Смерть за тех, кто его проклял

Три дня в карцере превратили Минхо в тень. Без воды, в сырой темноте подвала, каждый вдох давался ему с трудом. Кожа на спине, избитая стеком с металлом, горела и пульсировала, прилипая к ледяному бетону. Но когда Чан пришел проверить его, Минхо не поднял головы. Он ждал. Дверь со скрипом открылась. Яркий свет фонаря ударил по воспаленным глазам. -Ну что, зверь? голос Чана эхом отразился от стен. -Твое время вышло. Либо ты признаешь власть Сынмина, либо эти двери закроются навсегда. Минхо медленно, преодолевая тошноту и слабость, опустился на четвереньки. Его пальцы царапали камень. Он начал ползти. Каждый сантиметр давался болью, но он двигался к выходу, волоча за собой тяжелый поводок, который так и не сняли. В Большом зале снова собрали всех. Сынмин сидел в кресле префекта, сжимая в руках свой журнал. Он выглядел бледным, на его шее всё еще виднелись желто-синие пятна от пальцев Минхо. Минхо вполз в зал. Его рубашка превратилась в лохмотья, пропитанные кровью и грязью. Он остановился у ног Сынмина. -Проси. коротко бросил Чан, стоя над ними. Минхо медленно поднял дрожащую руку и коснулся начищенного сапога Сынмина. Хёнджин отвернулся, не в силах это видеть, он знал, Минхо скорее умрет, чем сдастся. И в этот момент он заметил: пальцы Минхо, касаясь кожи обуви, сжались в бессильный, но яростный кулак. -Прости... господин префект... -голос Минхо был хриплым, едва слышным. -Моя гордыня... была ошибкой. Он наклонился и прижался лбом к носку сапога Сынмина. Сынмин вздрогнул. Он почувствовал, как Минхо на секунду сильнее сжал его лодыжку-это не было объятием раскаяния. Это было обещание. Обещание, что как только у него появятся силы, он перегрызет Сынмину горло. Чан подошел и наступил подошвой на затылок Минхо, вжимая его лицо в пол. -Я вижу твои глаза, Минхо. Ты думаешь, что обманул меня этим спектаклем? Ты признал власть телом, но твой дух всё еще воет от злости. Чан рывком поднял его за поводок, заставляя Минхо встать на колени, лицом к лицу с Сынмином. -Раз ты такой хороший актер, мы закрепим твой урок. Сынмин, возьми ремень. Десять ударов по ладоням. Пусть его руки, которыми он пытался тебя задушить, запомнят вкус твоего авторитета. Сынмин встал. Его руки дрожали, когда он брал ремень. Он видел ненависть в глазах Минхо, прикрытую маской покорности. Хлёст! Удар пришелся по раскрытым ладоням Минхо. Тот даже не вздрогнул. Он смотрел прямо в глаза Сынмина холодно, вызывающе, почти насмешливо. Хлёст! Хлёст! Сынмин бил всё сильнее, пытаясь выбить из него этот немой вызов, но Минхо только крепче сжимал губы в кровавой усмешке. -Достаточно. Чан прервал экзекуцию. -Уведите его. Он будет служить Сынмину днем и ночью. И если я увижу хоть одну искру этого взгляда снова... следующая порка будет публичной на глазах у всей компании. Когда тяжелая дубовая дверь спальни префекта закрылась, отрезая их от коридора и холодного взгляда Чана, воздух в комнате мгновенно наэлектризовался. Сынмин стоял у окна, сжимая в руках журнал взысканий. Минхо, босой, в лохмотьях, стоял у порога. Ошейник на его шее тускло поблескивал, а поводок змеился по полу. Сынмин чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Он видел, что Минхо не сломлен. Эти три дня в карцере не вытравили из него зверя, они лишь сделали его голодным и расчетливым. -Встань в угол. голос Сынмина дрогнул. -Ты не имеешь права садиться, пока я не разрешу. Минхо медленно поднял голову. В его глазах вспыхнул опасный, почти безумный огонек. Вместо того чтобы подчиниться, он сделал шаг вперед. Цепь поводка тихо звякнула. -Ты боишься, Сынмин-и? прохрипел Минхо. Его голос был похож на скрежет металла по камню. -Ты боишься, что твой золотой мальчик окажется слишком слабым, когда Директор не смотрит? Сынмин понял: либо он сейчас утвердит свою власть силой, либо Минхо закончит то, что начал в столовой. Он рванулся к тумбочке, где лежал тонкий стек с его утяжеленной рукоятью личное оружие самообороны. Минхо бросился на него, как тень. Несмотря на израненную спину, его движения были молниеносными. Он повалил Сынмина на кровать, придавливая его всем весом. -Считаешь себя господином? Минхо вцепился в воротник белоснежной рубашки Сынмина, сминая её. Но Сынмин не был легкой добычей. Он резко ударил Минхо локтем под дых, заставляя того согнуться от боли, и, перекатившись, нанес хлёсткий удар стеком прямо по лицу Минхо. Тонкий кончик рассек кожу на щеке, и по лицу бывшего префекта потекла струйка крови. -Я сказал... В УГОЛ! выкрикнул Сынмин, вскакивая на ноги. Его лицо было искажено яростью и паникой. Он начал наносить удары стеком один за другим по рукам, по плечам, по груди Минхо. -Ты думал, я буду милосердным?! Ты думал, я буду плакать над твоими ранами?! Минхо закрывался руками, принимая удары, но не отступал. Он рычал от боли, но в его взгляде читалось торжество: он заставил «чистого» Сынмина опуститься до его уровня, до первобытной жестокости. Сынмин остановился, только когда его рука окончательно онемела. Он тяжело дышал, глядя на Минхо, который теперь сидел на полу, тяжело дыша и вытирая кровь с лица. -Если ты еще раз... хоть раз посмотришь на меня так... я позову Чана. И он выпорет тебя прямо здесь, на моих глазах. Ты понял? Минхо поднял на него взгляд. На его лице, несмотря на свежий рубец от стека, играла жуткая, кровавая усмешка. -Ты уже такой же, как он, Сынмин. Твои руки в крови. Ты больше не «благородный наследник». Ты мой палач. И тебе это нравится. Признай это. Сынмин замахнулся, чтобы ударить снова, но его рука замерла в воздухе. Он посмотрел на свой стек, затем на избитого Минхо. В этот момент он осознал страшную вещь: Минхо прав. Это чувство власти, этот хруст кожи под ударом... оно начинало пьянить его. Тишина в приюте стала осязаемой, тяжелой, как могильная плита. Сынмин, облаченный в золото префекта, внезапно осознал, что он не правит он гниет в одиночестве. Его приказы исполнялись с пугающей точностью, но в ответ он получал лишь пустоту. Когда он входил в столовую, звон приборов стихал. Когда он пытался заговорить с Феликсом, тот смотрел сквозь него, словно Сынмин был призраком, выпивающим жизнь из этого дома. Пять дня бойкота превратили Сынмина в тень. Он сорвался вечером, когда увидел, как Чонин инстинктивно сжался, когда Сынмин просто поднял руку, чтобы поправить очки. В этот момент Сынмин увидел в глазах макнэ не просто страх, а омерзение. Он понял: он не префект. Он — цепной пес Чана, который начал кусать своих братьев. Возвращаясь каждый вечер в комнату, он молча смотрел на своё отражение в зеркале. Он видел прекрасного семнадцатилетнего юношу, одетого с иголочки. Тонкие очки и аккуратная прическа у незнакомых людей вызвали бы очарование и умиление. Однако Сынмин знал, какие ужасные вещи творил этот парень буквально два часа назад. Этими поступками, он убил себя, превратив в монстра. И оно каждый день с наслаждением рассекала кожу единственных близких ему людей, которые не раз помогали и поддерживали его. Сынмин понял, он должен уничтожить этого чудовище, пока не стало поздно. В два часа ночи Сынмин, босой, в тонкой шёлковой пижаме, вошел в общую спальню. Он не зажигал свет. В лунном свете, падавшем из высокого окна, он выглядел хрупким и надломленным. Все проснулись от звука его тяжелых, неровных шагов. Сынмин остановился в центре комнаты и медленно, с каким-то надрывом, рухнул на колени. Звук удара костей о твердый паркет отозвался эхом в сердцах каждого. -Простите меня... его голос сорвался, превратившись в хриплый всхлип. -Я... я заигрался в бога. Я думал, что спасаю вас, но я просто упивался тем, что вы меня боитесь. Я стал монстром. Я стал хуже Чана, потому что я ваш брат, и я предал эту связь. Сынмин рыдал долго, захлебываясь слезами, уткнувшись лбом в холодный пол. Он не просил прощения как одолжения, он вымаливал его, буквально распластавшись перед ними. -Я ненавижу эти руки, которыми я бил вас. он протянул ладони вперед. -Я ненавижу этот голос, которым я отдавал приказы. Пожалуйста... убейте во мне префекта. Верните мне Сынмина. Хёнджин медленно встал с кровати. В его руках был тяжелый ремень, который Сынмин сам оставил на тумбочке как символ своей власти. Хёнджин подошел к нему, глядя сверху вниз. -Ты хочешь очищения, Сынмин? голос Хёнджина был ледяным. -Одного раскаяния мало. Ты унизил Минхо больше всех. Ты заставил его ползать. Ты надел на него сталь. Хёнджин указал на дверь, ведущую в каморку «слуги», где на холодном полу спал Минхо. -Ползи к нему, Сынмин. На коленях. Через всю комнату. И если он позволит сними с него ошейник своими руками. А потом... потом я выбью из тебя остатки этой золотой пыли. Сынмин не колебался ни секунды. Он начал двигаться. Каждый шаг на коленях по жесткому дереву причинял боль, но он воспринимал её как благословение. Он дополз до Минхо, который замер у порога, глядя на этот акт самосокрушения. Сынмин дрожащими руками потянулся к шее Минхо. Его пальцы коснулись замка. -Прости... брат...прошептал Сынмин, глядя Минхо прямо в глаза. -Я не достоин даже твоего взгляда. С тихим щелчком ошейник разомкнулся. Сынмин бережно снял его и отбросил в сторону, как ядовитую змею. Хёнджин подошел сзади. Он не стал ждать. Первый удар ремня обрушился на спину Сынмина, рассекая тонкую ткань рубашки. Хлёст! Сынмин вскрикнул, его тело выгнулось, но он не закрылся руками. Он принимал каждый удар Хёнджина как молитву. -За Феликса! — Хлёст! -За Чонина! — Хлёст! -За то, что заставил нас ненавидеть друг друга! —Хлёст! Минхо стоял рядом, потирая шею, где только что была сталь. Он смотрел на избиваемого Сынмина, и в его глазах наконец-то растаял лед. Он подошел и положил руку на плечо Хёнджина, останавливая замах. -Достаточно. тихо сказал Минхо. -Он снова наш. Сынмин лежал на полу, израненный, слабый, но в его глазах впервые за долгое время светился покой. Он был избит, унижен, но он больше не был одинок.