губы. — Политический союз с Тирошем важен не больше, чем союз с Тиреллами. Мы самый богатый регион Семи Королевств, мы кормим большую половину королевств, без нас они… Она замолчала, потому что Марлоу одним взглядом заставила её придержать язык, и этот взгляд был таким тяжёлым, что Флоренс почувствовала, как её щёки заливаются краской. — Вот чего ты добиваешься здесь, не так ли? — спросила женщина. — Ты хочешь стать королевой, Флоренс? Я вижу это. Я вижу это в каждом твоём действии по отношению к принцу. И я не осуждаю тебя за это, потому что твоя мать хотела того же. Но ты должна понимать, что твой отец и так дружен с десницей, и, если начнётся какой-то конфликт, он пойдёт за принцем и без всяких браков и союзов. Марлоу чуть хмыкнула, говоря ей простую истину, — А принц Бейлор не дурак и понимает это, понимает, что Тирош более привлекателен, потому что даёт то, чего не могут дать Тиреллы — выход на восточные рынки, доступ к специям и шёлку, к тому, что можно перепродать втридорога. Флоренс слушала, и понимала, что женщина права. Эти два месяца, что она здесь, могли пойти прахом из-за какой-то девицы из-за моря, о которой никто даже не знал, красива ли она, умна ли, достойна ли. Тирелл действительно старалась эти два месяца с принцем. Улыбки, лёгкие взгляды, невинные прогулки, которые, казалось, сближали их, делали ближе друг к другу. Но девушка до сих пор не понимала, не напрасно ли это? Валарр реагировал на всё спокойно, вежливо, но в его глазах не было того огня, который она хотела бы видеть, той страсти, того желания, которое бы сказало ей, что она не зря тратит время. Было лишь тепло и сосредоточенность. Та ли это реакция, которая нужна? Или он просто играет в вежливость? Септа надеялась, что дала Тирелл пищу для размышлений, и та, задет за самолюбие, не станет предпринимать больше попыток. Если принц женится на какой-нибудь тирошской леди, то её действия будут крайне неуважительными по отношению к его будущей жене, и тогда все её старания, все её улыбки, все её взгляды будут истолкованы не как попытка завоевать расположение, а как желание разрушить чужой брак. Марлоу поднялась, уходя за спину девушки. — Твоя главная задача, — сказала она, и её голос звучал прямо над ухом Флоренс, заставляя её выпрямиться, — не наделать ошибок. Некоторые из них не прощаются. Ни богатством, ни связями, ни красотой. Женщина вновь вернулась к ней, обойдя стул, и Тирелл сильнее вжалась в спинку, морщась, когда заметила предмет в её руках. — Я клянусь, что не подойду к принцу ни на метр, — выпалила она быстро. — Только уберите это. — Если бы я была уверена в том, что ты не врёшь мне, — спокойно ответила Марлоу, поставив лиру на стол перед девушкой, — то тогда бы согласилась. Но я знаю тебя, Флоренс. И я знаю, что ты не успокоишься, пока не получишь то, что хочешь. Поэтому это твоё наказание. Тирелл приняла музыкальный инструмент, чувствуя, как гладкое, отполированное дерево холодит пальцы, и расположила его в своих руках, расслабляя кисти и пальцы, как учила септа, но тут же наткнулась на недовольство. — Ты слишком расслабила пальцы, — голос Марлоу обрел преподавательскую строгость. — Пальцы должны быть гибкими и подвижными, но не расхлябанными. Сколько ещё это повторять? Ты не тряпку держишь в руках, ты играешь на инструменте. На это Тирелл чуть закатила глаза, и провела пальцами по струнам, но чуть не лопнула одну из них, когда вновь раздался голос септы. — Ты напрягла предплечья и опустила плечи, ты слишком зажалась. Расслабься и дыши. Музыка — это не пытка, это удовольствие. По крайней мере, для тех, у кого есть слух. Флоренс вздохнула, и поняла, что урок только начался, и что впереди у неё ещё как минимум час мучений, которые не сделают её музыкантом, но, возможно, сделают более терпеливой. Или не сделают. Скорее всего, не сделают. *** Когда этот кошмар наконец закончился, Флоренс уставилась на свои пальцы. Кончики покраснели и покалывали — два часа беспрерывного перебора струн сделали своё дело. Два часа. Целых два часа этого ада, которые она выдержала только благодаря тому, что мысленно переносилась в другие места, а именно в сады Хайгардена или на берег реки Мандера, куда угодно, только не в эту комнату, где её мучили фальшивыми нотами и бесконечными замечаниями, а каждый новый такт казался длиннее предыдущего. Септа ушла несколько минут назад, держась за висок, видимо, голова разболелась не на шутку. Флоренс ничуть не удивилась: женщина средних лет, вынужденная слушать, как её ученица истязает инструмент, заслуживала если не награду, то хотя бы хороший отдых. Марлоу оповестила о конце занятия короткой фразой: “На сегодня достаточно”. Тирелл простонала, ставя лиру на стол, испытывая такое облегчение, которое она не испытывала с тех пор, как покинула Хайгарден. Она посмотрела на инструмент с чувством, близким к ненависти. А затем прикрыла глаза, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, и поняла, что сил у неё почти не осталось. Нужно было привести себя в порядок, о чём совсем забыла септа в своих нравоучениях. Стук в дверь подействовал на неё отрезвляюще. Флоренс выпрямилась на стуле, нацепив на лицо улыбку. — Кхм, войдите. Тирелл чуть неловко задела локтем стол, и лира покачнулась, издав жалобный, дребезжащий звук, но та устояла, не упав на пол. В дверях стоял принц Валарр, и его лицо, когда он заметил эту маленькую сцену, чуть дрогнуло в усмешке, которую он, впрочем, быстро подавил, не желая показаться невежливым. — Не думал, что вас настолько раздражает это занятие, — шутливость в его тоне ничуть не расслабила её. Он взглянул на неё чуть дольше, и Флоренс поняла этот взгляд. Валарр спрашивал разрешения войти, не желая нарушать её личное пространство, как делал это раньше. Всё же он стал намного осторожнее после разговора с десницей. Это было нетрудно заметить за все эти два месяца. Валарр держал дистанцию, не позволял себе тех маленьких вольностей, которые были допустимы между молодыми людьми их положения. Но постепенно, день за днём, он подпускал её ближе, и Флоренс чувствовала, как между ними возникает хрупкое, почти невидимое доверие, которое может либо перерасти во что-то большее, либо рассыпаться в прах от одного неосторожного слова. Тирелл это изменение ничуть не мешало. Она делала вид, что всё как прежде, что она не замечает его осторожности, что она всё так же открыта и приветлива, и это, как ей казалось, работало. Девушка улыбалась, рассказывала о Просторе, о своих любимых занятиях, и Валарр слушал, задавал вопросы, иногда смеялся, и в эти моменты Флоренс почти забывала, что он принц, наследник Железного трона, а она просто дочь лорда. И теперь, после слов септы, которые заставили её задуматься о том, что она может проиграть, что кто-то другой может получить то, на что она рассчитывала, девушка чувствовала, как внутри неё закипает решимость. — Вы слышали мою игру? — спросила Флоренс, бросая быстрый взгляд на своё платье, вспоминая о разводах от солёной воды, и аккуратно поднялась со стула, стараясь скрыть их движением, чтобы Валарр не заметил, в каком она виде. — Не всю, — ответил Валарр, и его разноцветные глаза скользнули по её фигуре, задержавшись на мгновение на лице, прежде чем отвести взгляд. — Только ту часть, после которой ваша септа выбежала, не замечая меня. Пока юноша отвлёкся на звук чаек за окном, девушка быстро взяла огрызок яблока со стола, который она не доела, и резво положила его на стул, задвигая тот под стол. Лишь бы принц туда не сел и не испортил свои штаны. Она подошла чуть ближе к нему, чувствуя, как сердце бьётся быстрее, и надеясь, что он не заметит её волнения. — Как прогулка? — спросила Флоренс, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Сегодня более ветреная погода, чем вчера. Думала, меня унесёт вместе с накидкой, когда я стояла на берегу. Она сжала пальцы в туфлях, всё ещё ощущая неприятное чувство от песка, который набился между пальцами и теперь напоминал о себе при каждом шаге. Ноги чесались, и ей хотелось скинуть обувь и почесать их, но она сдержалась, потому что леди не должна чесать ноги при посторонних, особенно при принцах. — Честно говоря, я решил подождать вас, — сказал Валарр. — Но не предполагал, что занятия на этом инструменте могут быть столь долгими. Я думал, вы занимаетесь не больше часа, но, судя по всему, ошибся. Он обхватил лиру, когда девушка отодвинула его от стула чуть дальше, всё так же улыбаясь, и провёл пальцами по струнам. Резкий, совсем не мелодичный звук, который издал инструмент под его неумелыми пальцами, заставил девушку чуть поморщиться. — Это было плохо, — скорее утвердительно, чем вопросительно, сказал Валарр, в его голосе было сожаление, видимо тот только что понял, что его хвастовство было неуместным. — Обещаете тогда и мне ответить честно? — спросила Флоренс, и её губы чуть дрогнули в улыбке, когда она взглянула на него. Юноша посмотрел ей в глаза, как всегда делал, когда хотел показать, что ответит максимально честно. — Конечно, — кивнул принц. — Это было ужасно, — выпалила она, и тут же прикрыла рот пальцами, словно испугавшись собственной смелости, но Валарр только усмехнулся, и в этой усмешке не было обиды. — Я так и думал. — Но теперь ответьте вы, я играла так же плохо, да? — девушка чуть склонила голову к плечу, ожидая его вердикта, чувствуя, как нервничает больше нужного. — Что ж, — начал он, — я совершенно не разбираюсь в музыке, мой отец — больший ценитель, чем я. Но мелодия, которую вы играли, была приятной на слух. По крайней мере, не такой фальшивой, как моя. Флоренс провела пальцами по струнам более правильно, как учила септа, и инструмент издал чистый, певучий звук. — Я делала очевидные ошибки, — поделилась девушка, украдкой смотря на принца, и когда тот посмотрел на неё, она отвела глаза ниже, к их рукам, лежащим на лире, и почувствовала, как его пальцы чуть коснулись её запястья. — Очевидные для знающего человека, возможно, — тихо ответил Валарр. — Я не такой. Для меня все звуки сливаются в один, и я не могу отличить фальшивый от правильного. Наверное, у меня нет слуха. Он обхватил инструмент двумя руками и отставил его на стол, подальше от них, словно говоря: хватит об этом, давай о чём-то другом. — Так вы не против прогуляться сейчас? Флоренс еле заметно выдохнула, кивая, и старалась делать это медленно, чтобы не показаться слишком нетерпеливой. Тирелл взяла со стола свою шёлковую накидку. Они направились к выходу из покоев, где Валарр пропустил её вперёд, открывая дверь и придерживая её, а затем прикрыл за собой. Юноша подставил свой локоть, и Флоренс, помедлив мгновение, положила на него свою руку, чувствуя, как её пальцы подрагивают. И почему-то в этот момент девушке вспомнился принц Дейрон, когда она выводила его из сада — такая же поза, такое же прикосновение, но тогда всё было по-другому. И девушка не понимала, где было более неловко. Чистый, морской воздух вновь встретил её, едва они вышли из замка, и ветер, свежий и солёный, тут же набросился на её волосы. Флоренс зажмурилась на мгновение. — Спустимся к берегу? — спросила девушка, чуть поведя его вперёд по ступенькам. — Вам там нравится, судя по всему, — ответил он, когда Тирелл чуть сжала челюсть, потому что начались эти проклятые ступеньки, и каждый шаг давался с трудом, а проклятые мозоли на ногах начинали болеть. — Это единственное место, которое мне здесь нравится. В Хайгардене я могла часами гулять по садам, не замечая времени. Здесь же садов нет, есть только скалы и море, и я выбираю море. — Я понимаю, — сказал Валарр, и в его голосе прозвучало сочувствие. — После Хайгардена сложно привыкнуть к каменному острову, где вместо цветов только чёрный базальт, а вместо зелени, серая трава, которую едят только овцы. Вы же в курсе, что вулкан на острове активен? На этот вопрос девушка кивнула, удачно поддерживая тему. — Самое то для драконов, что обитали здесь раньше, — сказала Флоренс, и она заметила, что ступеньки скоро закончатся, и её ноги, наконец, ступят на мягкий, податливый песок, который не будет так больно бить по пяткам. — Драконы, — как-то потерянно протянул Валарр, и в его голосе прозвучала явная тоска, хотя тот никогда и не видел этих существ. — Символ нашего дома, но теперь я не знаю, есть ли в нём смысл. Мы носим их на гербах, вырезаем на стенах, ставим статуи в каждом углу, но они мертвы. Их нет. И, наверное, никогда уже не будет. Тирелл чуть удивилась такой откровенности, которая, возможно, гложила его, но которую он никогда не высказывал вслух, потому что не хотел казаться тем, кто сомневается в величии своего рода. — Смысл не в гербе дома, что передаёт его суть, — начала девушка, поджав губы, когда мелкий камушек врезался ей в стопу. — А в самих людях. Если судить по истории древней Валирии, ваш дом был далеко не самым могущественным, были семьи и побогаче, и сильнее, и с более чистой кровью. Но благодаря Дейнис Сновидице, которая спасла его от гибели, предвидя Рок, Таргариены стали теми, кем стали. Они ступили на песок, и Флоренс посмотрела на его застёжки в виде драконов, блестящие на солнце, — А ваш герб, у вас его и вовсе не было. Эйгон Завоеватель придумал его лишь в самом начале завоеваний, когда понял, что ему нужно знамя, под которое встанут его новые земли. — Трёхглавый дракон, что символизирует Эйгона и его сестёр, Висенью и Рейнис, — кивнул Валарр. — Вы изучали это? — спросил он, когда они медленно стали бродить вдоль берега, и вода, холодная и прозрачная, чуть доходила до их ног, оставляя на песке мокрые, тёмные следы. — Да, мейстер Ломис смог заинтересовать меня этим, — ответила Флоренс, поправляя подол платья, чтобы он не намок. — Мы говорили и о драконах… — И что вы думаете? — уточнил юноша, отводя их подальше от воды, чтобы они не промочили ноги окончательно. — Мощные звери, — сказала Флоренс. — Дом Таргариенов действительно определённо был силён с ними. Они построили империю, которой не было равных, сожгли замки, которые считались неприступными, заставили королей преклонить колени. Но… — она замолчала, подбирая слова, чтобы не сказать слишком много. — Но? — спросил юноша, чуть потянув девушку на себя, показывая, что там может говорить смело. Ему хотелось услышать мнение человека, не принадлежащего дому. — Драконы не неуязвимы, — сказала Тирелл, пытаясь понять, как смягчить дальнейшие слова. — Их убивали. Кровь так же текла из них, как и из любого живого существа, когда вонзался клинок или копьё. Валирийский Рок убил их сотнями, а те, что остались, погибали из-за людей в Драконьем Танце. — Это действительно так, — тихо подтвердил принц, не видя смысла не согласиться с доводами. — Но слышал бы вас сейчас Эйрион. Он бы назвал вас предательницей и обвинил в том, что вы оскорбляете память предков. Флоренс взглянула на него чуть непонимающе, и Валарр пояснил, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на усталость: — Кузен слишком щепетильно относится к этой теме. Кажется, он тот, кто воспринимает их потерю больнее всех в нашей семье. Он читает старые книги о драконах, изучает их повадки… У него есть яйцо, золотое, с серебряными пятнами, Эйрион пытается высидеть его в горячей золе, обжигая руки, но не сдаётся. Для него драконы не просто символ, а нечто большее, почти божественное. Они замолчали, каждый обдумывал своё, и тишина между ними была скорее задумчивой. Вода шумела, накатывая на берег, чайки кричали высоко в небе, а песок под ногами приятно проминался под весом тел, оставляя глубокие следы. Флоренс смотрела на его серебряную прядь в каштановых волосах, которая так выделялась на фоне тёмных волос, делая его непохожим на других, запоминающимся, особенным. — Вам бы подошла Среброкрылая. Валарр удивлённо нахмурился, видимо, ожидая пояснений на такие слова, и остановился, поворачиваясь к ней лицом. Его глаза смотрели на неё с любопытством и лёгким недоверием. Он не привык, чтобы кто-то рассуждал о драконах, которых никто из живущих не видел, с такой уверенностью. — Я… я не столь хороша в этом, как мейстер Ломис, — призналась Флоренс, и её голос дрогнул от волнения, но она продолжила, потому что решила, что риск стоит того. — Но я читала о ней. Среброкрылая была одной из самых спокойных и дружелюбных драконов, насколько эти слова вообще можно отнести к этим зверям. Она не участвовала в битвах, если не было нужды, не сжигала города по своей воле, не нападала первой. Флоренс выдержала паузу, — Её первая всадница, королева Алисанна, была известна своей добротой и умением находить общий язык с теми, кто был ниже её по положению. Вместе они облетели весь Вестерос, от Дорна до Стены, и везде, где они появлялись, люди приветствовали их с радостью, а не со страхом. Она помолчала, собираясь с мыслями, и добавила, глядя ему прямо в глаза: — Вы похожи на неё, мой принц. Вы не стремитесь к войне, не ищете славы в битвах, не пытаетесь доказать свою силу огнём и мечом. Вы спокойны, рассудительны, и люди тянутся к вам, потому что чувствуют, что вы не причините им зла. Флоренс понимала, что рискует, говоря такие слова. Девушка переступала тонкую грань между лестью и искренностью, между желанием понравиться и желанием быть услышанной. Но после слов септы о том, что Валарр может жениться на какой-то тирошской принцессе, она поняла, что медлить больше нельзя, что нужно действовать. Тирелл плавно подняла руку, направляя её к его волосам, и замерла на мгновение, давая ему возможность отстраниться, если он не хочет этого прикосновения. Валарр наблюдал за ней, его глаза следили за каждым её движением, но он не отстранился, не сделал шага назад, не сказал ни слова — только смотрел. Кончики пальцев девушки провели по выделяющейся серебристой пряди. Едва касаясь, но, казалось, это прикосновение ощущалось кожей головы, потому что Валарр чуть вздрогнул. Она тут же убрала руку, поправляя ею шелковистую накидку на плечах, которая сползла от ветра, и сделала вид, что ничего не произошло. Валарр замер на какое-то время, и Флоренс, наблюдавшая за ним из-под ресниц, стараясь выглядеть невинной и беззаботной, как девушка, которая не понимает, что только что сделала, но чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как кровь приливает к щекам и ушам, и как внутри неё нарастает паника. Она перегнула палку. Слишком рано показала свои карты. Он сейчас уйдёт, и больше никогда не подойдёт к ней, и все её планы рухнут. Принц же может приказать отрезать ей руку? Валарр отвёл взгляд, прочищая горло. Тирелл продолжала наблюдать за ним. Но напряжение чуть спало, когда юноша чуть улыбнулся. — Значит, Среброкрылая? Юноша взглянул на небо и его взгляд стал почти мечтательным, словно он пытался представить этого дракона, представить себя на её спине, летящим над этим холодным морем, под громогласный рёв. Что ж, похоже, её рука останется на месте. *** Вечера на Драконьем Камне были ничуть не лучше дней. Море, которое днём казалось хотя бы терпимым, к ночи начинало бушевать с удвоенной силой, и его рёв доносился даже сквозь толстые каменные стены замка. Флоренс не находила в этом шуме ничего успокаивающего. И единственное, что действительно успокаивало — камин, в котором бревна потрескивали с размеренным звуком, выбрасывая вверх снопы золотистых искр. Тирелл сидела в кресле напротив огня, аккуратно массируя шею двумя руками, пальцы давили на плечи, на позвонки, которые ныли после долгого дня, полного прогулок, лестниц и попыток сохранять лицо. Её мокрые волосы после принятой ванны уже были расчесаны и теперь свисали влажными прядями, оставляя тёмные пятна на сорочке. Ильма изъявляла желание помочь, но девушка сказала, что та может отдыхать, когда заметила, что служанке слегка нездоровится — под глазами залегли тени, а движения стали вялыми. Служанка, подготовив ванну и всё необходимое, пожелала доброй ночи с такой благодарностью в голосе, будто ей подарили неделю отдыха, и испарилась, оставив госпожу одну. Девушка ощутила, как усталость, скопившаяся за день, мягко уходит. Тёплая вода помогла расслабиться снаружи: мышцы стали мягче, суставы перестали ныть, кожа покраснела от жара, но внутри Флоренс всё ещё ощущала напряжение, которое не могла смыть никакой водой. Она надавила на шею чуть сильнее, вытянув ноги к камину, подставляя ступни теплу. Тирелл оглядела пальцы, поднеся их ближе к свету, и заметила на мизинцах свежие мозоли: красные, припухшие, с прозрачной жидкостью под тонкой кожей. Нужно было попросить у Ильмы какую-нибудь мазь, чтобы смягчить кожу и убрать воспаление, но служанка уже ушла, и Флоренс не хотелось звать её снова. Она откинулась на спинку кресла, положив руки на подлокотники, и прикрыла глаза. Глубоко вздохнув пару раз, девушка выдохнула медленно, стараясь прогнать ненужные мысли. Какое-то время она сидела в спокойствии, слушая, как огонь пожирает дрова, и подумывала пойти спать, но стук в дверь заставил её приоткрыть один глаз и повести головой в сторону звука. — Миледи? Вы спите? — голос Ильмы был тихим, уставшим, и почему-то в нём слышалась тревога, которая заставила Флоренс напрячься. — Войди, — сказала девушка, поднимаясь с кресла и натягивая на ноги мягкие туфли, но всё равно поморщилась. Дверь открылась, и чуть растрёпанная Ильма кое-как протиснулась в комнату, неся в руках серебряный поднос. На нём Флоренс заметила дымящуюся чашку с чаем, от которой поднимался пар. — Что стряслось? — спросила Тирелл, смотря, как служанка ставит поднос на стол и принимается кидать в чай две ложки сахара. — Я же сказала, что ты можешь отдыхать. — Я всё делала как вы велели, — ответила Ильма, помешивая чай и глядя, как сахар растворяется в тёмной жидкости, — но меня разбудил слуга принца. Флоренс подошла ближе, поправляя лиф сорочки, и ощутила, как холодный воздух касается ключиц. — Принц Валарр попросил сделать чаю для вас, — продолжила Ильма, поставив ложечку на край блюдца. Девушка чуть сжала спинку стула. Валарр заметил, как она дрожала, даже сквозь накидку. Все-таки платья Простора, рассчитанные на тёплую, даже жаркую погоду, из тонких, дышащих тканей, которые так приятно облегали тело в зной, мало подходили для сурового климата острова, где даже летом ветер с моря пробирал до костей. Но сам знак внимания, до конца успокоил её нервы. Тирелл до последнего считала, что слишком многое позволила себе на берегу, что Валарр может подумать, что она навязывается. — Это можно считать ухаживанием? — невинно спросила Ильма, и её пухлые щёки залились лёгким румянцем, который делал её похожей на ребёнка, впервые увидевшего, как воркуют взрослые. Флоренс отвлеклась от мыслей, строго глядя на служанку. Она была зла и раздражена тем, что её личные дела становятся предметом для обсуждения, даже в таком безобидном ключе. — Просто добрый жест принца, — сказала Флоренс, и голос её прозвучал холоднее. — Не придавай этому значения. Тирелл присела за стол, и сонливость как рукой сняло. Пальцы сами потянулись за чашкой, и леди сделала глоток, а затем ещё один, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, согревая изнутри. — А это что? — спросила Тирелл, вновь отпивая чая и кивая на два конверта на подносе. — О, это, — спохватилась Ильма, подбирая бумаги с подноса, будто только что вспомнила, зачем пришла. — По пути сюда кастелян замка передал мне письма. Сказал, что прибыли с вечерней почтой. Девушка передала конверты леди, и та, отставив чашку, приняла их. Внутри сразу же смешались два чувства: ликование от того, что нужное письмо наконец-то дошло, и недоумение от того, что одно из писем было с печатью, которую она никак не ожидала увидеть. Она отложила письмо с гербом Тиреллов, и посмотрела на Ильму. — Это, скорее всего, ошибка, — сказала Флоренс, протягивая обратно письмо с печатью трёхглавого дракона. —Должно быть для принца или десницы, передай им. — Я переспросила у кастеляна, — ответила служанка, отрицательно качая головой. — Тот ответил, что ошибки быть не может. Письмо адресовано вам, моя леди. Он сам проверил, прежде чем отдать. Служанка, пока была здесь, решила разжечь тлеющий камин, чтобы в комнате стало теплее. Она подошла к очагу и принялась кочергой ворошить дрова. Тирелл не спешила открывать письмо, только проводила большими пальцами по плотной бумаге, ощущая шероховатость поверхности, и обводила ногтем рельеф трёхглавого дракона, чувствуя каждую линию на выдавленной печати, а затем положила письмо, вернувшись к чаю. Ильма, видимо, испытывая свойственное ей любопытство, чуть улыбнулась. — Сотри это выражение со своего лица, — приказала Флоренс, смотря на служанку. — Лучше найди мне что-нибудь от мозолей и иди спать. Девушка отпила чай, замечая, как служанка робеет от строгого тона и кивает. — Прошу простить, миледи, моё любопытство, — пробормотала Ильма. — Не напрягайте ноги, я сейчас. Она быстро кивнула и поспешила к двери, её шаги застучали по каменному полу, становясь всё тише. Когда Флоренс осталась одна, то позволила себе расслабиться: положила ноги на соседний стул, давая им отдохнуть. Сорочка натянулась на бёдрах, но сейчас она не ощущала дискомфорта от этого. Взгляд упал на два письма с разными гербами, которые вызвали два разных чувства. Одно притягивало к себе внимание, и девушка примерно понимала, что в нём. Ломис в предыдущем письме, которое пришло через неделю после отцовского, обещал написать ближе к этим дням, и она ждала этого с нетерпением. А вот второе письмо девушка совершенно не ждала и не знала, что там. Это интриговало и путало одновременно, но любопытство, которое она пыталась подавить, проснулось в ней с новой силой. Пальцы сами потянулись к бумаге. Флоренс замедлилась, подумав о последствиях. Что если это всё-таки ошибка и письмо предназначалось не ей? Но желание узнать пересилило. Она сломала печать, разворачивая письмо, и тут же заметила неровный почерк, а по краям темнели кляксы и пятна, а целое предложение было зачёркнуто так старательно, что бумага в этом месте почти протёрлась. Похоже, отправитель не особо понимал правила написания писем и не заботился о внешнем виде, когда отправлял их кому-то. Тирелл тут же перевела взгляд вниз, замечая имя отправившего, из-за чего девушка проморгалсь, думая, что прочитала неверно. “Ваш принц Дейрон”. Причём слово “ваш” было выведено более аккуратно, чем остальные слова. Девушка, не замечая за собой, сжала бумагу чуть сильнее, и уголки помялись под пальцами. Она почесала нижнюю губу зубами, нервная привычка, от которой мать отучала её с детства, и почувствовала, как внутри поднимается волна смущения и удивления. Но тут же взяла себя в руки, расправляя плечи, и чуть напрягла носки ног, впиваясь пальцами в мягкую ткань туфель, чтобы лёгкая боль помогла собраться. “Леди Флоренс. Я должен сразу предупредить, что совершенно не умею писать письма, так что, если вы ждёте от меня красивых слогов и витиеватых фраз, которые так любят придворные дамы, то вы будете разочарованы, потому что всё, на что я способен, это каракули, которые мой учитель назвал бы “ужасными” и отправил меня переписывать всё заново, но я уже переписывал это письмо два раза и больше не намерен этого делать, так что пусть будет как есть. Моя мать, если бы узнала, что я собираюсь вам писать, сказала бы, что это неприлично, обращаться к даме без приглашения, и что леди может счесть такое письмо дерзостью или того хуже, насмешкой. Но я подумал, что если вы решите, будто я над вами насмехаюсь, то просто сожжёте это письмо, даже не дочитав до середины, и тогда никто не пострадает, кроме меня и моего самолюбия. Как вы там, на Драконьем Камне? Я был там один раз, совсем маленьким, и единственное, что я запомнил — это чёрный камень, который, кажется, растёт прямо из земли и давит на тебя со всех сторон, и ветер, который дует так сильно, что меня чуть не сдуло с лестницы прямо в море, а ещё этот странный запах, похожий на жареную серу, который чувствуется везде — в коридорах, в залах, даже в постели. Я тогда спросил у матери, почему здесь так пахнет, а она сказала, что это драконы, и я поверил, а потом долго боялся, что из-под моей кровати вылезет дракон и съест меня заживо, потому что в детстве я был очень впечатлительным идиотом, хотя, наверное, ничего с тех пор не изменилось. Мне этот остров никогда не нравился. Слишком мрачный и холодный, и я совершенно не понимаю, как там можно жить добровольно, не будучи принуждённым к этому долгом или семьёй. Я тут подумал, что вы, наверное, скучаете по Хайгардену, по вашим садам и розам, по теплу и солнцу, и мне стало вас жаль, хотя вы, скорее всего, не нуждаетесь в моей жалости, но всё равно. Мне кажется, что оказаться на Драконьем Камне после Простора это примерно, как оказаться в тёмном подвале после цветущего луга, и я бы на вашем месте бился головой о стену от тоски. Летний Замок, конечно, не Хайгарден. Здесь нет таких роскошных садов и фонтанов, и воздух не пахнет розами, но здесь хотя бы не нужно всё время чувствовать себя в гостях, потому что я здесь дома и могу делать что хочу. Например, напиться и упасть лицом в суп, пока Дейла и Рея бегают по коридорам так, что слуги разбегаются. Эйгон строит что-то из дерева во дворе и злится, когда у него всё падает. Эймон читает книги и делает вид, что мы ему не мешаем. Иногда они раздражают. Сёстры, кстати, обиделись на вас. Сказали, что вы не захотели к нам приехать, потому что мы вам не нравимся, и что вы предпочли этот унылый остров нашему весёлому Летнему Замку, и теперь они не желают иметь с вами никаких дел, что, наверное, серьёзная потеря для вас, потому что две семилетние девочки, которые ссорятся каждые пять минут и готовы задушить друг друга из-за куклы, — это именно то, чего не хватает в вашей жизни. Флоренс чуть улыбнулась, представив маленьких принцесс, которые надувают губы и топают ногами, потому что кто-то не захотел с ними играть. В этой обиде было что-то трогательное, и она на мгновение забыла, где находится, и что вокруг неё чужой замок. Я пытался объяснить им, что вы не выбирали, что вас отправили на Драконий Камень по воле отца и, возможно, самого дяди Бейлора, но они сказали, что я ничего не понимаю в женщинах, и, наверное, они правы, потому что я действительно ничего в этом не понимаю. Мне всегда казалось, что, если человек тебя обидел, нужно просто сказать ему об этом в лицо, а не обижаться за его спиной, но женщины, как я заметил, предпочитают делать наоборот, так что, возможно, вы тоже теперь на меня обижены, хотя я не знаю, за что именно. Не знаю, зачем я это пишу. Наверное, чтобы вы знали, что у вас теперь есть враги. Две маленькие девочки с серебряными волосами, которые теперь думают, что вы их предали. Берегитесь. Это была шутка. Надеюсь, вы поняли. Я лишь хотел … в общем, неважно. Забудьте. Вы, наверное, думаете, что я пьян, когда пишу это, и, честно говоря, вы недалеки от истины. Я выпил немного перед тем, как сесть за это письмо, потому что трезвым бы ни за что не решился отправить его, а пьяным мне легче делать глупости и потом жалеть о них на следующее утро, но, надеюсь, об этом письме я жалеть не буду. Если вам станет совсем невмоготу на этом вашем чёрном камне, и море начнёт казаться вам единственным другом, а чайки самыми умными собеседниками, напишите мне. Я не обещаю, что смогу чем-то помочь или отвечу быстро, как и не обещаю, что мой ответ будет полезным, но я отвечу. И, может быть, вам станет хотя бы немного легче от того, что кто-то ещё знает, какого это — сидеть в чужом месте и чувствовать себя лишним. Ваш принц Дейрон. Следующая строка была зачёркнута несколькими жирными линиями так, что невозможно было разобрать ни одного слова. Флоренс поднесла письмо ближе к свече, но даже на просвет не смогла прочитать. Принц Дейрон явно не хотел, чтобы кто-то узнал, что он собирался написать. P.S. Вы не обязаны отвечать, если вы решите, что я просто пьяный дурак, который лезет не в своё дело. Я просто… написал. Не думайте, что это что-то значит. Потому что это ничего не значит”. Без “Таргариен”. Просто “ваш принц Дейрон”, и это “ваш” было таким странным, что Флоренс почувствовала, как щёки начинают гореть. Она аккуратно положила письмо на стол и продолжала смотреть на него, разглядывая неровные строчки, кляксы, зачёркнутые слова. Палец правой руки машинально почёсывал указательный палец левой. Тирелл размышляла о письме, о том, как этот несерьёзный, пьющий принц, который сбежал из-за стола, вдруг нашёл в себе силы написать ей. Флоренс чуть улыбнулась такой непосредственности и желанию узнать, как она. Принц Дейрон казался ей намного приятнее Эйриона. В нём не было той пугающей жестокости и надменности, которая заставляла кожу покрываться мурашками. Но он был слишком скрытным, слишком замкнутым, а его твёрдый панцирь из сарказма и шуток отталкивал, не давая подобраться ближе. В сравнении с ним Валарр казался намного лучше. Открытый, вежливый, предсказуемый. Но принц, который, казалось, пил вино вместо воды и с трудом мог связать два слова в разговоре, написал ей. Девушка почему-то представилось его лицо, которое он делал каждый раз, когда клякса появлялась на пергаменте, как морщил лоб, как кривил губы, как, наверное, чертыхался сквозь зубы, когда слова не складывались в красивые предложения. Представила, как принц сидит за столом, сжимая перо в руке, и перечёркивает написанное, потому что оно кажется ему недостаточно хорошим. И от этой картины, у неё внутри стало теплее. Тирелл вновь взяла чашку, отпивая уже остывший чай, и кинула взгляд на чернильницу, что стояла рядом с вазой с фруктами. Перо лежало тут же, на подставке, и бумаги было достаточно. Она могла бы ответить, написать несколько строк, поблагодарить, спросить, как у него дела. Но отдернула себя. Не время. Она допила чай и взяла второе письмо. Золотая печать с розой сломалась тут же, уже более нервными пальцами. Она развернула лист и узнала аккуратный, каллиграфический почерк мейстера Ломиса. В отличие от Дейрона, Ломис знал, как писать письма. “Дорогая леди Флоренс, Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии и в хорошем расположении духа. В Хайгардене всё спокойно, насколько это возможно в отсутствие хозяйки. Ваш отец занят делами, как обычно, и, если честно, стал ещё более раздражителен, чем прежде. Лорак говорит, что это от того, что по замку развелось слишком много мышей, но я подозреваю, что он просто скучает по вам. Не говорите ему, что я это написал. Погода в Просторе стоит тёплая, розы цветут как никогда, и сады выглядят прекрасно. Жаль, что вы не можете их увидеть. Септа Марлоу, надеюсь, не слишком докучает вам своими уроками? Я помню, как вы не любили лиру. Иногда мне кажется, что вы специально играете фальшиво, чтобы она оставила вас в покое. Если это так, то продолжайте в том же духе. Теперь к тому, о чём вы просили меня. Флоренс выпрямилась на стуле, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она перечитала последнюю фразу дважды, прежде чем продолжить. Вы оказали мне честь, поделившись своими подозрениями. Я не забуду этого доверия. И, как вы и просили, я занялся этим делом, насколько это было возможно, не привлекая лишнего внимания. Мне удалось кое-что выяснить. Помните тот платок, который леди Алисса прижимала к губам в последние дни? Тот, на котором оставалась кровь? Ваш отец велел сжечь все вещи, чтобы болезнь не распространилась, но я сохранил один. На всякий случай, у меня было дурное предчувствие, и, как оказалось, не зря. Я провёл несколько опытов с засохшей кровью и остатками мокроты. Результаты меня встревожили. В образцах присутствовали следы вещества, которое не должно было там оказаться. Оно не относится к числу обычных лихорадочных примесей, его природа иная. Я не могу сказать с полной уверенностью, но, судя по всему, это яд. Растительного происхождения, медленного действия. Он вызывает кашель, слабость, лихорадку. Эти симптомы, которые легко списать на обычную простуду или воспаление лёгких. Но обычная простуда не убивает так быстро и не оставляет таких следов. Я вспоминаю теперь, как леди Алисса заболела. Сначала, лёгкий кашель, который она не воспринимала всерьёз. Потом, слабость, жар, кровь на платке. Всё это нарастало постепенно, но слишком стремительно для обычной болезни. Я тогда подумал, что это странно, но списал на возраст и ослабленный организм. Теперь я понимаю, что, ошибался. Кто-то явно хотел сместить внимание на смерть от болезни. Этот яд идеально имитирует лёгочную хворь, и, если бы не ваши слова, мы бы никогда не узнали правды. Что касается лорда Ваймунда Флорента, то я не могу утверждать с уверенностью, что он причастен. Но, если позволите высказать своё мнение, я сомневаюсь, что он стал бы убивать собственную дочь. Лорд Флорент, человек скользкий, но не жестокий. Ему нужна была власть, а не смерть леди Алиссы. К тому же, если бы он хотел избавиться от неё, он сделал бы это раньше, годы назад, когда она только вышла замуж за вашего отца. А сейчас, когда у неё уже есть наследница, то её смерть не приносит ему ничего, кроме подозрений. Впрочем, это лишь мои догадки. Я продолжу изучение. Если удастся узнать больше, немедленно напишу вам. Не отвечайте на это письмо, чтобы не привлекать внимания. Лучше сожгите его, как только прочитаете. Храни вас Семеро. Ваш покорный слуга, мейстер Ломис”. Флоренс опустила письмо на колени и уставилась на огонь. Её мать отравили. Не болезнь, не случайность, не воля богов, а чья-то злая воля, чья-то рука, протянувшаяся из темноты. Её убили, как какую-то бешеную дворнягу, которую проще усыпить, чем лечить. Девушка ощутила, как её начинает трясти. Мелкая, противная дрожь, которую она не могла контролировать. От страха и от гнева, которые смешались в один тугой, болезненный комок где-то в груди. Страх за свою жизнь, за то, что даже уважаемая леди, жена лорда, мать наследницы, не застрахована от такой смерти. Если маму могли отравить, то и её могли убрать в любой момент. Достаточно подсыпать яд в вино, в еду, в чай и всё, конец. Но гнев переполнял больше. Девушка быстро прошла к камину, встав так стремительно, что свеча на столе потухла, тут же ощущая его жар. Кто-то посмел отравить леди Алиссу Тирелл, урождённую Флорент, женщину, которая была умнее многих мужчин, которая могла одной фразой поставить на место любого лорда. И этот кто-то сейчас, наверное, спит спокойно, не зная, что его тайна раскрыта. — Миледи? — голос Ильмы раздался с порога. Служанка вернулась с баночкой мази в руках и замерла, смотря на госпожу в непонимании. Флоренс только прикрыла глаза и выдохнула, чтобы успокоиться, но не выходило. — Оставь мазь и иди, — сказала Тирелл резко. Служанка хотела было спросить что-то, но видя состояние леди, не спешила раздражать ту ещё больше. Границы та прекрасно знала. Поэтому, поставив баночку на стол, Ильма принесла в реверансе и ушла, вновь пожелав доброй ночи, и двери за ней закрылись. Тирелл присела у камина на корточки, и обняла себя руками, продолжая смотреть на огонь. Пламя плясало перед глазами, золотистое и красное, пожирая поленья. Мейстеру Ломису придётся постараться, чтобы выяснить больше. Узнать, какой именно яд, и откуда он взялся. Но если тот сможет, Флоренс не забудет этого. Никогда. Она сделает всё, чтобы отблагодарить его, когда придёт время. Её мать была достойной женщиной. И девушка понимала, что не могла обратиться не к кому с этим. Отец узнает, начнёт войну с Флорентами, и тогда крови будет много, и неизвестно, чем это кончится. Септа Марлоу осудит, скажет, что это не её дело, что нужно довериться Семерым и молиться. Ильма не поймёт всех тонкостей и перипетий, не сможет помочь, только будет переживать и мешать. А Валарр… Флоренс, несмотря на явную к нему симпатию, понимала, что, если она расскажет ему, узнает и десница. А принц Бейлор, при всей своей благожелательности, в первую очередь наследник, и он может использовать эту информацию в своих целях. Тирелл замерла, когда мимолётная мысль, промелькнувшая в голове, заставила её повернуться в сторону стола, где лежало другое письмо. От принца. От того, который был не на месте даже в своей семье, как и она сейчас. Она поднялась, взяла свечу и зажгла её от камина, ставя обратно на стол. Пламя осветило пергамент, чернильницу и перо, всё то, что нужно, чтобы написать ответ. Возможно, девушка будет сожалеть об этом позже, но сейчас ей хотелось выговориться. Не рассказывать ему всё о смерти матери, о яде, о подозрениях. Только о себе. О своих днях здесь, о тоске по дому, о том, как тяжело быть одной в чужом месте. Только и всего. Девушка макнула перо и задумалась. С чего начать? Как обратиться к принцу, который написал ей “ваш принц Дейрон”? Может быть, так же? Или более официально? Она не знала. Но кончик пера уже коснулся бумаги, и рука выводила первые буквы, не дожидаясь, пока голова взвесит это решение. *** — Скажи ей, что мой лучше! — воскликнула Дейла, тыкая своим венком прямо в лицо, да так резво, что едва ли удалось отшатнуться, чтобы не получить корешком по глазу. Голубые васильки и белые ромашки, переплетённые с тонкими, гибкими стеблями, торчали в разные стороны, создавая впечатление лёгкого беспорядка, но в целом венок выглядел вполне симпатично. Дейла явно старалась, подбирая цветы и аккуратно соединяя их между собой, хотя кое-где кончики стеблей всё же торчали наружу, выдавая неопытность маленькой мастерицы. — Нет, Дей, скажи, что мой лучше, — не уступала Рея, отпихивая сестру локтем с такой силой, что та едва удержала равновесие. Она сунула свой венок Дейрону под нос, и тот невольно скосил глаза, чтобы рассмотреть его. В творении Реи преобладали жёлтые лютики и лиловый клевер. Цвета действительно не очень сочетались друг с другом, создавая пёструю, почти кричащую гамму, которая резала глаз. Но девочка смотрела на брата с такой гордостью, будто соткала этот венок из золотых нитей, и в её взгляде читалась непоколебимая уверенность в собственной правоте. Оба венка оказались в сантиметрах от лица брата, и он чувствовал, как от них пахнет травой, не самый любимый его запах. Юноша чуть отодвинулся, насколько позволяла затёкшая с ночи спина, и развёл руками в стороны, отодвигая сестринские творения подальше от своего носа. — Я не особо разбираюсь в этом, — признался Дейрон, пожав плечами. Одна его нога была согнута в колене, ступня упиралась в край кровати, а локоть опирался на колено, пока второй рукой рассеянно чертил круги на покрывале. Нужно было всё-таки закрыть дверь, прежде чем эти два визжащих вихря, ворвались к нему и требовали выступить своеобразным судьей. И честно, Дейрону просто хотелось спать дальше и ему всё равно, что был обед. — Ну вот же, вот! — не унималась Дейла, снова сунув венок ему в лицо. — У меня стебельки ровнее и затянуты туже. Видишь? Она ткнула пальцем в сплетённые стебли, демонстрируя свою работу, и Дейрон почувствовал, как травинки щекочут нос. Юноша повёл им, потом ещё раз, кое-как сдерживая чих, и только поморщился, чуть щурясь, надеясь, что сёстры не заметят его попытки не расчихаться прямо им в лица. — И что? — возразила Рея, с вызовом поднимая подбородок и сужая глаза. — Так он быстрее порвётся. Если затянуть слишком туго, стебли ломаются, и венок развалится. А мой будет держаться долго. — А у тебя даже цвета не сочетаются, — парировала Дейла, не желая сдаваться. — Это здесь не так важно, дурында, — фыркнула Рея, и в её голосе прозвучало столько превосходства, что сестра сжала кулаки, забывая о венке. — А вот у тебя всё одним цветом, вообще никаких красок. Скукотища. На такой венок даже мухи не сядут. Девочка поняла, что от брата толку не будет, тот смотрел на их венки с таким отсутствующим видом, будто они показывали ему чертежи осадных башен или финансовые отчёты, и на прощание ткнула его кулачком в бок, прямо в рёбра. Дейрон скривился, не столько от боли, сколько от неожиданности, и Рея, довольно хихикнув, умчалась прочь, кое-как отворив тяжёлые двери и юркнув в узкий проход, пока та снова не закрылась с глухим звуком. А Дейла осталась. Она продолжала стоять ближе к брату, сжимая в руках свой венок, и смотрела на него, и её лицо постепенно сморщивалось, приобретая выражение, которое Дейрон уже научился распознавать за годы жизни с сёстрами. Скоро будут слёзы. Её губы начинали дрожать, уголки глаз розовели, а нос шмыгал с подозрительной регулярностью. — Правда так плохо? — спросила она, и голос её прозвучал жалобно, так жалобно, что Дейрон проморгался, стараясь окончательно прийти в себя. Он ненавидел слёзы. Терпеть их не мог. А слёзы сестёр и матери тем более. Они действовали на него как удар под дых, лишая воли и способности здраво мыслить, превращая его в беспомощного мальчишку, который не знает, как исправить то, что он сломал. Юноша вздохнул, заставляя себя успокоиться, и в неуклюжем, но осторожном жесте положил ладонь на макушку сестры, пригладив серебристые волосы, которые вечно лезли во все стороны, несмотря на все старания служанок уложить их в приличную причёску. — Ну ладно, хватит тебе, — сказал он неуверенно, стараясь не слишком сильно давить на голову сестры. Дейла подняла на него взгляд, смотря влажными глазами, но слёзы пока держались, не решаясь пролиться. Она стояла так несколько мгновений, а потом аккуратно подошла ближе, втиснувшись между его ног, и уткнулась носом ему в грудь. Дейрон почувствовал, как сестра сжалась и чуть приобнял девочку одной рукой, положив ладонь ей на спину, и начал поглаживать. Совсем неумело, но искренне, стараясь, чтобы движения были мягкими и успокаивающими. Дейла кое-как изловчилась, прижалась боком к нему, устраиваясь поудобнее, и снова показала венок, будто надеялась, что сейчас, в этой новой позе, брат рассмотрит его получше и изменит своё мнение. — Страшный? — спросила она, и в её голосе слышалась такая надежда на отрицательный ответ, что Дейрон не мог её разочаровать. Он оглядел венок ещё раз. Васильки, ромашки, колокольчики, что-то ещё, названия чего он не знал и не хотел знать. Стебельки были туго переплетены, цветы сидели плотно, и в целом работа выглядела добротно, особенно для шестилетней девочки. Юноша пожал плечами, потом спохватился, поняв, что этот жест можно истолковать как равнодушие. — Мне нравится, — Дейрон надеялся, что звучал убедительно. Дейла посмотрела на него, долго и пристально, проверяя, не врёт ли. Её глаза сузились, став похожими на щёлочки, и, видимо, найдя в его лице что-то, что её устроило, чуть расслабилась. Потом поджала губы, собираясь с мыслями. — Эйрион сказал, что у нас у обеих вышло неплохо, — произнесла она сначала благодарно, а затем в её тоне послышалось сомнение, смешанное с обидой. — Хотя потом добавил, что не надел бы ни один из них. Даже если бы мы его умоляли. Дейрон еле слышно хмыкнул. В этом он признавал за братом хотя бы одно достоинство. Эйрион любил сестёр, насколько это вообще был возможно в его понимании. Он меньше всего цеплялся к ним, чаще всего не замечал, а не замечать двух визжащих девчонок, которые бегают по коридорам с утра до ночи и лезут под ноги всем, включая слуг, было целым искусством. Эймона тот тоже оставил в покое довольно быстро. Младшего брата больше интересовали книги, старые фолианты и свитки, тот никак не реагировал на слова старшего брата, и Эйриону он быстро наскучил. Самому Дейрону доставалось, когда как. В основном брат мог пнуть, когда замечал его сидящим где-нибудь в углу, отходящим после очередной попойки, или бросить какую-нибудь колкость про его образ жизни А вот Эйгону доставалось по-настоящему и Дейрон не мог понять столь лютой ненависти Эйриона к младшему брату. Тот был всего лишь ребёнком, который пытался строить из дерева всякое и злился, когда его строения падали. Он всегда смотрел на старших братьев с надеждой, что те заметят его старания. Его мысли прервало прикосновение к голове. Дейрон моргнул, возвращаясь в реальность, и увидел, что Дейла встала на цыпочки, и прикусив язык от усердия, пытается нацепить ему венок на макушку. Её маленькие пальчики путались в его волосах, она поправляла венок то в одну сторону, то в другую, стараясь, чтобы тот сидел ровно и не съезжал на глаза. Он склонил голову ближе к ней, помогая, и девочка, чуть не потеряв равновесие, взглянула на него, когда брат поддержал её за локоть, не давая упасть. — Тебе идёт голубой, — поделилась Дейла, поправляя последний цветок. — Дарю. Насовсем. Дейрон поправил новое украшение, когда травинки стали щекотать виски, вызывая лёгкое желание почесаться. — Боюсь, что могу испортить его, — заметил он. — Я не очень аккуратно обращаюсь с такими вещами. Завалюсь спать и раздавлю. — Я сделаю новый, — отмахнулась сестра. — Мне не сложно. Это Рея пыхтела над своим целый час, а я сделала маме и папе за полчаса. И сейчас сделаю ещё один. Она отступила на шаг, оглядывая свою работу, оставаясь довольной, пока Дейрон кое-как пытался сдержать смех, представляя отца с розовым венком на голове и его взглядом... — Из красных роз, — добавила она, приложив палец к губам, размышляя. Дейрон чуть приподнял брови. — Для Эйгона или Эймона? — спросил он, перебирая в уме, кому из братьев мог подойти венок из красных роз. Дейла неопределённо пожала плечами, и в этом жесте было что-то стеснительное. Сестра переминалась с ноги на ногу, теребила край платья и не поднимала глаз. — Для Эйриона? — удивился Дейрон и усмехнулся, представив лицо брата, если бы тот увидел для себя такое украшение. Сестра чуть засмеялась, покачала головой, а потом поднялась на цыпочки к его уху и доверительным шёпотом, каким делятся самыми важными секретами, произнесла. — Для леди Флоренс. И тут же отстранилась, будто испугавшись, что сказала лишнее, и закрыла рот ладошками, но глаза её смеялись, пока она смотрела на брата. Дейрон же замер. Он смотрел на сестру, не понимая, что сказать. Его лицо, наверное, выглядело глупо, раза Дейле было весело. — Для неё? — переспросил юноша, тут же откашливаясь, когда голос прозвучал хрипло. — Ей там должно быть грустно, — пояснила девочка, и её лицо стало серьёзным. — Валарр совсем не умеет шутить, он всегда такой правильный, скучный. А дядя Бейлор всегда занят, у него вечно какие-то дела, письма, советы, приёмы. Им некогда с ней разговаривать, наверное. Она там совсем одна. Сестра помолчала, собираясь с мыслями. — Мы повели себя плохо, когда были у неё в гостях, — призналась Дейла, звуча искренне озабоченной этим. — Мама всё объяснила. Мне… стыдно. Она вновь навалилась на брата, прижимаясь щекой к его плечу, и Дейрон почувствовал, как её дыхание становится спокойнее. — Возможно, поэтому леди и не захотела оставаться у нас, — продолжила Дейла, преувеличенно вздыхая. — Обиделась. Я бы на её месте тоже обиделась. С детской простотой сестра объяснила то, что взрослые часто упускали из виду, запутываясь в сложных политических расчётах, выгодах и союзах. Для неё всё было проще: если человек обиделся, значит, нужно извиниться. Если ему плохо, нужно его утешить. — Я же смогу послать ей венок? — спросила девочка, поднимая на брата глаза, в которых уже не было слёз, только надежда и непоседство. — Вряд ли он выдержит такое расстояние, — ответил Дейрон, стараясь говорить мягко. — Завянет, рассыплется, к тому времени, как доедет, и от него одни стебельки останутся, да горстка сухих лепестков. Легче лично вручить. Дейла насупилась, и её брови сошлись к переносице. — А вдруг она там надолго? Он же завянет, пока мы увидимся. Если мы вообще увидимся. А я хочу, чтобы она знала, что мы не злые. Юноша вздохнул и убрал лезшие в лицо сестре волосы. — Вы с Реей вроде обижались на неё, — заметил он, не понимая, как эти два, совершенно противоположных мнения уживаются в её маленькой головке. — Угу, — кивнула Дейла, не задумываясь ни на секунду. — И продолжаем обижаться. Наш Летний Замок лучше, чем Драконий Камень. У нас хоть есть где побегать, а не только скалы да песок. И сады есть, и цветы, и…и…и солнце. Она сделала паузу, обдумывая свои слова. — Но… миледи любит розы. А на Драконьем Камне роз нет. Значит, ей там плохо. А если человеку плохо, нельзя на него обижаться. Дейрон невольно улыбнулся, приподнимая уголки губ. Он смотрел на сестру, на её серьёзное лицо, на её глаза, в которых светилась какая-то своя мудрость, и думал о том, как же она ещё мала и как сильно отличается от взрослых, которые умеют обижаться годами, даже не помня, с чего всё началось. — Ты так думаешь? — Мы девочки все их любим, — пояснила Дейла, но внезапно приоткрыла рот в гримасе и чихнула, тут же поспешив достать из рукава платья, маленький кружевной платочек. — Розы красивые и пахнут вкусно. А на Драконьем Камне их явно нет. Ей там плохо, я знаю. — Откуда? — удивился Дейрон, потому что его сестра никогда не была на Драконьем Камне, примерно знала, лишь по рассказам отца, и не могла понимать, что там происходит. — Просто знаю, но всё-таки хочется узнать, как она там, — твёрдо ответила девочка, вытирая нос. Ему бы тоже хотелось знать. Его взгляд скользнул к письменному столу, где на пергаменте остались следы его неуклюжих попыток. Два раза. Два раза он пытался написать ей, и оба раза получалась какая-то бессвязная ерунда. Слова не складывались, мысли путались, и в итоге он сминал лист, в который раз признаваясь себе в том, что он бездарь. Для него стало неожиданностью её резкий отъезд на Драконий Камень, о котором им сообщил отец. Мать тогда лишь бросила на него короткий, говорящий взгляд, и он понял: возможно, смысла писать ей уже нет. Может быть, её отец и дядя Бейлор действительно устроили эти смотрины, о которых шептались слуги в коридорах. И сейчас они с Валарром узнают друг друга поближе, под видом представительства Тиреллов при дворе. Из-за таких мыслей, Дейрон усмехнулся. Дейла, заметив, что брат отвлёкся и его взгляд стал рассеянным, подошла ближе, и чмокнула его в щеку, получив в ответ небольшую щекотку в бок, засмеялась и убежала, с усилием закрыв за собой дверь. Её лёгкие шаги застучали по каменному полу, становясь всё тише, пока не затихли совсем. Дейрон же, как только остался один, снял венок с головы и принялся рассматривать его, вертя в руках. Ромашки смотрели на него жёлтыми сердцевинами, и он почему-то подумал, что они похожи на её глаза, с золотистыми искрами на свету. И когда поймал себя на этой мысли, тут же отогнал её. Не нужно. Не сейчас. Но мысли уже потекли, и остановить их было невозможно. Письма, а точнее строки, что он пытался ей написать. Дейрон дважды садился за стол, брал перо, макал ту в чернильницу и выводил первые буквы, а потом останавливался, потому что не знал, что сказать дальше. В первый раз он исписал целый лист, потом перечитал и скомкал. Во второй раз он попытался быть остроумным, но получилось ещё хуже. Письмо вышло грубым, и юноша понял, что если она это прочитает, то решит, будто он издевается. А он не издевался. Просто не умел говорить как нужно и надо, когда дело касалось чего-то, что не укладывалось в привычные рамки сарказма и цинизма. Дейрон упал на кровать, положив венок на грудь, и уставился в потолок. Вдохнул, выдохнул. Вдохнул, выдохнул. А затем снова стрельнул взглядом на стол, и почувствовал, как внутри закипает раздражение. На себя, на свою нерешительность, на то, что он не может сделать такую простую вещь, как написать письмо. Но зачем ей его письма? Что они ей дадут? Пустая переписка, на которую она, скорее всего, даже не ответит, из вежливости отправив короткое “благодарю за письмо” и на этом всё закончится. Всё закончится. Юноша резко поднялся, упёршись локтями в колени и свесив голову, и несколько мгновений просто смотрел в пол, собираясь с мыслями. Сделать это, просто сделать. Он вскочил, подошёл к столу так быстро, что ударился бедром о край, и бокал, стоявший на краю, покачнулся, едва не опрокинувшись. Тёмно-красная жидкость на дне, плеснулась на пергамент, оставив несколько алых пятен. Дейрон выругался сквозь зубы, отодвинул бокал подальше и сел, схватив перо и замер. Юноша так и держал перо, глядя на пустую бумагу перед собой, и чувствовал, как кончики пальцев начинают дрожать от напряжения. Сбоку лежали два неудавшихся письма, напоминая о неудачах. Он сжал стержень сильнее, макнул перо в чернильницу и тут же задумался. Как начать? Как обратиться? “Миледи” звучит слишком холодно. “Леди Тирелл” — длинно и сухо. А просто “Флоренс”, наверное, наглость, потому что они едва знакомы, и она может счесть такое обращение неуважением. Дейрон просидел так, наверное, с четверть часа, а может, и больше, просто думая, перебирая в голове варианты, отбрасывая их один за другим. А потом, закусив губу, и чуть дрожащей рукой начал выводить первые слова, решаясь. “Леди Флоренс”. Получилось чуть коряво, буквы прыгали, накренялись влево, но в целом было не так плохо, как он ожидал. Наверное. Но на этом его смелость и словарный запас иссякли. Дейрон уставился на два слова, пытаясь придумать, что писать дальше, и не мог выдавить из себя ни одной буквы, будто в голове резко образовалась стенка, мешающая мыслям превращаться в слова. Взгляд упал на полупустой бокал с вином, стоявший в отдалении. Он успел сделать два больших глотка, когда Дейла и Рея ворвались к нему. Возможно сейчас можно было бы… Пальцы дёрнулись в привычном жесте. Протянуть руку, сделать глоток, чтобы мысли перестали путаться, а страх перед чистым листом исчез. Но юноша сжал кулак, впившись ногтями в ладонь, и заставил себя опустить взгляд обратно на бумагу. Если выпьет, это письмо превратится в бредни пьяницы, а не в послание принца. А ему не хотелось показаться безответственным дураком ещё больше, чем уже выглядел со стороны. Поэтому он решил дальше позорить себя, но иначе. Потому что переложить вину на вино, на то, что он не осознавал, что пишет, было бы легко. И сейчас Дейрон отчётливо понимал: его слова будут звучать нелепо, но ничего более разумного в голову не шло, и юноша мог лишь надеяться, что она догадается: он вовсе не издевается, просто не умеет выразить мысли иначе. “Я должен сразу предупредить, что совершенно не умею писать письма, так что, если вы ждёте от меня красивых слогов и витиеватых фраз, которые так любят придворные дамы, то вы будете разочарованы. Всё, на что я способен, это каракули, которые мой учитель назвал бы “ужасными” и отправил бы меня переписывать всё заново, но я уже переписывал это письмо два раза и больше не намерен этого делать, так что пусть будет как есть. Моя мать, если бы узнала, что я собираюсь вам писать, сказала бы, что это неприлично, обращаться к даме без приглашения, и что леди может счесть такое письмо дерзостью или того хуже, насмешкой. Но я подумал, что если вы решите, будто я над вами насмехаюсь, то просто сожжёте это письмо, даже не дочитав до середины, и тогда никто не пострадает, кроме меня и моего самолюбия”. Когда он дописал последнее слово, чернильная капля оторвалась от кончика пера и упала на край листа, расплывшись чёрной кляксой, похожей на маленькую лужицу. Дейрон прикрыл глаза и выдохнул, особо не удивляясь. Потому что он звучал жалко, начиная письмо с оправданий, и это было худшее начало из всех возможных. Слишком официально и фамильярно, так? Дейрон провёл одной рукой по лицу, упираясь лбом в ладонь, и чуть сжал её, чувствуя, как кожа натягивается и под пальцами прощупываются кости черепа. Мысль о том, что и это письмо окажется смятым и выброшенным, как два предыдущих, казалась самой манящей сейчас. “…Я тут подумал, что вы, наверное, скучаете по Хайгардену, по вашим садам и розам, по теплу и солнцу, и мне стало вас жаль. Хотя вы, скорее всего, не нуждаетесь в моей жалости, но всё равно…”. Он взглянул на венок Дейлы, лежащий на столе рядом с чернильницей, и чуть усмехнулся. Потом снова обмакнул перо, стараясь, чтобы чернил было не слишком много, и продолжил, пока, оставаясь удовлетворённым текстом. “…Сёстры, кстати, обиделись на вас. Сказали, что вы не захотели к нам приехать, потому что мы вам не нравимся, и что вы предпочли этот унылый остров нашему весёлому Летнему Замку. Теперь они не желают иметь с вами никаких дел, что, наверное, серьёзная потеря для вас, потому что две семилетние девочки, которые ссорятся каждые пять минут и готовы задушить друг друга из-за куклы, — это именно то, чего не хватает в вашей жизни...”. “…Не знаю, зачем я это пишу. Наверное, чтобы вы знали, что у вас теперь есть враги. Две маленькие девочки с серебряными волосами, которые теперь думают, что вы их предали. Берегитесь”. Боги, как же ужасно это звучало. Дейрон перечитал последние строки и почувствовал, как уши начинают гореть, а по спине пробежал холодок стыда. Он дописал следом: “Это была шутка. Надеюсь, вы поняли”. Это было еще ужаснее: “Я лишь хотел… в общем, неважно. Забудьте”. Она подумает, что он пьян… определённо подумает. И будет абсолютно права. “Вы, наверное, думаете, что я пьян, когда пишу это, и, честно говоря, вы недалеки от истины. Я выпил немного перед тем, как сесть за это письмо, потому что трезвым бы ни за что не решился написать его. А пьяным мне легче делать глупости и потом жалеть о них на следующее утро. Но, надеюсь, об этом письме я жалеть не буду”. Дейрон понял, что ему лучше закончить этот абсурд, пока он не написал ещё чего-нибудь, о чём пожалеет. Стыд уже подступал к горлу, и юноша чувствовал, что ещё немного и он снова сомнёт лист и выбросит его к двум предыдущим. “Если вам станет совсем невмоготу на этом вашем чёрном камне, и море начнёт казаться вам единственным другом, а чайки самыми умными собеседниками, напишите мне. Я не обещаю, что смогу чем-то помочь или отвечу быстро, как и не обещаю, что мой ответ будет полезным, но я отвечу. И, может быть, вам станет хотя бы немного легче от того, что кто-то ещё знает, какого это — сидеть в чужом месте и чувствовать себя лишним”. Он действительно ответит. Когда стыд пройдёт окончательно, и юноша сможет смотреть на лист, не краснея, как маков цвет. Но будет ли на что отвечать, вот в чём вопрос. “Принц Дейрон”. Так сойдёт? Или нужно было написать что-то более мягкое? Дейрон уже хотел поставить точку и сложить лист, как рука сама потянулась к бумаге и добавила: “P.S. Хоть я и выразился, что не терплю Драконий Камень, но если бы отец позволил, то я с радостью стерпел бы его мрачность и скрасил ваши дни пребывания там”. Он перечитал эти слова раз, второй, третий и его передёрнуло. Это было слишком. Слишком откровенно и слишком… просто слишком. Юноша зачеркнул эти строки несколькими жирными линиями, проведя пером туда-сюда так старательно, что в некоторых местах пергамент протёрся и на просвет стали видны следы от его нажима. Дейрон ощутил, как во рту стало сухо, и постарался облизнуть губы, но тщетно. Они потрескались, вызывая неприятное пощипывание при каждом прикосновении. Таргариен вновь взглянул на письмо, с жирными чернильными линиями, кляксами и каплями вина. Оставлять так не хотелось, поэтому, написал другое: “P.S. Вы не обязаны отвечать, если вы решите, что я просто пьяный дурак, который лезет не в своё дело. Я просто… написал. Не думайте, что это что-то значит. Потому что это ничего не значит”. Дейрон отшвырнул перо, потянувшись к бокалу и одним глотком осушил его, не чувствуя вкуса, только обжигающее тепло, разливавшееся по пищеводу. Юноша облизал уголок губ, где осталась капля вина, и поморщился. Потом отодвинул своё “произведение” на край стола, подальше от себя, и положив руки на столешницу, уткнулся в них лбом. — Безнадёжный, — пробормотал он вслух. — Безнадёжный дурак. Хотелось просто забыть. Забыть, что он вообще сел за это письмо, забыть, что написал, забыть, что она существует и что он думает о ней больше, чем следовало бы. Дейрон поставил подбородок на стол, смотря на третий лист, и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. А следом представил её реакцию. Возможно, девушка ответит, скорее из вежливости, чем из желания, потому что она была воспитанной и понимала, что игнорировать письмо принца не лучшая идея. Но ему не хотелось обременять её, заставляя отвечать из чувства долга. Он не хотел быть очередной обязанностью, которую нужно выполнить. Дейрон промассировал тяжёлые веки, чувствуя, как глаза начинают щипать от усталости и напряжения. Принц не отдавал отчёта, что писал письмо дольше, чем предполагал. За окном начало темнеть, а ужин был не за горами, слуги уже наверняка накрывали на стол, и отец скоро начнёт спрашивать, где он. Но идти туда не хотелось. Сейчас ему было всё равно, как мужчина отреагирует. Может быть, ворвётся в комнату, так, что двери стукнутся о стены, а может, и вовсе проигнорирует, хотя второе было маловероятно. Мейкар никогда не игнорировал своих детей, особенно когда они делали что-то не так. Он поднялся и направился к кровати, чувствуя, как ноги подкашиваются, и кое-как стянул с себя ботинки, придерживая пятку носком другой ноги и дёргая. Ботинки с глухим стуком упали на пол, и рухнул на подушку, которую не потрудился взбить. За окном темнело с каждой минутой, а птицы стихали. Мысли не приходили в порядок, они кружились в голове, и никак не хотели успокаиваться. И только на грани сна, Дейрон подумал, что, возможно, стоило сделать ей какой-нибудь комплимент в письме. Сказать, что у неё красивые глаза, или что её смех ему нравится, или что-то ещё, самое простое, но искреннее. Хотя какой смысл? Отправлять его он все равно не собирался… Однако сон оказался быстрее, и мысли, не закончившись, растворились в темноте. *** Когда Дианна вошла в комнату сына после ужина, ей пришлось открывать дверь как можно быстрее. Женщина звала Дейрона дважды, и оба раза в ответ только тишина. Страх шевельнулся где-то в груди: вдруг он опять потерял сознание, ударился головой в пьяном бреду, пока никто не видел, и теперь лежит на полу, а она теряет время, стоя под дверью и прислушиваясь к шорохам, которых нет. Дианна толкнула дверь резче, чем планировала, и та с глухим стуком ударилась о стену, так что пришлось придержать её ладонью. В комнате было темно, хоть глаз выколи. Свечи не горели: ни на столе, заваленном бумагами и пустыми бокалами, ни у кровати, где сбитое одеяло свисало почти до пола. Слуги, должно быть, ещё не доходили до покоев принца, а сам Дейрон, как всегда, поленился зажечь свет. Или был не в том состоянии, чтобы возиться с огнивом. Женщина подошла к кровати, держа в руке свечу в тяжёлом серебряном подсвечнике и чуть прищурилась, привыкая к полумраку, разглядывая фигуру сына. Дейрон лежал на боку, пока его руки свисали с края, а лицо было уткнуто в подушку. Сын посапывал, и Дианна поняла, что он снова пил. Запах вина чувствовался, но не тот удушливый перегар, от которого у неё самой начинала кружиться голова и подташнивало, а едва уловимый. Это радовало. Она аккуратно прошла к изголовью кровати и присела перед сыном, откинув пальцами волосы с его лица. Дейрон не проснулся, только чуть нахмурился во сне, сдвинув брови к переносице, и что-то пробормотал. Дианна улыбнулась уголком губ, поглаживая его голову. Такой же, как в младенчестве, когда он лежал в колыбели и бормотал что-то на своём детском языке, ещё не умея говорить, и она часами сидела рядом, положив щёку на боковину, боясь пропустить первое слово. Женщина взглянула на незажжённую свечу у кровати, стоявшую в медном подсвечнике, и подожгла её от своей. Тёплый, золотистый свет озарил лицо сына, высветив глубокие тени под глазами, чуть болезненную кожу и потрескавшиеся губы. Дейрон не проснулся, только чуть повёл носом и всхрапнув, снова замирая, уткнувшись лицом в подушку. Дианна огляделась, поднимаясь, переводя взгляд с одного предмета на другой, пытаясь найти, что ей нужно. На столе беспорядок: скомканные листы пергамента, рассыпанные перья, чернильница без крышки. Рядом кувшин, от которого она сняла пробку и понюхала. Просто вода, а рядом пустой бокал с красноватыми разводами по краям. Где он тогда достал вино? В любом случае, вода осталась нетронутой. Полный кувшин, до краёв, даже не отпивали. Дианна прикрыла глаза и выдохнула, выпуская из себя весь страх, который копился с тех пор, как она шла по коридору. Потом поставила свечу на стол, взяла бокал, налила в него воды и вернулась к кровати, поставив тот на низкий столик рядом с ней. Дейрон наверняка проснётся ночью, и горло у него будет пересохшим от вина. Затем она укрыла сына одеялом, заправив его под бок, чтобы тот не раскрылся во сне. Потом наклонилась и поцеловала его в висок. Его кожа была горячей, чуть влажной, и Дианна ощутила на губах солоноватый привкус. Она уже вернулась за свечой, чтобы уйти, когда взгляд зацепился за лист пергамента, лежащий на краю стола. Он был исписан ужасно неровными строчками, а по краям темнели кляксы. Рядом лежали два других смятых пергамента, и женщина поняла, что и третий, тоже должен был отправиться к ним. Дианна чуть нахмурилась, взяла бумагу в руки и поднесла свечу ближе, чтобы разглядеть текст. Жёлтое пламя колебалось от её дыхания, и буквы то выступали вперёд, то прятались в темноту, заставляя её щуриться и напрягать зрение. Она узнала почерк сына, благодаря которому слова складывались в строчки, и по мере того, как женщина читала их, на её лице появлялась лёгкая мягкая усмешка. Дейрон никогда не умел писать письма. Она помнила, как он мучился над первым посланием к отцу, когда того призвали в Королевскую Гавань на месяц. Исписал четыре листа, и все четыре пришлось переписывать. Но сейчас он писал леди Флоренс, и в каждой неуклюжей фразе, чувствовалась робость. Женщина перечитала письмо ещё раз, задерживаясь на строчках, где он просил её написать, если станет невмоготу, где говорил, что знает, как это — чувствовать себя лишним и её сердце сжалось. Дианна покачала головой и взглянула на сына, который когда-то прибегал к ней с разбитой коленкой и ревел, а она промывала ссадину тёплой водой и целовала его щёки, пока слёзы не высыхали. Она помнила тот вечер, когда Дейрон резко перестал говорить о миледи Тирелл. Это случилось после ужина, когда Мейкар сообщил, что та отправляется на Драконий Камень. Сын тогда не показал ничего — ни удивления, ни разочарования, ни злости. Только кивнул и спросил, что будет на ужин. Но Дианне и не нужно было ничего показывать. Видела, как он чуть сжал пальцы, но она знала своего сына, тот не умел врать лицом. Голосом, да, мог наговорить чего угодно, спрятаться за сарказмом, за шуткой или усмешкой, которая могла обидеть любого, кто не знал его достаточно хорошо, но глаза выдавали его всегда. И сейчас, читая это письмо, мать видела те же глаза. Испуганные и неуверенные, полные надежды, которую сын сам у себя же и отнимал, потому что боялся, что она не оправдается. Женщинв вздохнула и перевела взгляд на подпись. “Принц Дейрон”. Без титула, без обращения, просто имя и звание. Он ходил по кругу, примеряясь, можно ли, и в итоге остановился на самом безопасном варианте, но холодном и официальном. Дианна покачала головой и найдя перо в этом бардаке, задумалась, но следом, вывела рядом с его подписью одно слово, и поставила точку. “Ваш”. “Ваш принц Дейрон”. Не нагло и не развязно, а именно так, как должно быть, если её сын не желает и дальше портить бумагу и напиваться до беспамятства. Это слово, преображало письмо, делая его не просто набором неуклюжих фраз, а чем-то большим. Она подобрала письмо, сложила его аккуратно, чтобы не помять уголки, и взглянула последний раз на Дейрона и вышла из покоев, бесшумно притворив двери, направилась к своим. Когда женщина вошла, Мейкар, со вздохом, уже снимал с плеч тяжёлый дублет, вешая его на спинку стула и повернулся к жене, заслышав её шаги, выжидающе смотря. — Снова напился? — Нет, — спокойно ответила Дианна, покачав головой, никак не выдавая себя. Волосы скользнули по плечам, и она убрала их движением руки, заправив за ухо. Мейкар прищурился, не веря. Он знал сына лучше, чем хотел бы, и каждое его слово было проверено годами разочарований. — Скажешь, что ему вновь плохо? — уточнил мужчина, подходя чуть ближе. — Я могу догадаться от чего. Всё как обычно. Он не меняется, Дианна. Сколько можно закрывать на это глаза и… Мейкар не договорил, но Дианна поняла. Она подошла ближе, смотря мужу в глаза. — Он действительно заснул. Перестань всегда искать причины придраться к нему. Дейрон твой сын, а не враг. — Придраться? — мужчина дёрнул щекой, в жесте, от которого стало ясно, что мужчину тошнит от того, что его старший сын главная цель для глумлений. — Он старший сын. Мой наследник. Но его пристрастие к алкоголю и шлюхам выставляет его посмешищем. Лорды шепчутся за спиной. Даже слуги смеются над ним, когда думают, что никто не слышит. Ты думаешь, мне это приятно? Думаешь, я не хочу, чтобы он был другим? Женщина поморщилась от столь резких слов, но смолчала, ведь знала, что муж прав, по крайней мере, отчасти. Дейрон действительно был посмешищем, и не она могла это отрицать, сколько бы ни пыталась. Не для неё, но для остальных. Она вздохнула и вплотную подошла к мужу, пока между ними не осталось всего полшага. — Эйрион вновь довёл Эйгона до слёз. Я видела его в коридоре. Он плакал, прижавшись к стене, и никого не подпускал к себе. Мейкар напряг плечи, когда увидел выражение её лица. Не злое, но усталое, как у человека, который уже устал быть посредником между своими детьми, который мечтает о мире и покое, но вместо этого получает слёзы и скандалы. — Я наказал его за это, — ответил он, явно испытывая дискомфорт, хоть и старался не показать этого. — Посидит пару дней в своих покоях без выхода и извинится перед Эйгоном. При мне. Дианна подошла ещё ближе, прижимаясь щекой к его ключице, и почувствовала, как он опускает подбородок на её макушку, а руки положил на её талию, аккуратно сжимая. — Тем не менее, ты даёшь ему шансы, — сказала она, поведя щекой. — Всегда. Но не Дейрону. Эйрион может ошибаться сколько угодно, и ты находишь ему оправдание. А Дейрон делает один шаг не туда и всё… — Я даю шанс обоим, — возразил Мейкар, и в голосе его прозвучало раздражение, смешанное с отчаянием. — Но они оба… Он замолчал, потому что Дианна подняла на него взгляд и поднесла свободную от письма руку к его лицу, положив ладонь на щеку. Борода щекотала пальцы, и женщина чуть улыбнулась, как улыбалась только для него. — Я знаю, знаю, но похоже, мы делаем мало. Мы говорим им, что они должны быть лучше, но не показываем, как. Мы наказываем их, но не объясняем, за что. Мы требуем, но не помогаем. Дианна смотрела, как Мейкар вздыхает, и нежно поцеловала его в щеку. Но мужчина повернул голову и перевел спокойный поцелуй на нечто другое, постепенно углубляя его, и женщина на мгновение забыла, зачем пришла, растворившись в этом привычном, уютном тепле, отвечая мужу, прижимаясь ближе. Но затем отстранилась, глядя ему в глаза, и чуть улыбнулась, мягко и просительно, так, что он не мог бы ей отказать. — Дашь мне свою печать? — попросила она тихим голосом, когда Мейкар наконец обратил внимание на письмо в её руке и выгнул бровь. — Хочу отправить письмо, моя тётка в последние дни сама не своя, — на эту просьбу Мейкар только поцеловал её в щеку, как делал всегда, когда соглашался на что-то, не вникая в детали, и, найдя среди бумаг на столе тяжёлую печать с трёхглавым драконом, передал ей. — Растопить сургуч? — спросил он, когда жена кивнула, и взял красный плавиковый материал, нагревая его над свечой. Воск закапал на блюдце, распространяя сладковатый, чуть приторный запах. Дианна быстро сложила письмо, стараясь, чтобы муж не успел увидеть текст, сунула край в край, прижала пальцами, чтобы не разворачивалось и разгладила сгибы ногтем. Когда сургуч растёкся ровной красной лужицей, она прижала печать, отпечатывая герб, и подождала, пока воск застынет, превратившись в твёрдую каплю. Женщина чуть усмехнулась, когда Мейкар поцеловал её в затылок, а потом в щеку, пока его руки снова легли на талию, но Дианна чуть повела плечом, давая понять, что сейчас не время. Он остановился тут же, смотря спокойно, но с вопросом. — Я хочу отправить его сейчас, — пояснила она. — Сейчас? — переспросил он, чуть непонимающе. — На улице уже темно, слуги разошлись, гонцы отдыхают. Нельзя подождать до утра? Дианна хмыкнула. — Это очень важно и не терпит до завтра. Я быстро. Мейкар посмотрел на неё долгим взглядом, потом взял за подбородок, притянул к себе и поцеловал совершенно не спеша. Но когда мужчина отстранился, его пальцы скользнули по её щеке, задерживаясь на губе, мягко проводя по ней, тут же отпуская, и в этом жесте было столько нежности, что Дианне лишь хватило сил заигрывающе улыбнуться. Мужу же пришлось отвести взгляд, чтобы не смотреть на эту манящую улыбку. — Иди, кастелян был в восточном крыле, а посыльный ещё не уехал. Дианна лишь кивнула и вышла в коридор, перед этим, не забыв флиртующе ущипнуть мужчину за руку, пока тот не успел ответить. Она нашла констебля достаточно быстро, тот ещё сидел в небольшой комнатке у входа, перебирая какие-то бумаги. Мужчина поднял голову, когда она вошла, и встал, почтительно склонив голову, лысеющую, с седыми висками и усталыми глазами. — Это письмо нужно отправить на Драконий Камень, — сказала Дианна, протягивая ему конверт. — Посыльный же ещё здесь? Мужчина кивнул, взял письмо, повертел в руках, разглядывая печать. — Принц Мейкар написал письмо своему брату, принцу Бейлору, — ответил он. — Гонец как раз собирался в путь, ждёт только добро. Я передам ему вместе с остальными. — Чудно, это письмо леди Флоренс, — пояснила Дианна, видя вопрос констебля, мягко улыбнувшись, чтобы снять вопросы. — Хочется узнать, как она там. Девушка одна, вдали от дома, а мы обещали её отцу, что будем приглядывать за ней. — Письмо будет доставлено как можно быстрее, миледи, — ответил слуга, делая пометку в своём журнале и на письме. — Прекрасно, — сказала Дианна. Она вышла из комнатки и медленно пошла по коридору, пока внутри неё росло материнское удовлетворение. Надеясь, что это должно помочь её сыну, даже если он сам об этом не просил. Женщина лишь надеялась, что Дейрон не будет зол на неё за такое вмешательство, когда узнает, а он узнает, обязательно узнает, потому что Флоренс может ответить, и тогда ему придётся объяснять, откуда взялась печать отца на письме, которое он не собирался отправлять. Но мать сможет убедить его, как всегда. Она всегда умела находить нужные слова, даже когда сын не хотел их слышать. А сейчас её ждали в покоях, где Мейкар, наверное, уже расстегнул ворот рубашки, ожидая её возвращения с тем нетерпением, которое она так хорошо знала и которое всё ещё заставляло её сердце биться быстрее, даже спустя столько лет. Она ускорила шаг, потому что не могла заставлять себя и его ждать ни минуты дольше, чем необходимо. Хотелось вновь почувствовать тепло его тела, забыться в поцелуях, которые всё ещё были такими же жадными, как в первую их ночь, когда они оба только открывались друг другу. И когда дверь за ней закрылась, а её глаза встретились взглядом с мужем, Дианна наконец позволила себе выдохнуть, зная, что этот вечер, как и многие другие, они проведут вдвоём и больше ничего не будет иметь значения. По крайней мере пока.