Цена короны

— С вами всё хорошо, леди Флоренс? Девушка подняла голову на голос и только тогда заметила, что последние несколько минут она не ела, а сосредоточенно мешала вилкой куски рыбьего филе в своей тарелке. Белая мякоть форели, превратилось в бесформенную кашицу, плавающую в соусе из растопленного масла и лимонного сока. Она смотрела на эту мешанину и не могла вспомнить, когда успела так изуродовать вполне съедобное блюдо. Что-то, а на Драконьем Камне рыбы было в избытке. Её подавали жареной, запечённой с травами и без. Тирелл уже начала тихо ненавидеть морепродукты, но выбирать не приходилось: на острове был недостаток овечьих пастбищ, и свежее мясо появлялось на столе только тогда, когда с материка привозили туши убитых животных, а это случалось не чаще раза в неделю и откладывали его на особые случаи. Матарис, сидевший напротив, чуть не сбил кубок с клюквенным соком своим локтем. Ягоды для него собирали слуги в отдалённых уголках сада Эйгона, на заболоченной местности, где кусты клюквы росли прямо в воде. Мальчик слишком резко дёрнул рукой, пытаясь справиться с ножом, который никак не хотел резать рыбу, и Матарис, разозлившись, приложил больше силы, чем требовалось. Кубок накренился, и тёмно-красная жидкость плеснулась через край, оставив несколько пятен на столе. Благо, Валарр, сидевший рядом, успел придержать его за ножку. Юноша чуть строго взглянул на брата, но ничего не сказал — только переставил кубок подальше от его локтя, ближе к центру стола. Матарис поджал губы, и на его лице появилось выражение детской вины. Он отстал от бедной рыбы, которая теперь лежала на тарелке в жалком, растерзанном виде, и принялся отковыривать филе более аккуратно. Флоренс отвела взгляд от этой картины и перевела взгляд на принца Бейлора. Тот, чуть откинувшись на спинку стула, наблюдал за сыновьями. Казалось он и вовсе забыл о вопросе, что задал ей, но затем посмотрел на неё. Еда на его тарелке осталась нетронутой. — Всё хорошо, — ответила Тирелл, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, выпрямляясь. — Благодарю за беспокойство. Она улыбнулась, улыбкой которая ничего не значила, но выглядела искренней. Однако принц Бейлор видел больше, чем девушка хотела бы показать. Его взгляд скользнул с её лица на тарелку, где рыбное филе превратилось в кашу, и задержался там на несколько секунд дольше. В этой задержке было что-то, от чего Флоренс захотелось убрать тарелку под стол. — Кажется, вы нервничаете, — заметил мужчина, как бы, между прочим. Девушке стоило усилий не хмыкнуть. Конечно, она нервничала. Ужин в компании десницы, выбивал из колеи. Всё это время, с тех пор как она прибыла на Драконий Камень, Тирелл предпочитала ужинать у себя в покоях. Ильма приносила поднос с едой, и она ела в одиночестве, листая книги, сидя у камина, чтобы отвлечься от мыслей о доме. Либо, в лучшем случае, в спокойной компании Валарра и Матариса. Сам принц Бейлор редко спускался к общему столу, ограничиваясь малым перекусом в своём кабинете, не отрываясь от бумаг. Поэтому сейчас, его блюдо было полностью нетронутым, но он сидел здесь, и явно непросто так. — Мне сообщили, — продолжил десница, чуть подавшись вперёд и положив локти на стол, — что вам пришло письмо… от моего племянника. Он не назвал имени. Не сказал “от Дейрона”, просто “от моего племянника”, и из-за этой смутной формулировки Флоренс не стала возражать, переваривая услышанное. Девушка понимала, что мужчина прощупывает причину её поведения, начиная аккуратно и не спеша, но даже с первого раза, ему не составило труда попасть в точку. Она действительно испытывала волнение, не столько из-за того, что принцу Бейлору было известно о их переписке, скорее, девушка больше удивилась бы, если бы десница не знал об этом. Её тревога была связана с письмом принца Дейрона, а точнее, с её импульсивным ответом на него, когда эмоции ещё не улеглись, а мысли путались, и рука выводила слова быстрее, чем голова успевала их обдумывать. Флоренс отправила письмо на следующий день, уже на рассвете, когда Ильма ещё спала, а замок только начинал просыпаться. Она сама нашла посыльного, молодого парня с веснушчатым лицом, который чистил сбрую своей лошади в конюшне, передавая ему бумагу, стараясь, чтобы никто не заметил, и только потом, позволила себе выдохнуть. И теперь, сидя за столом рядом с десницей, она не понимала своего сомнения насчёт этого. То ли боялась, что ответа не будет, то ли просто переживала, что её слова могли быть восприняты не так, как ей хотелось. Но помимо сомнения, к своему удивлению, девушка ощущала и толику трепета, от которого внутри становится тепло и неспокойно одновременно. Как бы Тирелл ни старалась быть стойкой и самодостаточной, какой её учила быть мать, ей хотелось иметь кого-то, кому можно было высказаться, не боясь, что это поймут не так, как следовало. Но то, что это сделал принц, мнение о котором у неё сложилось… не самое приятное, заставило взглянуть на него по-другому. Девушка вспомнила его в Хайгардене, пьяного, растерянного, с покрасневшими глазами и запахом перегара, который почувствовала ещё до того, как он заговорил. И теперь, получив от него письмо, она поняла, что за маской пьяницы и шута скрывается кто-то другой. Принц Дейрон по своей сути, несмотря на их поверхностное знакомство, ограничившееся непродолжительным разговором в саду и одним неловким завтраком, казался ей именно таким человеком. В нём не было той придворной выучки, которая делала слова Валарра такими гладкими, а улыбки такими правильными и предсказуемыми. Он был неуклюжим, неловким, немного грубым, но в этой неловкости чувствовалась искренность, которой так не хватало в её общении с другими. Более того, Флоренс было сложно отрицать, что его письмо не тронуло её. Не то чтобы у неё были люди, которые могли ей написать, кроме отца и Ломиса, её круг общения на Драконьем Камне был узок, как горловина кувшина, и каждое новое письмо из дома, становилось событием, которое она ждала с нетерпением. Хотя червячок сомнения всё-таки не покидал её. Стоило ли оно того? Не слишком ли много она себе позволила, отвечая ему? Не покажется ли её письмо слишком откровенным для человека, которого она почти не знает? Тирелл отогнала эти мысли, понимая, что пауза становится слишком длинной, и заговорила, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Принц Дейрон выразил мне глубокое почтение своим письмом, он поинтересовался моими делами здесь, спросил, как я устроилась, не слишком ли скучаю по дому. Девушка помолчала, обдумывая следующие слова, а затем добавила. — Он также интересовался вашими делами, ваше высочество. Она лукавила, принц Дейрон не писал ничего подобного. Но Флоренс нужно было показать, что в этом письме нет ничего предосудительного, чтобы скрывать это. Просто её переписка с племянником десницы, вежливый обмен любезностями между двумя домами, не более того. Бейлор дёрнул уголком губ, но больше никаких эмоций на его лице не отразилось. Мужчина не улыбнулся, не нахмурился, не подал виду, что поверил он или не поверил её словам. Только его глаза, казалось, стали на мгновение внимательнее, будто тот видел сквозь неё. — Неужели? — спросил десница, и сомнение в его тоне заставило Флоренс укорить себя за столь опрометчивые слова. Мужчина не отрывал от неё взгляда, и она почувствовала, как её щёки начинают гореть. Чтобы скрыть смущение, девушка метнула взгляд на Валарра, в надежде, что тот отвлечёт отца. Но юноша только смотрел в свою тарелку, перебирая овощи, перекладывая их с места на место, но не отправляя в рот. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но Флоренс заметила, как его пальцы сжали вилку чуть сильнее, чем требовалось. Матарис, не чувствуя напряжения, налег на плечо брата, пытаясь привлечь его внимание. — Ну чего ты? — только и спросил он тихо, дёргая Валарра за рукав, и тот, не оборачиваясь, чуть повёл плечом, освобождаясь, но не ответил, пока десница продолжал разговор. — Не поймите меня неправильно, но Дейрон всегда был немного скрытным, — мягко описал состояние племянника дядя. — Его уже пытались женить дважды, но он отказывался… Мейкар рвал и метал. Бейлор наконец шевельнулся, отпивая из бокала, но она продолжала сидеть неподвижно, стараясь не показывать, что она не понимает, к чему он ведёт. — Вы о чём-то хотите сказать? — аккуратно начала девушка, подавшись чуть вперёд, и её пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, так что ногти впились в ладони. Тирелл почему-то ощущала нервозность, которая поднималась от живота к груди, сжимая горло. По спокойному лицу мужчины было ничего не понять, оно оставалось таким же ровным, как и в начале разговора. Валарр тем временем нанизывал на вилку кусочек моркови, нарезанную мелкими кубиками, и медленно поднёс ко рту, жуя с отсутствующим видом, будто его не касалось ничего из того, что происходило за столом. Бейлор, взвешивая слова, через какое-то время ответил: — Он никак не оскорбил вас? — спросил десница, ставя бокал обратно на стол. — Я хочу знать, не было ли в его письме чего-то, что могло бы вас расстроить или обидеть. Мой племянник иногда бывает резок. Дейрон не всегда умеет выбирать слова, особенно когда… Мужчина не договорил, но Флоренс поняла. Особенно когда пьян. — О, что вы, — поспешила ответить она, чуть качнув головой, и на лице её появилось выражение искреннего удивления. — Конечно нет. Как я и сказала, принц был довольно учтив. — Учтивость, — повторил Бейлор, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Не то слово, которым обычно описывают поступки Дейрона. Мой брат, при всём моём уважении к нему, не самый терпеливый человек. Мужчина сделал паузы, взвешивая следующие слова. — Но Дейрон не такой, однако я редко видел, чтобы он делал первый шаг навстречу кому-то. Десница сделал паузу, и с каждой дарованной секундой девушка понимала, куда тот клонит. Валарр в это время зацепил овощ на тарелке чуть сильнее, и вилка звякнула, издав резкий звук. Он отправил кусочек в рот и жевал медленно, ни на кого не смотря. И Тирелл успела лишь заметить, как Бейлор кинул короткий взгляд на сына, а затем вновь вернулся к ней. — Не воспринимайте мои слова в штыки, — сказал мужчина. — Я лишь прошу вас не судить его по тому, что видят все. Дейрон не самый простой человек, и в нём есть много того, что скрыто от посторонних глаз. Флоренс сомневалась, что десница хотел сказать именно это. В его словах и интонации, чувствовалось что-то большее. Она бросила взгляд на вилку, которую сжимала в руке, и резко положила её на стол, с металлическим звоном. — К чему вы говорите это, ваше высочество? — спросила Флоренс, продолжая смотреть на рыбу в своей тарелке, которая теперь выглядела так же, как она себя чувствовала. — Ваш отец крайне переживает за вас, — только успел сказать мужчина, когда Матарис, видимо уставший от безделья за столом и от того, что взрослые говорят о чём-то, чего тот не понимает, обратился к отцу. — Пап, можно я пойду? — и то, как непосредственно он обратился к мужчине, которого все вокруг называли “ваше высочество” и “мой принц”, чуть сбавило атмосферу в трапезной замка. — Всё съел? — уточнил Бейлор с лёгкой улыбкой, и Матарис, гордо подняв подбородок, показал ему свою чистую тарелку. Отец удовлетворённо кивнул. — Станешь настоящим рыцарем, беги. Двенадцатилетний мальчик вскочил из-за стола так резко, что стул отъехал назад и чуть не опрокинулся. Он оббежал стол, лавируя между слугами, которые поспешили за ним, чтобы проводить его до покоев, и пробегая мимо Флоренс, легонько ущипнул её за локоть. — Не грусти, — сказал принц, заглянув ей в глаза своими голубыми. Девушка не успела ответить, как мальчик уже бежал дальше, к двери. И когда тот, проносился мимо отца, мужчина успел потрепать его по рыжим волосам, а слугам оставалось только выскочить вслед за непоседой. Тирелл выпрямилась, стараясь сделать так, чтобы её лицо приняло более-менее умиротворённое выражение. Она действительно сидела грустной? — Я думаю, мне тоже стоит пойти, — сказал Валарр, вставая намного аккуратнее своего брата. Он, по-видимому, не желал слушать сокровенный разговор, предназначенный для девушки, и не замечал её взгляда на себе. Или делал вид, что не замечает, что было более вероятно. — Отец, — юноша почтительно кивнул, получив такой же мягкий кивок в ответ от мужчины, и направился к выходу. Как только тяжёлые двери за ним закрылись, Флоренс ощутила давящую атмосферу куда сильнее. Но Бейлор, напротив, казался расслабленным и спокойным. Десница откинулся на спинку стула, положив руки на подлокотники и смотрел на неё с терпеливым вниманием. — Мы отвлеклись, — начал он, когда Тирелл отпила клюквенного сока из кубка, тут же морщась. И как Матарис мог пить такую кислятину… или ей так казалось. — Дело в том, что наш король призвал меня в Королевскую Гавань. Твой отец настоятельно попросил не оставлять тебя здесь и взять с собой. Таргариен посмотрел на неё, пока девушка пыталась понять, как связан визит к королю с письмом принца Дейрона, и не находила связи. Но Бейлор не торопился объяснять, давая ей время подумать, и это молчание было слишком тяжёлым для неё. — И я понял, что эта просьба весьма своевременная и удачная, — продолжил он, отводя взгляд на гобелен с драконом, висевший на стене. Вытканное из красных нитей чудовище с расправленными крыльями и длинной шеей, разинуло пасть, низвергая огонь. — Нам известно, что делегация из Тироша прибудет в столицу через пару недель. На этих словах Тирелл замерла, смотря на стол, но будто мимо него. Её взгляд постепенно стекленел, а мысли метались в голове. Тирош. — И среди представителей, с кем нам придётся обсуждать важные вопросы, будет и дочь одного из послов, — продолжал Бейлор, и его голос был таким же ровным, как и в начале разговора, без единой нотки волнения. — Они из очень уважаемой и благородной семьи. Я мог бы вам сказать, что девушке нужна компания её возраста, что ей будет скучно среди мужчин, говорящих о пошлинах и торговых путях. Это было бы правдой, но не всей. Флоренс кое-как сглотнула тугой комок в горле, который мешал дышать, но повернула голову в сторону мужчины, заставляя себя смотреть ему в глаза. Её взгляд был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. Он подался чуть вперёд, сокращая расстояние между ними, и его разноцветные глаза встретились с её ореховыми. Флоренс почувствовала, как её сердце забилось быстрее, и надеялась, что тот не слышит этого бешеного ритма. — Леди Флоренс, вы — наследница Простора, а не компаньонка. Так вы сможете показать отцу, что действительно готовы. Ваше присутствие рядом со мной при встрече с тирошийцами скажет им больше, чем десятки моих писем, потому что вы лицо великого дома. Десница замолчал, давая ей время осмыслить услышанное, и Тирелл сидела, чувствуя, как все её планы, которые она строила последние месяцы, рушатся от одного дуновения ветра, что носил имя Бейлор Таргариен. Девушка думала, что у неё есть время, что она сможет постепенно, шаг за шагом, завоевать расположение Валарра, стать для него незаменимой, нужной, желанной. — Что касается леди Киры, — продолжил Бейлор, и Флоренс выцепила это имя для себя. Простое и короткое, но теперь оно будет звучать в её голове снова и снова, — то я должен вас предупредить. Тирош в первую очередь торговый город. Там умеют считать монеты, но не всегда умеют читать людей. Эта девушка приедет в чужое государство, к чужому двору, она будет искать, на кого опереться. И я желаю, чтобы этим кем-то стали вы, а не кто-то, кто использует её наивность против интересов короны. Он взглянул на Тирелл чуть мягче, и в этом взгляде было что-то похожее на одобрение или на надежду. — Перспективы от дружбы с ней могут быть так же огромны и для вашего дома. Тирошские купцы имеют связи по всему Узкому морю, от Браавоса до Квохора. Через пару лет, когда вы станете леди Хайгардена, то сможете открыть торговые пути, о которых Хайтауэры только мечтают. Ваши порты будут полны кораблей, а рынки товаров. Это ли не то, к чему вы стремитесь? Флоренс не знала, куда себя деть. Хотелось просто встать и выйти, хлопнуть дверью так, чтобы стены содрогнулись. Но она сидела, расчесывая промежуток между большим и указательным пальцем, ощущая на пальцах что-то липкое, и старалась не показывать, что каждое слово мужчины бьёт по ней сильнее нужного. — Я не требую немедленного ответа, — сказал Бейлор, и его голос стал мягче. — Подумайте. Посоветуйтесь со своей септой, если хотите. Напишите отцу. Но я был бы благодарен, если бы вы согласились. Вот и всё. Особого выбора, по сути, и не было. Тирелл понимала это, даже не смотря на то, как десница старался выставить эту ситуацию с выгодной стороны. Отец и принц Бейлор всё уже решили для неё и за неё, оставляя ей лишь иллюзию выбора. — Сдаётся мне, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, — эта девушка едет сюда не просто так. Какой смысл брать с собой дочь в столь дальнюю дорогу, если та не может предложить что-то? — Флоренс тут же прикусила язык, коря себя за столь явные эмоции. Бейлор задумался, медленно кивая, и его лицо стало серьёзным, почти суровым. — Так и есть, — сказал он, и в его голосе прозвучало подтверждение, которого девушка боялась. — Но это разговор уже между мной и Валарром. Он поставил точку, вновь смотря на неё, и тогда Флоренс поняла, к чему был упомянут Дейрон. Прозорливый десница что-то заметил между ней и его сыном. И теперь мягко, но настойчиво давал ей понять, что партия сыграна, а выбор сделан. Дейрон же, этот неуклюжий, пьющий принц, которого она почти не знала, был тем, кого ей предлагали взамен. Один старший сын в обмен на другого. — Буду ждать твоего ответа, Флоренс, — сказал Бейлор, и в этом обращении по имени, без титулов и церемоний, как ей показалось, промелькнула отеческая теплота, которой ей так не хватало сейчас. Хотелось обратно в Хайгарден, обратно к отцу. Понимая, что разговор окончен, девушка поднялась из-за стола, пряча истерзанные руки за спиной, пока её ноги дрожали, когда она делала реверанс, а мысли были далеко. Были дома, где отец, наверное, сейчас ужинал в одиночестве, и его взгляд, когда он смотрел на пустой стул напротив, был таким же тяжёлым, как её пустой взгляд сейчас. Бейлор кивнул в ответ, и Тирелл, не оглядываясь, направилась к выходу, чувствуя, как его взгляд прожигает ей спину, как каждый шаг даётся с трудом, а воздух в коридоре кажется спёртым и тяжёлым. Но как только Флоренс зашла в свои покои, то с грохотом захлопнула двери за собой, а Ильма, поправлявшая бельё на кровати, вздрогнула и выронила подушку из рук. Служанка, забыв о своих обязанностях, смотрела на госпожу широко раскрытыми глазами, в которых застыл страх. — Миледи? — спросила она, но была проигнорирована. — Ты свободна. Выйди. Ильма обеспокоено глядела на леди, не двигаясь с места, и в её глазах читалось желание помочь и спросить, что случилось, предложить чай или что-то ещё, что могло бы утешить. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но Флоренс опередила её. — Выйди! — повысила голос Тирелл. Служанка, вздрогнув, чуть потопталась на месте ещё какое-то время, но кивнула и забыв поклониться, быстрым шагом вышла, и дверь за ней закрылась с тихим скрипом. Флоренс осталась одна. Она стояла посреди комнаты, тяжело дыша, чувствуя, как гнев и отчаяние поднимаются внутри, смешиваясь в один болезненный комок, который не даёт вздохнуть. Тирелл поняла всё. Десница не принимает её как жену для своего сына. Девушка грузно села на край кровати, смотря на свою ободранную руку, проводя по кровоточащей части кончиками пальцев, размазывая кровь ещё больше. Она могла бы отказаться. Сказать десницей, что не поедет в Королевскую Гавань, что не будет улыбаться тирошийской чужачке, что не хочет иметь ничего общего с Дейроном в том плане, на который намекал мужчина. Но это несогласие означало бы подвести отца. Но, помимо этого, Флоренс знала, что её отказ мог бы стоить дому Тиреллов очень дорого. Десница не был злым человеком, но он наследник престола и у него есть свои обязанности. И, если бы она показала себя негибкой, неблагодарной или неуправляемой, мужчина мог бы отвернуться от её отца, и тогда все союзы, все договорённости и все надежды рухнули бы. А процветание дома Тиреллов было важнее собственных чувств, важнее всего остального. Мать учила её этому — дом превыше всего. Девушка подняла голову и посмотрела на свечки, что горели на столе, но она не могла видеть со стороны, как её глаза медленно обретают огонёк решимости. Пока не было никакой помолвки и никаких обещаний. Пока она была свободна. И ей нужно будет бороться сейчас. Шанс был. Маленький, ничтожный, почти невидимый, но он был. И Флоренс не упустит его. *** Эйгон никогда не понимал особо щадящего отношения отца к Эйриону. Старший брат был злобным и жестоким, но совсем не той показной жестокостью, которую юноши иногда напускают на себя, чтобы казаться взрослее и страшнее, а настоящей. И это нельзя было списать на незрелые годы, как иногда пыталась объяснять мать, когда Эйгон приходил к ней с очередной обидой. Лживый характер старшего брата не оставлял младшему никакой любви или привязанности к нему. Только чувство несправедливости, которое с каждым днём становилось только сильнее. Палка, которую мальчик пытался положить на небольшую башенку из других палок, сложенных в шаткую конструкцию, опасно покачнулась, но устояла. Эйгон отвел глаза чуть дальше, туда, где за живой изгородью виднелся колодец, и неприятное воспоминание, ворвавшись в голову, улетучило его относительно спокойное настроение. Глаза снова начало щипать от подступающих слёз, хотя он поклялся себе больше не плакать. Ни из-за Эйриона, так точно. Пару недель назад отец подарил ему котёнка. Чёрного, с белым пятном на одном глазу, который жалобно мяукал, пока Эйгон аккуратно забирал того из рук отца, прижимая его к груди и чувствуя, как маленькое сердечко бьётся под шёрсткой. Он всегда мечтал о своём личном питомце, часто находя и играясь с уличными котами, что пробегали по саду Летнего Замка, путаясь среди зарослей, и подолгу сидел с ними. Матери это не нравилось, она боялась, что те могли быть заразными, и поэтому, скорее с её подачи, мальчику был подарен котёнок. И когда Эйгон поднял его на уровень своих глаз, держа под передними лапами, чтобы рассмотреть получше, он оглядел его и понял, какое имя ему даст. Балерион. Не столько из-за чёрного окраса, сколько из-за одобрительного кивка отца. Сестры тогда обзавидовались, но быстро поубавили свой пыл, когда мохнатый зверёк, испугавшись чересчур активной Реи, царапнул её за палец, оставив тонкую полоску на коже, и та с визгом отскочила, тряся рукой. Дейла же, никогда и не испытывавшая особого трепета к животным, лишь взглянула на чёрный комок, свернувшийся на руках брата, и только кивнула, возвращаясь к плетению своего венка из красных роз. Ему хотелось показать животное и Дейрону, но Эйгон никак не мог застать его. Тот либо спал в своих покоях, закрывшись там, либо отсутствовал, и слуги пожимали плечами, когда мальчик спрашивал, где он. И в один из таких дней мальчик решил поискать брата в саду. Было довольно жарко, поэтому Эйгон, изнывая от своих безрезультатных поисков, направился к колодцу с водой, желая утолить жажду вместе с Балерионом, который жалобно мяукал, прижимаясь к его шее. Тот тоже наверняка хотел пить. Мальчик кое-как поднял полупустое ведро воды и немного расплескал, когда ставил его на оголовок. Балерион сидел рядом, настороженно поводя ушами, и Эйгон, набрав в ладошки воды, подставил их ему. Котёнок начал аккуратно лакать, касаясь шершавым языком его кожи, и мальчик улыбнулся, чувствуя, как тепло к этому существу, разливается в груди. И сейчас, утирая слёзы, которые всё же потекли по щекам, несмотря на все его обещания, Эйгон думал, что лучше бы он изнывал от жажды и жары дальше. Лучше бы никогда не приходил к этому проклятому колодцу. — Какой милый, — раздался голос, от которого кровь застыла в жилах. Мальчик вздрогнул всем телом, когда заметил боковым зрением приближающееся красное пятно. Он сглотнул, и его руки задрожали так сильно, что вода вылилась из сложенных ладоней, разбрызгавшись по траве. — Брат, — ответил Эйгон, прикусывая язык, чтобы голос не дрожал так заметно, но он всё равно вышел тонким и срывающимся. — Чего дрожишь, замёрз? Эйгон не спешил поворачиваться к нему, игнорируя эту издёвку. Он только медленно потянулся к своему коту, но замер на полпути, потому что Эйрион согнулся корпусом, заглядывая брату в лицо. Его глаза смотрели на мальчика с притворным участием, за которым скрывалось что-то тёмное, холодное. — Простудишься, — сказал Эйрион, ласковым, почти заботливым голосом, от чего становилось ещё страшнее. — А матери снова придётся сидеть у твоей постели и не спать по ночам… ты этого хочешь? Эйгон быстро замотал головой из стороны в сторону, так, что волосы защекотали щёки. Он ничуть не верил в спокойный голос брата. В этом спокойствии было что-то хищное и выжидающее, как у змеи, которая замерла перед броском. — Ты должен быть хорошим сыном для неё, — продолжал Эйрион, не замечая пограничного состояния брата. — Заботиться о своём здоровье. А не бегать по саду в такую жару, наверняка уже весь вспотел. Мальчик заметил, как брат посмотрел в сторону Балериона, и прежде чем успел хоть что-то сказать, животное уже было поднято за шкирку и жалобно пищало, болтаясь в воздухе. Маленькие лапки дёргались, пытаясь найти опору, а хвост поджался. — Нет, нет, отдай! — закричал Эйгон, потянув руки к брату, желая забрать котёнка, но Эйрион лишь больно схватил его за плечо, и толкнул назад. — Эйрион, отдай, пожалуйста! Я прошу тебя! Юноша поднёс кота ближе к лицу, без интереса рассматривая. — Брат, пожалуйста! — повторил мальчик, потирая локоть, которым ударился о каменный край колодца, и чувствуя, как кожа саднит, а под ней, наверняка, наливается синяк. — Отдай мне Бали… Он замолчал на полуслове, потому что понял. Понял, что сам всё испортил. Эйрион замер, и ухмылка медленно сползла с его лица, будто кто-то стёр её влажной тряпкой. Его взгляд, который тот бросил сначала на кота, а потом на брата, стал тяжёлым, почти непроницаемым. — Как ты его назвал? — спросил Эйрион, и в его голосе не было угрозы. Только любопытство. Очень опасное любопытство кошки, которая играет с мышью, прежде чем её съесть. — Бали, — прошептал Эйгон, надеясь, что это сокращение смягчит брата, что он подумает будто обознался, и это имя просто имя, не имеющее ничего общего с… Эйрион, казалось, не слышал его. А может быть, слышал, но ему было всё равно. Брат просто притянул котёнка ближе к себе, осматривая его со всех сторон, и на его губах снова появилась улыбка. Та самая, от которой Эйгону хотелось закрыть глаза и проснуться, надеясь, что это сон. — Эйри… — начал было мальчик, но замер на полуслове, потому что рука брата резко метнулась к колодцу, и его пальцы разжались. Котёнок, который успел лишь пискнуть, полетел вниз, в темноту, где плескалась холодная вода. Эйгон бросился к колодцу, но рука брата перехватила его поперёк живота, прижимая к себе, и мальчик, задыхаясь от ужаса и горя, разревелся, когда услышал далёкое, жалобное и испуганное мяуканье, которое еле слышным эхом доходило до его ушей. Он кричал, вырывался, царапал руку брата ногтями, но хватка была железной, не разжать, не выскользнуть. Звук в колодце становился всё тише, тише, пока совсем не стих, поглощённый толщей воды и темнотой. И только тогда Эйрион отпустил его. Эйгон упал на колени, обхватил руками голову и зарыдал в голос, не стесняясь и не пытаясь сдерживаться. В какой-то момент ему показалось, что он повторит судьбу кота, что брат схватит его за шкирку и тоже бросит в колодец, и никто не услышит, никто не придёт на помощь. — В следующий раз хорошенько подумай, прежде чем давать облезлому комку шерсти такое имя, братец, — процедил Эйрион, наклоняясь к нему, выплюнув последнее слово, как ругательство. Он жёстко потрепал Эйгона по серебристым волосам и развернулся, уходя прочь, а его яркий жилет мелькнул между кустами, и шаги затихли вдали, а мальчик продолжал плакать, уткнувшись лицом в колючую траву. Через несколько часов его нашла мать. Эйгон забрёл в один из дальних закоулков замка. Он сидел, прижавшись спиной к холодной каменной стене, колени подтянуты к груди, и тихо всхлипывал. Дианна опустилась рядом, и не спрашивая в чём дело, обняла его, и мальчик, уткнувшись лицом в её платье, попытался сквозь слёзы рассказать, что произошло. Мама не перебивала, только гладила его по голове и шептала что-то успокаивающее, а потом прикрыла глаза от огорчения и притянула его ещё ближе. Отец позже запер Эйриона в его покоях на два дня без выхода. Но брат, как бы отец ни давил на него, вину всячески отрицал. Говорил, что это была случайность, он, всего лишь, задел кота локтем и тот сорвался вниз. Но Эйгон знал правду. И этот день мальчик выделил для себя как тот, когда он наконец перестанет искать понимания в действиях брата. Никогда больше. Ни прощения, ни оправданий, ни надежды на то, что Эйрион сможет хоть как-то изменится. И сейчас, от злости пнув своё сооружение из палок, построенное с таким трудом, Эйгон смотрел, как башенка рушится, и чувствовал удовлетворение от этого зрелища. Он окончательно вытер слёзы тыльной стороной ладони и направился в замок, оставив за спиной разбросанные палки и воспоминания, о которых не хотел больше никогда вспоминать. Прошла неделя, прежде чем Эйрион извинился перед ним, правда, за его спиной стоял отец, который дожидался примирения сыновей, строго смотря на обоих. Эйгон видел, как брат кривит губы, произнося слова, которых не чувствует, как его глаза остаются пустыми, совершенно не признавая за собой вины. — Вы братья, — сказал тогда отец, положив руку на плечо Эйгона. — И ссора из-за обычного животного того не стоит. Вы должны быть вместе, а не враждовать. Родная кровь — это самое важное, что у вас есть. Возможно, он был прав. Возможно, ссора из-за котёнка не стоила того, чтобы разрушать семью. Но Эйрион не вызывал собой никаких тёплых чувств, только желание держаться подальше, только страх, что в любой момент он снова сделает что-то, от чего захочется зарыться в одеяло с головой. Сёстры нервничали в его присутствии. Дейла всегда замирала, когда Эйрион входил в комнату, а Рея, самая смелая из них, всё равно старалась не попадаться ему на глаза лишний раз. Эймон игнорировал, он жил в своём мире книг и свитков, и ему было всё равно, кто и что говорит за его спиной. Только отец и мать старались хоть как-то придерживать его, направлять, учить, но они были родителями, и другого ожидать от них не следовало. Но был ещё и Дейрон, который, несмотря на все свои недостатки, практически рос вместе с Эйрионом. Эйгон помнил, как брат брал его на руки, когда он был меньше, как, в своей манере, защищал от Эйриона, когда старший заходил слишком далеко. И ему действительно хотелось знать, был ли Дейрон таким же заботливым с Эйроном раньше. И всегда ли тот был таким, каким является сейчас. — Прошу прощения, мой принц, но это письмо для принца Дейрона, — Эйгон услышал ропотливый голос и, забыв о своей недавней грусти, тихо, чтобы не выдать себя, добежал до конца поворота и выглянул из-за угла. И тут же захотел спрятаться назад. — Твоё дело доставлять письма. Что с ними происходит в замке уже не твоё дело. — Эйрион выделил слог “не”, и Эйгон сжал пальцы на ногах в туфлях так сильно, что они заболели. — Да, конечно, — забормотал посыльный, маленький, сутулый человек с дрожащими руками. — Я… приношу свои извинения. Он протянул стопку писем, но Эйрион вернул ему большинство, оставляя себе только одно, как Эйгон понял, то, что предназначалось Дейрону. Мальчик не знал, от кого оно, но почему-то ощутил сильное раздражение, которого до этого ещё не испытывал. Кто бы ни писал брату, это было его личное дело, и никак не Эйриона. Старший брат не имел права забирать чужое, как сделал уже с ним. — Свободен, — бросил юноша, и посыльный, кланяясь, быстро ушёл в сторону. Когда Эйрион остался один, как он думал, его взгляд вернулся к письму в его руках. Безрукий посыльный выронил пару писем, когда проходил мимо него, направляясь к констеблю и юноша, закатив глаза, хотел уже пройти мимо, но остановился, когда заметил печать с розой. Не с трёхглавым драконом, не с серебряной рыбой, а с розой. Ему сразу вспомнился герб, с золотой розой на зелёном поле. Казалось бы, лорд Тирелл мог спокойно написать его отцу. У них были дела, о которых нужно было переписываться, и такая печать ничего бы не значила. Но столь важные письма, обычно, доставляются совершенно по-другому, чтобы не было угрозы прочтения. Через доверенных гонцов, с охраной и особыми инструкциями, а не через запинающегося о собственные ноги посыльного. Здесь же было что-то другое, более личное. И когда бормочущий мужчина ответил, что это письмо для принца Дейрона, Эйрион выгнул бровь и что-то тихо пробормотал себе под нос. Надо же. Мысль о том, кто мог написать его брату, пришла сама собой, попросту из-за не имеющихся больше вариантов. Миледи Флоренс Тирелл, эта самовлюблённая девица с идеальной осанкой и приторной улыбкой, была единственной, кто за последнее время имел хоть какое-то отношение к их семье, кроме дел государственных. Эйрион помнил её, как она стояла в Хайгардене, выпрямив спину, как смотрела на него своими ореховыми глазами, в которых читалась неприкрытая оценка, которую та, впрочем, даже не пыталась скрыть. Он помнил, как девушка отвечала ему. Слишком дерзко и независимо. Слишком много для девчонки, которая должна была стоять в стороне и улыбаться, а не спорить с принцем крови. Её надменное выражение лица хотелось размазать, заставить её понять, что она, как и её дом никто без Таргариенов. Без милости его предков, они так и остались бы стюардами, прислуживающими настоящим королям. Его большой палец уже было надломил печать, желая прочитать, что может связывать его брата с ней, как тоненький, но твёрдый голосок отвлёк его. — Это письмо не тебе, — сказал Эйгон, и его голос дрожал, но в нём чувствовалась решимость, которой Эйрион не ожидал от младшего брата. Он оглянулся, смотря на мальчика, который стоял в нескольких шагах, сжав кулаки, и старался смотреть на него смело, хотя маленькие пальцы дрожали, а губы были плотно сжаты. — Голосок прорезался? — Эйрион развернулся к брату полностью, медленно подходя ближе, смакуя каждое последующее слово. — Жаль, что не тогда, когда твой волосатый ублюдок захлёбывался водой. Может быть, если бы ты покричал погромче, кто-нибудь услышал бы и успел его спасти… хотя я слышал, что его удалось выловить ближе к вечеру, он так распух. Эйгон вздрогнул, и всё его тело напряглось. Мальчик смотрел на старшего брата, и в его глазах постепенно угасало всё: страх, надежда, любовь, всё то, что когда-то связывало их. Теперь Эйрион был мёртв для него. Он решил для себя окончательно, что никогда не назовёт этого человека братом. Никогда не попросит у него помощи. Никогда не поверит ни одному его слову. Эйрион для него — чужой человек. — Ты мелкий засранец нажаловался отцу и матери, — продолжал Эйрион, делая шаг вперёд, и его голос стал тише, — из-за тебя я просидел два дня взаперти. Два дня. Из-за какого-то дохлого кота и нюни брата, что разревелся, как последняя девка. Что-то внутри Эйгона надломилось ещё сильнее, какая-то последняя преграда, которая до этого момента удерживала его от того, чтобы сделать то, что он сделал дальше. Мальчик, плохо отдавая отчёт своим действиям, чувствуя только слепую ярость, со всей силы пнул брата по голени. Носок туфли попал точно по кости, и Эйрион резко втянул воздух сквозь зубы, но Эйгон уже не смотрел на него. Он заметил, как пальцы брата расслабились, и его рука, стремительным движением, выхватила письмо из его руки прежде, чем тот успел среагировать, и, не оглядываясь, побежал прямо по коридору, быстро, как мог. — Ты мелкий… — донеслось до него сзади, но мальчик, завернув за угол, не успел услышать остального. Эйгон бежал, чувствуя, как сердце колотится, а ноги гудят от напряжения, но хватку на письме не ослаблял. Лишь бы Дейрон был у себя, лишь бы он не спал, лишь бы не ушёл куда-нибудь, где его нельзя найти. Мальчик боялся услышать быстрый звук шагов за собой, поэтому насколько мог, пытался бежать быстрее, и когда дверь в покои брата наконец показалась впереди, он навалился на неё всем телом, толкая вперёд. Дверь поддалась с третьей попытки, и он вбежал внутрь, резко захлопнув её, тяжело дыша. — Дейрон! — выкрикнул Эйгон имя и развернулся, ожидая увидеть брата, но тут же затих, когда тот, вздрогнув, подорвался на кровати, спросонья не понимая, где находится. — Я не спал, отец, это… — начал было Дейрон, мотая головой, продирая глаза, а его голос был хриплым и сонным. — Это временно… я сейчас… Он проморгался, а затем, поняв, кто перед ним, простонал и плюхнулся обратно на подушки. — Это ты, — выдохнул юноша. — Боги, в следующий раз будь тише… у меня голова и так раскалывается, а ты… Мальчик не дослушал, лишь резко запрыгнул на кровать к брату, подбираясь ближе, а сердце всё ещё бешено колотилось, но теперь уже от волнения, а не от страха. — Что ты… — начал было Дейрон, но не договорил, потому что Эйгон, немедля ни секунды, впечатал ему в щёку что-то. — Тебе письмо, — выдал мальчик, думая, что это растормошит брата, с которым он стал чувствовать себя чуточку безопаснее, чем во всём остальном замке. Дейрон вздохнул, глубоко и тяжело, массируя указательным и большим пальцами веки, явно не соображая, чего от него хотят. — Эгг, отец выклевал мне все мозги сегодня утром. Сказал, что будет ждать меня на тренировочной площадке ровно через час, и, если я опоздаю, он заставит меня бегать с мечом до заката. Знаешь, как сложно прийти в себя за час? Он замолчал, собираясь с мыслями. — И зачем всё это? На кой снова эти занятия на мечах? Эйрион явно уложит меня без особого труда, и отец снова будет смотреть на меня с этим выражением… с этим, знаешь, как будто я камнем по голове его ударил, а не просто промахнулся в защите. Нет, серьёзно, зачем мне это… — На нём герб с розой, — перебил брата Эйгон, не желая слушать дальше жалобы. Ему было не до тренировок и не до Эйриона. Правда, мальчик замолк и сам, когда увидел, как Дейрон, собравшись что-то сказать, оставил рот открытым и его взгляд, только что рассеянный и сонный, попытался осознать сказанное. Секунду он смотрел перед собой, а затем повернул голову в сторону Эйгона. Мальчик поднял письмо перед собой, как доказательство того, что он не врёт. — Вот, — сказал Эйгон, и его голос прозвучал гордо, будто он только что не украл письмо у старшего брата. Дейрон не спешил брать его, продолжая разглядывать печать, аккуратно сложенный пергамент, чуть помятый по краям. Тишина была долгой, по крайней мере, так казалось Эйгону. Он чувствовал, как его рука начинает затекать, но не опускал её, терпеливо ожидая, пока брат очнётся. — Это какая-то ошибка, — сказал наконец Дейрон, говоря это скорее для себя, чем для брата. — Но… сказали, что это для тебя, — возразил Эйгон, нахмурившись. — Посыльный принёс стопку, и Эйрион забрал это письмо себе. Я выхватил его у него и прибежал сюда. И сейчас ты говоришь, что оно не для тебя? Издеваешься? Он заметил, как брат чуть стушевался, а его пальцы, лежавшие на животе, сжались в кулак, но на лице появилось выражение, которого Эйгон не мог понять, растерянность пополам с чем-то глубоким. — Я не посылал ей письма, — сказал Дейрон, сглотнув вязкую слюну. — Я не посылал. То есть… я не отправлял его, просто написал и… оно должно было остаться на столе… Он замолчал, запутавшись в собственных мыслях. — Ты возьмёшь или нет? — спросил Эйгон, теряя терпение. Мальчик притянул бумагу ближе, почти касаясь ею его груди, и Дейрон, наконец, принял письмо, продолжая лежать и смотреть на него. Он видел, как брат провёл большим пальцем по печати, как замешкался, а потом принялся ломать воск. Дейрон же размышлял. По утру, когда он проснулся на следующий день, то не заметил письма среди остального бардака на столе. Думал, что сжёг его, на свече или в камине, потому что, кроме головной боли, которая пульсировала в висках, и сухости во рту, которая не проходила даже после третьего кубка воды, он ничего не ощущал и не помнил. И единственным знаком, что кто-то был в его комнате, стала зажжённая свеча, которая горела на столе, хотя он её не зажигал, и кубок с водой рядом с кроватью, полный до краёв, который тоже не помнил, что ставил перед собой. Юноша замер, не открывая письмо до конца, но уже видя аккуратный почерк. Он прикрыл глаза, осознавая, чьих рук дело внезапное пропавшее письмо и всё остальное. Единственный человек здесь, кто мог заботиться о нём так открыто и нежно. Мама. Боги, всё из-за матери. — Ты будешь читать? — спросил Эйгон. Мальчик лег рядом с ним на кровать, не дожидаясь приглашения, и устроил свою голову в ложбинке между плечом и головой брата, свернувшись калачиком, упирая коленки ему в рёбра. Дейрон только скосил взгляд на него, но ничуть не смущался его присутствия. За эти годы он привык к тому, что Эйгон часто заходил к нему, чтобы побыть в тишине, подальше от шумных сестёр, и вечно недовольного отца. И Эйриона. Мальчик в свою очередь заметил, как кончики пальцев брата подрагивают, когда он разворачивает пергамент, и затаил дыхание, стараясь не мешать. Почерк был изящным, с лёгким наклоном вправо, и Дейрон почему-то представил её, сидящую за столом при свете свечи, с пером в руках и сосредоточенным выражением лица. “Мой принц, Я получила ваше письмо и, признаться, была удивлена. Но, то внимание, которое я получила от вас, стало столь же приятным, как и катание по прохладным водам Мандера в особо знойные дни. Спешу ответить на ваши вопросы. Драконий Камень — это серость и сырость. Здесь меня впечатлило только море, но и оно вечно шумное и неспокойное, а чёрные скалы, напоминают мне зубы какого-то древнего чудовища. Сначала я думала, что смогу привыкнуть. Теперь я понимаю, что это невозможно. Как можно привыкнуть к тому, что вызывает лишь тоску? Септа Марлоу по-прежнему мучает меня уроками музыки. Иногда мне кажется, что она делает это назло. В последний раз я чуть не сломала лиру. И сейчас жалею, что не доделала дело до конца. Но, если честно, я пишу это письмо не затем, чтобы жаловаться на септу или на погоду острова. Я пишу его, потому что… не знаю. Потому что могу. Потому что вы спросили, как у меня дела, а я хочу ответить честно. Здесь, на Драконьем Камне, я часто остаюсь одна и часто думаю. О доме, о матери, о том, как всё могло бы быть, если бы… Но не будем о том. Вы, наверное, не хотите слушать о чужих печалях. Я не знаю, почему пишу вам это. Может быть, потому что вы сами сказали, что знаете, как это — чувствовать себя лишним. Я не хочу вас ни в чём убеждать, не хочу вызывать жалость или сочувствие. Просто мне становится легче, пока я пишу эти строки. Простите меня за эти эмоции. Но вы сами начали, мой принц. Вы первым написали мне, и ваше письмо было тем, что меня тронуло больше всего. Спасибо вам. За то, что спросили и за то, что написали. Это дорогого стоит. Что касается ваших сёстры, если они действительно обиделись на меня, то прошу передать им, что постараюсь загладить вину, если мне когда-то посчастливиться побывать в Летнем Замке. P.S. Мне было приятно получить ваше письмо. Приятнее, чем вы можете себе представить. И если вы думаете, что я напишу вам что-то ещё, то вы, возможно, правы. Когда найду, что сказать. Ваша леди Флоренс Тирелл”. Дейрон дочитав письмо, некоторое время лежал неподвижно, глядя на последнюю строчку. “Ваша леди Флоренс Тирелл”. Он перечитал эти слова снова, потом ещё раз, вглядываясь в изящные буквы. В отличие от его собственных каракулей, прыгающих по странице как пьяные муравьи, её почерк был совершенным. Он резво присел на кровати, при этом случайно стукнул зачитавшегося Эйгона по лбу плечом, потому что забыл, что мальчик лежит рядом, уютно устроившись под боком. — Ой, — сказал мальчик, потирая покрасневшее место, и подтянулся вслед за братом. Дейрон не обратил на него внимания. Он ещё раз пробежался взглядом по концу письма, задерживаясь на каждой букве. “Ваша”. — У вас любовь? — спросил Эйгон просто, еще не до конца понимая, что сказал. Юноша моргнул пару раз, возвращаясь в реальность, где младший брат сидел на его кровати и смотрел на него, ожидая пояснений. — Что? — переспросил он, растерянно хмурясь. — Нет, просто… это просто письма. Дружеская переписка между двумя домами. — Но она подписалась, как “ваша”, — перебил Эйгон, который, видимо, успел прочитать не меньше половины письма, пока Дейрон думал о своём. — Это ничего не значит, — отрезал Дейрон, но голос его дрогнул, и он попытался локтем, отодвинуть брата подальше от себя. — Просто… леди Флоренс очень вежливая и воспитанная. Не придавай этому значения. Эйгон не ответил. Он лишь смотрел на брата, и его слегка покрасневшие уши. — А мне кажется, она тебе нравится, — сказал мальчик наконец. — Ты покраснел, когда прочитал конец. Не ври мне. — Я не краснел, — возразил Дейрон, чувствуя, как кровь действительно приливает к лицу. — Мне просто жарко. Здесь... душно. — Не душно, — спокойно заметил Эйгон. — А ты слишком много болтаешь, — проворчал старший брат, вновь перечитывая последний абзац. — Для мальчика, который должен спать в своей постели, а не лежать на чужой и читать чужие письма. — Сейчас полдень, — ответил Эйгон, и в его голосе послышалась обида. — И это не чужое письмо. Это твоё. А ты мой брат. Значит, и письмо немного моё. Дейрон не нашёлся, что ответить на такую логику. Он отложил пергамент на столик рядом, где стояла свеча, догоравшая последними сантиметрами воска, и потянулся, разминая затёкшую шею. Эйгон не двигался. Он продолжал сидеть, привалившись к брату, и смотрел куда-то в сторону — на огонь, на стену, на что-то, чего Дейрон не видел. — Дейрон, — сказал мальчик после долгого молчания. — Можно я пойду с тобой на тренировочную площадку? Юноша повернул голову, удивлённый. — Зачем? Отец будет гонять меня по кругу, а потом об этом узнает Эйрион и захочет померяться силами. Ничего интересного, если ты только не хочешь посмотреть, как я проедусь лицом по земле. — Я знаю, — ответил Эйгон, и в его глазах мелькнуло что-то, не страх, но что-то близкое к нему. — Но Эйриона там не будет, он… не в состоянии упражняться сегодня. Дейрон понял, что брат не расскажет ему, что имел ввиду, но продолжал смотреть на него и чувствовал неприятную тяжесть. Он знал о Балерионе. Знал, что Эйгон теперь боялся. — Ладно. Только отцу скажи, что это ты сам напросился. Эйгон кивнул, и на его лице появилась улыбка. – Спорим, отцу вновь не понравится твоя стойка? Юноша хмыкнул, вновь взглянув на письмо на столике, деря ему не последний взгляд, и ему казалось, что сегодня он сможет уснуть без вина. Сегодня и, может быть, завтра тоже. Но ни Флоренс, ни Дейрон не знали, что его письмо изначально не подписывалось как “ваш принц Дейрон”. Таргариен так же не знал, что Тирелл подписалась “ваша леди Флоренс” только из-за его обращения, о котором, возможно, тот никогда не узнает. Две маленькие случайности, сплелись на листе пергамента, создав что-то, чего ещё не было на самом деле, но что, возможно, должно было случиться. *** — Вы уверены, что вам не нужна компания? — спросила Ильма, поправляя заколку в волосах Флоренс. — Вечереет же. Даже в саду сейчас ветрено, и, если вы простудитесь, септа Марлоу мне голову оторвёт. Девушка только мотнула головой, мягко, но решительно, давая понять, что справится сама. — Я просто прогуляюсь перед сном, так? Ничего большего, так ей и скажешь. Но, когда я вернусь, подготовь для меня ванну. Масла на твоё усмотрение. Ильма кивнула, прекрасно зная, как леди была разве что не зависима от ароматов — духи, масла, да и в целом всё, что приятно пахло и могло хотя бы на время отвлечь от тяжёлых мыслей. Лаванда успокаивала, роза напоминала о доме, жасмин добавлял каплю радости в серые будни Драконьего Камня. — Если септа решит проведать меня, скажи, что я вновь у берега. Её колени не позволят ей спуститься туда и подняться обратно, ей хватило и первого дня здесь. Флоренс помнила, как женщина, стараясь не морщиться и не показывать следы боли на своём лице, медленно поднималась по ступенькам в замок, но каждый шаг давался ей с трудом. И хотя Тирелл было искренне жаль здоровье Марлоу, сейчас женщина никак не могла бы ей помочь, только всё испортить. — Как скажете, — ответила Ильма, но в её голосе слышалась неуверенность. — Но, если септа узнает правду, то может приказать выпороть меня или ещё хуже… она ведь не шутит, когда речь заходит о вашей безопасности. Флоренс подняла руку, призывая к молчанию, и этот жест, заставил служанку замолчать на полуслове. — Я хочу побыть одна, так ей и ответь. Но если что, то просто скажи, что это была моя воля. Я поговорю с ней позже сама. Ильма перед ней коротко кивнула, но Тирелл видела, как нервно та сжимает край передника. Этого ещё не хватало. Тирелл кое-как удержала себя от того, чтобы не закатить глаза, не сейчас, когда каждая минута была на счету. Вместо этого Флоренс бережно обхватила ладони Ильмы своими, сжимая шершавые и мозолистые от работы пальцы. Пальцы, которые стирали, мыли, чистили, причёсывали, поправляли, успокаивали и никогда не жаловались, сколько бы работы на них ни взвалили. Служанка перестала роптать, её дыхание выровнялось, и она посмотрела на их сцепленные руки, а затем подняла взгляд на леди. — Я очень ценю твою службу и преданность мне, Ильма, — сказала Тирелл, и в её интонации сейчас не было холодной вежливости, которой та пользовалась с другими слугами, только теплота. — И я рада, что моя мать отобрала тебя для меня… ты же служила сначала ей? Она плохо помнила Ильму до момента служения ей, только мельком видела ту за спиной матери, с ещё несколькими девушками. — Всё верно, миледи, — ответила Ильма робко. — Ваша матушка, хоть и была… строгой, но больше всего была довольна моей работой. Поэтому и отдала меня вам. Флоренс покивала пару раз, а затем сжала пальцы служанки чуть сильнее. Не больно, но ощутимо, чтобы та почувствовала её решимость. — И с тех пор ты ни разу не подвела меня, поэтому я надеюсь на тебя и сейчас. Ильма, смутившись, что даже щёки порозовели, опустила глаза на их всё ещё сцепленные ладони и сжала свои пальцы в ответ. — Благодарю вас, моя леди, — прошептала она, но глаза почему-то не подняла. Тирелл же тактично убрала руки, понимая, что теперь девушка успокоилась и будет более собранной, именно такой, как ей нужно. — Ты уверена, что караул меняется именно в это время? — вернулась к нужной теме Флоренс, поправляя ожерелье на шее, обводя гладкие, прохладные камни кончиками пальцев, ощущая их рельеф. — Ммм, как я узнала, да, — кивнула служанка. — Меня иногда приставляли к уборке и подготовке ко сну покоев принца Матариса. А покои принца Валарра были неподалёку. Стража меняется в это время, я сама видела, как они расходятся, и новые приходят только через несколько минут. Уже уверенней сказала Ильма, оглядывая Флоренс со всех сторон, чтобы убедиться в аккуратности. — Но позвольте узнать, — служанка подошла ближе, понизив голос до шёпота, — вы уверены, что это нужно вам? Эта затея очень рискованная. И как её воспримет принц… Тирелл вздохнула, и вновь повернула голову к девушке. — Я уже говорила, Ильма, — сказала она, и в голосе её зазвенел металл. — Либо ты рискуешь и получаешь то, что тебе нужно, либо сидишь, сложив руки на коленях, и ждёшь награды от судьбы. Но такого никогда не будет. Никто не принесёт тебе процветание на серебряном блюде. Его надо брать самому. Флоренс убрала руку от ожерелья и посмотрела куда-то мимо служанки, на дверь, за которой начинался коридор, ведущий к покоям Валарра. — И, если есть шанс, или даже малейшая возможность помочь дому Тиреллов процветать и дальше, значит, я сделаю это. Не задумываясь о последствиях. Ильма нашлась с ответом, видно, давно держала эти слова на языке, но не решалась произнести. — Неужели это единственный способ? — спросила она, и в её голосе прозвучала почти мольба. — Я ничуть не сомневаюсь в вас, миледи, но если что-то пойдёт не так? Вас заметят или принц Валарр действительно сочтёт это наглостью и… тогда о процветании вашего дома стоит забыть. Тирелл понимала, о чём говорит служанка. Девушка так же понимала все риски и опасения, если что-то пойдёт не так, но отступать было некуда. Слишком многое стояло на кону, чтобы просто отступить, сложить руки и сказать: “Я попробовала, но не вышло”. — Всё или ничего, Ильма, — уже тише, но решительнее повторила Флоренс. — Всё или ничего. Служанка не нашла, что ответить. Только кивнула, и Тирелл увидела в её глазах то, что хотела увидеть: согласие. Она поможет, просто знала это, что Ильма будет рядом, если понадобится, солжёт, если спросят. Флоренс вышла в коридор и сделала первый шаг, потом второй, и пошла, стараясь ступать бесшумно, хотя туфли на тонкой подошве всё равно издавали лёгкое постукивание о каменные плиты. С каждым шагом к покоям Валарра Тирелл подносила руку к предплечью и щипала себя, сначала слабо, так, чтобы кожа только покраснела, но слёзы не пошли. Потом сильнее, уже ногтями, вдавливая их в мягкую ткань внутренней стороны руки, оставляя маленькие, болезненные следы, которые жгли и пульсировали, и каждый раз, когда боль становилась почти невыносимой, она чувствовала, как глаза начинают щипать. Раз, другой, третий, каждый новый укус ногтя был глубже предыдущего, и кожа на предплечье горела, как после ожога. Флоренс щипала себя снова и снова, а внутри неё всё сжималось от этой добровольной боли, от понимания того, что она делает с собой. Она заставляла себя думать о матери, о том, как та лежала в гробу, окружённая розами. О том, как отец смотрел на неё в тот день, когда отправлял на Драконий Камень, и в его глазах было то, чего девушка никогда раньше не видела — страх. Настоящий страх за неё, за её жизнь, за её будущее. Слёзы пришли не сразу. Сначала глаза только увлажнились, и Флоренс, почувствовав это, усилила нажим. К тому моменту, как Флоренс подошла к двери Валарра, то едва сдерживала дрожь, даже не от боли, а скорее от напряжения и страха, который клокотал где-то в груди. Как и сказала Ильма, стражников у покоев не было, так что не нужно было проходить мимо, делая вид, что направляешься к выходу. Караул сменился, и новые стражники ещё не подошли, оставив дверь без присмотра на несколько бесценных минут. Девушка остановилась, перевела дух, и, для большей убедительности, пощипала себя за щёки, так, чтобы они покраснели, и выглядели припухшими. Потом провела пальцами по носу, пару раз, с силой, чтобы тот тоже порозовел. Она подняла дрожащую руку к двери, желая постучать, но остановила себя. Действительно ли нет другого выхода? Может быть, есть другой путь, более долгий и трудный, но не требующий того, чтобы она стояла сейчас перед дверью молодого принца с мокрым лицом, и дрожащими руками? Флоренс закрыв глаза, встряхнула головой, ощутив, как дорожки слёз щекочут щёки, и постучала костяшками пальцев по двери. Ритм сердца отдавался болезненными ударами в висках. Она ждала. Секунда, две, три, но никто не отзывался. Тогда Тирелл сжала кулак и постучала снова. — Да? — раздался голос, после длинной паузы из-за двери. К горлу подступила тошнота, но девушка проглотила её и, собрав всю волю в кулак, резко выдохнула. Изобразить дрожащий, почти срывающийся голос оказалось намного легче, чем она думала. — Принц Валарр? Флоренс ждала, затаив дыхание, даже не зная, откроет ли он дверь. — Я… прошу прощения, что беспокою вас в такой час, но мне… Дверь отворилась до того, как та договорила, и Тирелл замолчала на полуслове, понимая, что продолжать не нужно. Она смотрела своими стеклянными глазами в его карий и голубой. Валарр стоял на пороге, и на его лице было явное удивление. Брови сдвинуты к переносице, а губы чуть приоткрыты. — Леди Флоренс…? — он чуть прищурился, вглядываясь в её лицо, пытаясь понять, что происходит, и когда смог разглядеть покрасневший нос и мокрые дорожки на щеках, его брови уже поползли вверх, а рот открылся шире. — Вы… что-то случилось? Флоренс чуть отвела взгляд, ровно настолько, чтобы выглядеть смущённой, но не виноватой, и заметила, что он, по-видимому, готовился ко сну. Лёгкая рубашка, свободные штаны из тонкого льна, босые ноги с чёткими сухожилиями. Никаких драконьих застёжек, только золотой кулон на шее, блеснувший при свете факела из коридора, когда он наклонил голову. — Я не вовремя, извините… — начала она, делая шаг назад, будто собираясь уйти. Но Валарр вышел к ней навстречу в коридор, сокращая расстояние, и её шаг назад оказался бесполезным. Его изучающий взгляд скользнул по её лицу, задержался на влажных ресницах и дрожащих губах. — Что произошло? Это… из-за разговора с моим отцом? Он помолчал, и в наступившей тишине было слышно, как где-то далеко внизу, в порту, бьётся о камни волна. — Вы уже в курсе? — аккуратно спросила она, внутренне содрогаясь. Если десница уже успел поговорить с сыном, если Валарр уже знал о том, что обсуждалось за ужином, то всё могло пойти не так. А это последнее, что ей нужно было сейчас. — Нет, — этот ответ чуть успокоил девушку. — Но я заметил, что вам была неприятна сама тема разговора. Юноша помолчал, словно взвешивая следующие слова, а потом добавил, то ли шутя, то ли говоря серьёзно. — Неужто мой кузен настолько омерзителен, что одно упоминание о нём вызывает у вас слёзы? — его губы чуть изогнулись в улыбке, но не насмешливой, а скорее понимающей. — Он не… — начала она, не зная, что сказать, и вдруг, в наступившей тишине, послышался звук шагов и мужской, грубоватый смех, принадлежавший явно не одному человеку. Неужели…? Холодок резко пробежал по её спине, и сердце, только что начавшее успокаиваться, забилось с новой силой. — Седьмое пекло, — процедил Валарр сквозь зубы, и прежде чем Флоренс успела удивиться столь грязному ругательству из его уст, принц аккуратно обхватил ее за локоть и завел в свои покои, как раз вовремя. Двое стражников, весело переговариваясь, вышли из-за угла. Их шаги были неспешными и расслабленными, а доспехи позвякивали при каждом движении. Они явно не торопились на пост, что сыграло им на руку. Валарр успел закрыть дверь, и прислонился лбом к ней, выдыхая с облегчением. Тирелл же, стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки, куда смотреть и куда деться самой. Всё пошло не по плану. Она должна была убедить Валарра выйти в сад. Слишком уж благородный юноша, видя слёзы девушки, должен был согласиться на прогулку, что бы она смогла поговорить с ним, завоевать его доверие, укрепить интерес к себе, а потом, шаг за шагом, подвести к тому, чтобы он сам сделал первый шаг. Но не так и не здесь. Не в его покоях. — Какой ужас, — выдохнула девушка, и голос её прозвучал глухо, почти беззвучно. Валарр, услышав её шёпот, медленно развернул голову к ней, и Флоренс увидела его лицо: растерянное и смущённое. Он смотрел на неё, и в нем читалось тоже, что чувствовала, и она сама. — Я… — начал Таргариен и замолчал, не зная, что сказать. Провёл рукой по волосам, откидывая со лба пряди. — Боги, леди Флоренс, я не должен был… Юноша не договорил, да и не нужно было. Всё и так понятно. Ей говорили об этом и отец, и септа, говорили сотни раз, в сотнях разных формулировок, и каждый раз смысл был один: репутация женщины — это всё. Потеряешь её и всё, что ты строила, рухнет в одночасье. Мужчина может иметь с десяток женщин, и никто не назовёт его шлюхой. А женщине достаточно одного неверного шага, и её имя будет проклинать каждый дурак в таверне. Флоренс заметила, что Валарр не спешит приближаться к ней. Он стоял у двери, сжимая ручку, и смотрел куда-то в сторону, только не на неё. Девушка огляделась, стараясь взять себя в руки, успокоить дыхание, которое никак не хотело становиться ровным. И её зацепило то, чего не было у неё в покоях. Небольшой балкон с каменными перилами, на который можно было выйти, виднелся слева, и Флоренс подумала, что, наверное, Валарр часто стоит там по ночам, глядя на море. Она отвела взгляд обратно на его спину и плечи, обтянутые тонкой тканью рубашки. И если бы кто-то смотрел на Тирелл со стороны, то чётко увидел бы, как её глаза постепенно стекленеют, а дыхание становится глубже и глубже. Но ведь всё не так уж плохо, если подумать. Она здесь, в его покоях. Без свидетелей и лишних глаз, которые могли бы увидеть её выходящей или входящей. Может быть, это не провал, а удача? Может быть, судьба сама подталкивает её к тому, что нужно сделать, и если она сейчас отступит, то больше никогда не представится такого случая? Девушка растянула губы в почти незаметной, торжествующей улыбке, а затем спрятала её, сделав лицо снова испуганным и растерянным. Тирелл сделала первый шаг в сторону юноши, решая для себя: она сделает это. – Валарр… — она чуть сжала губы, когда заметила, как его спина напряглась, но он не повернулся и не сказал ничего. Никакой реакции. Что ж, ладно. Флоренс сделала ещё один шаг, и теперь её отделяло от него не больше вытянутой руки. — Я ничуть не злюсь на вас, — ещё один шаг. — Наоборот, только благодарна. Если бы не вы… Ещё шаг и девушка стоит по его левую руку, которой он всё ещё сжимал дверную ручку. — Моё легкомыслие сыграло бы против меня же, — продолжила Тирелл, и её дыхание коснулось его плеча. — Благодарю вас, — девушка подняла руку, и её тёплая ладонь, почти невесомо опустилась ему на плечо. — Валарр… — прошептала она, рискуя, но не договорив, потому что юноша резко ушёл от её прикосновения в сторону кровати. — Что ты делаешь? — спросил он, и Флоренс услышала, как он пытается говорить строго, но в том и дело, что лишь пытается. Тирелл медленно опустила руку, чувствуя, как тепло его плеча постепенно уходит. Но отступать было некуда, поэтому девушка сделала шаг по направлению к нему, и встала близко. — А чего тебе хотелось бы? Дыхание их было в унисон. Вдох, выдох, вдох, выдох. И она видела, как его кадык дёргается, когда тот сглатывает, и как на шее вздулась тонкая голубая жилка. Но Валарр лишь бросил на нее суровый взгляд, и Тирелл запретила себе хоть как-то реагировать на это. — Это так разговор с моим отцом повлиял на тебя? Что он сказал тебе? Флоренс чуть стушевалась, потому что не ожидала такой прямоты и резкости от него, а затем и вовсе отвела взгляд, уставившись куда-то в сторону, на огонь в камине. Но всё равно чувствовала, как Валарр продолжает наблюдать за ней, буравя её лицо взглядом. Правильно, продолжай. — Я не понимаю, на что вы намекаете, — сказала Тирелл, и голос её прозвучал обиженно, почти капризно. — Просто… твой отец сказал, что… Она сделала театральную паузу, которая должна была заставить его почувствовать, что она вот-вот разрыдается, что ей нужно его сочувствие и защита, а не упрёк. — Мой отец крайне плохо переживает потерю матери, — продолжила девушка, и её голос сорвался на середине слова. — Я ощущаю себя здесь ненужной. Я должна быть с моим отцом, там, в Хайгардене, но никак не здесь, где я чужая. Флоренс вновь перевела на него слезящийся взгляд. — Поэтому и пришла к тебе. Мне… попросту не к кому обратиться за поддержкой. Тирелл сделала незаметный шаг ближе, и Валарр, казалось, не обратил на это внимания, продолжая смотреть на неё своим нечитаемым взглядом. — Ведь ты — именно тот, кто подошёл ко мне тогда, — продолжила она, опуская тот факт, что Валарр сделал это по кивку отца. Но она не могла позволить себе показывать, что знает это. — В Хайгардене. Ты подошёл, завёл разговор, пригласил на балкон. Ты был единственным, кто не смотрел на меня с той жалостливой улыбкой, которая раздражает больше всего. Давай, Фло, не смей робеть. Не сейчас, когда ты зашла так далеко. Девушка сделала шаг вперёд, сделав вид, что запнулась о край ковра, который лежал у кровати. Её тело качнулось вперёд, прижавшись к его, и она почувствовала, как он вздрогнул, но обхватил её поперек спины, пока Флоренс положила руки ему на плечи. — Боги, прости меня… — Тирелл опустила голову, смотря на свои ноги, ожидая, что юноша оттолкнёт её. Но через, казалось бы, вечность, девушка ощутила его ладонь на своей. Тёплую, в отличии от её холодной, с длинными пальцами. — И ты был тем, кто находился рядом эти месяцы, — продолжила Флоренс, словно, не замечая его прикосновения, хотя трепет в груди стал более отчётливым. — Спасибо. Но, видимо, я слишком многое себе позволяю. Тирелл попыталась убрать свою руку с его плеча, но встретила сопротивление. Валарр сжал её ладонь чуть сильнее, удерживая на месте, не давая отстраниться. Девушка облизала губы, и, набравшись смелости, подняла на него взгляд. Она пододвинулась ещё ближе. Тело к телу. Грудь касалась его груди, и Флоренс на мгновение закрыла глаза, позволяя себе просто почувствовать. — Спасибо, Валарр, — их губы оказались в дюйме друг от друга. Девушка видела, как тот колеблется. Как его взгляд мечется, от её глаз к губам, от губ к глазам, от глаз куда-то в сторону, на что угодно, только бы не смотреть на то, что было прямо перед ним. Как он взвешивает всё — последствия, приличия, то, что будет после всего этого. И честно, так же сомневалась и Тирелл. Флоренс сомневалась, потому что была невинной в этом деле. Не в смысле незнания, мать рассказывала ей о том, что происходит между мужчиной и женщиной, без особого стеснения. Девушка знала, какие прикосновения ведут к чему, какие взгляды что означают, какие слова произносятся, когда мужчина и женщина заходят слишком далеко. Но всё это, только на словах, чего было недостаточно. Ей было только четырнадцать. Хоть она и говорила ранее септе, что это не такой уж маленький возраст, многие девушки в её возрасте уже давно замужем или понесли ребёнка. Но ей этого не хотелось. Совершенно. Тирелл было горько признавать, но ей представлялся первый поцелуй иначе. Да, сейчас она ощущала трепет, ощущала волнение, но достаточно ли было именно этих чувств? Однако возникшее лицо матери, а затем и отца перед ней, привело её хоть в какие-то чувства. Если девушка сейчас отступит, то все уроки и наставления матери были бы в пустую? Получается так. Надежда отца на то, что она сможет занять место правителя после него, рассыпятся в прах? Да. Ей нужна была поддержка. Попросту потому, что в их мире женщина у власти не обладает необходимыми качествами для управления, так думают все. Твёрдость, решительность, рациональность, способность к жёстким политическим решениям, это те качества, что отличают мужчин от женщин. Так говорят лорды на советах, так учат септоны в септах, так шепчутся слуги на кухнях. Женщинам не нужно знать, как собирать налоги или управлять армией. Но женщины могут всё это. Они могут быть твёрдыми, решительными и жёсткими. Она могла быть такой. Тогда почему сейчас сомневалась? Может быть, потому что Валарр не был типичным представителем мужчин в её понимании. Тем, о ком мать рассказывала, как о кусках мяса, которыми можно вертеть в разные стороны, нажимая на нужные рычаги. Флоренс была уверена, будь перед ней какой-нибудь развратный лорд с липкими пальцами и масляным взглядом, она бы уже лежала на кровати, полностью оголённая, поджимая губы от мерзости и пронизывающей боли, пока тот навалился на неё сверху, и считала бы про себя до ста, чтобы не разреветься. Но Валарр не спешил. Не набрасывался на неё, не срывал одежду, прижимая к постели. Он продолжал рассматривать её лицо и в его взгляде не было похоти, только растерянность, вопрос, который тот боялся задать вслух, думая, что получит отказ. И тогда девушка, откидывая последние сомнения и тот тихий голос внутри, который шептал ей остановиться, поддалась вперёд, сокращая жалкое расстояние между ними, неумело соприкасаясь своими губами с его. Юноша замер, и Тирелл тут же захотелось отстраниться, ощущая неловкость, но когда она сделала шаг назад, то Валарр последовал за ней, и вновь захватил её губы своими. Кажется, она целует его. Или это он целует её? Кожа его губ была мягкой, чуть сухой, и в этом прикосновении не было ничего от тех поцелуев, о которых поют менестрели, ни огня, ни страсти, ни трепета, от которого подкашиваются колени. Флоренс не знала, куда деть нос. Он упирался в его щеку, мешал и создавал неудобство, поэтому девушка чуть повернула голову, пытаясь найти положение, в котором не нужно было бы думать о том, как дышать. Губы скользнули, потеряли друг друга на секунду, и ей пришлось сделать маленький шажок назад, чтобы найти их снова. Тирелл старалась двигать губами по наитию, но сейчас это не казалось ни простым, ни естественным. Это было как танец, которого она не знала, но должна была исполнить идеально, потому что от этого зависело слишком многое. Девушка чувствовать неловкость. Потом тепло, которое разливалось по губам, спускалось ниже, на подбородок, на шею, на грудь, и заставляло сердце биться ещё быстрее. А затем, странное ощущение, будто она растворяется в этом поцелуе, теряет границы своего тела, перестаёт понимать, где она, а где он. Она чувствовала его дыхание на своей щеке, тёплое и прерывистое, и своё собственное дыхание, что сбивалось, не желая подчиняться. Чувствовала, как его рука, что держала её запястье, медленно скользит вниз, к локтю, к плечу, оставляя на коже огненный след. Чувствовала, как его пальцы касаются её затылка, гладят волосы, перебирают пряди, и от этого прикосновения у неё по спине пробегают мурашки, холодные и горячие одновременно. Флоренс не знала, правильно ли поступила. Не знала, что будет завтра, когда они снова встретятся за завтраком и осознают, что случилось этой ночью. Может быть, Валарр возненавидит её за эту слабость, как и себя. Может быть, он сочтёт её дешёвой и доступной. Может быть, расскажет отцу, что он опорочил девушку, и тогда все её планы рухнут. А может быть всё будет хорошо и Валарр ничего не скажет. Может быть, юноша подумает, что это была случайность, минутная слабость, которая больше никогда не повторится. И эта мысль была единственным, что она могла удержать в голове, чтобы не позволить себе погрузиться в накрывшие с головой чувства окончательно.