Илиада

***

Укрытие сектора 12 оказалось совсем не таким, каким его представлял Чонгук. Он ожидал подземных бункеров с бетонными стенами и строгим военным порядком. Вместо этого они шли по коридору заброшенного завода — стёкла давно выбиты, а на их месте тускло светится плотный пластик, пропускающий ровно столько света, чтобы не споткнуться. Везде влажно, воздух тяжёлый от запаха ржавчины, старой проводки, мазута и чего-то ещё. Жизни. Людей. Коридоры бывшего химического производства петляли, как лабиринт. Кое-где стены были расписаны граффити — не яркими рисунками свободы, а скорее условными знаками: красный круг означал «тупик», зелёная стрела — «выход к воде», синий ромб — «жилой сектор». Чонгук насчитал четыре развилки, прежде чем они углубились достаточно, чтобы гул снаружи стих окончательно. Юнги шёл впереди, не оборачиваясь. Его плечи, которые Чонгук помнил прямыми до напряжения, сейчас казались расслабленными, словно он вернулся домой после долгой вахты. На нём была не форменная куртка, а старая чёрная парка с застёжкой-молнией на одну сторону, под ней клетчатая рубашка. Грубая, неопрятная, но своя. Чонгук смотрел на его спину и чувствовал, как внутри всё сжимается. Пять лет. Пять лет он думал об этом человеке как о предателе. Как о слабаке, который бросил всё ради подростка. В сводках Департамента по контролю за омегами Чонгук подписывал приказы на задержание таких, как Юнги — «альф-дезертиров, подлежащих ресоциализации». Его рукой были заверены семнадцать ордеров. Семнадцать семей были разбиты по его приказу. А теперь он шёл за ним, держа за руку свою истинную пару — Тэхёна, бледного, шатающегося после подавления блокаторов, — и понимал, что был идиотом. Последние двадцать минут он считал не шаги, а количество раз, когда Тэхён судорожно вдыхал, будто забывая, что теперь можно дышать полной грудью. Их узы, ещё свежие, пульсировали тревогой. — Сюда, — Юнги свернул в боковой проход, где воздух стал суше и теплее. Они оказались в комнате, которая, видимо, служила медицинским пунктом. Две койки с тонкими серыми матрасами, стол с разложенными хирургическими инструментами, не в стерильной упаковке, а просто на промасленной тряпице. Шкаф из нержавейки, дверца которого не закрывалась до конца, потому что изнутри торчали коробки с лекарствами. На стене — самодельный рентгеновский снимок чьей-то грудной клетки, приколотый кнопкой. Чисто, бедно, но функционально. И пахло здесь не больницей, а скорее полевой кухней — спиртом, перекисью, старыми бинтами. — Садись, — Юнги кивнул Тэхёну на койку, ближнюю к стене. — Врач придёт через минуту. Он ждал тебя. Тэхён опустился на край койки, и та жалобно скрипнула под его весом. Он был бледен — так бледны только после долгой болезни или внезапной потери крови. Под глазами залегли глубокие тени, напоминающие синяки. Губы потрескались. Красная и воспалённая метка на шее уже начала заживать, но всё ещё казалась свежей и пугающей. Тэхён то и дело дотрагивался до неё кончиками пальцев, словно проверяя, не пропало ли это странное, чужое, но такое нужное тепло. Чонгук устроился рядом, не выпуская его руки. Он ощущал, как пальцы Тэхёна слегка и нервно дрожат. А через узы — накатывающую волну тошнотворного облегчения, перемешанного с недоверием. Сокджин стоял у двери, молча наблюдая. Его лицо было напряжённым, но в глазах появилось что-то, чего Чонгук не видел раньше. Надежда. И вина. Сокджин, бывший главный фармацевт «Илиады», двадцать лет создавал блокаторы, калечившие омег, а теперь смотрел на своего сына — живого, спасённого, помеченного — и впервые за всё это время не ощущал себя предателем. — Сынок, — тихо сказал он. Тэхён поднял на него глаза, мутные от усталости. — Ты молодец. — Я просто перестал бояться, — ответил Тэхён. Голос его был слабым, как шёпот сквозь вату. Вошёл врач. Альфа лет пятидесяти, с усталым лицом, покрытым ранней сеткой морщин, и быстрыми, уверенными руками. На нём была старая клетчатая рубашка, закатанная по локоть, и брюки, которые когда-то были форменными — выцветшие, но узнаваемые: цвета Корпуса Медицинской Службы Илиады. Чонгук напрягся, узнав символ. — Расслабься, капитан, — бросил врач, не глядя на него. — Я сбежал три года назад. Усыпил коллегу снотворным, взял два чемодана антибиотиков и рентгеновский аппарат на колёсиках. Меня до сих пор ищут, но не очень усердно. Он подошёл к Тэхёну, склонился. Молча осмотрел его быстрым, цепким взглядом — проверил пульс на запястье и на шее, чуть ниже метки. Заглянул в глаза маленьким фонариком, который достал из кармана штанов. Коснулся метки кончиками пальцев, осторожно, будто проверяя готовое блюдо на соль. Жар от прикосновения был слабым, но Тэхён дёрнулся. Врач кивнул, удовлетворённый. — Блокаторы? — спросил он у Сокджина. — Двадцать шесть лет. Последний экстренный — два часа назад. 2400 единиц. Двойная доза. Врач присвистнул сквозь зубы. Низко, протяжно. — Организм выжжен. Как пустыня. Кора надпочечников — в стружку. — Он повернулся к Тэхёну, глядя прямо в зрачки. — Ты знаешь, что у тебя могло остановиться сердце? Ещё пять минут — и никакая метка бы не спасла. Твои вторичные железы просто засохли бы от передозировки. Но метка — вовремя. Как лейкопластырь на разорванную артерию. Искусственная стимуляция запустила регенерацию заново. Без неё вы бы не дошли. — Он повернулся к Чонгуку, прищурившись. — Ваша? Чонгук кивнул. Горло пересохло, хотя он не произнёс ни слова. — Временная? — спросил врач. — Или ставили наспех, по инструкции патрульного? Там в руководстве написано: «в экстренных случаях допускается временная метка для транспортировки омеги в стационар». Врач ждал, поджав губы. Словно проверял не столько медицинский факт, сколько человеческую порядочность. — Постоянная, — сказал Тэхён. Голос был слабым, почти не слышным, но твёрдым, как у человека, который впервые в жизни принимает решение без оглядки на чужие запреты. Врач посмотрел на них обоих. Потом на метку — уже по-другому, оценивая глубину укуса, форму краёв, скорость заживления. Потом снова на Чонгука. — Тогда вы теперь связаны. Навсегда. — Он достал из шкафа стерильный пакет, внутри которого лежал шприц и три ампулы. Руки его двигались быстро, почти механически, он набирал лекарство из каждой ампулы в один шприц, смешивая прозрачную, желтоватую и слегка розоватую жидкости. — Это витамины и стабилизатор. Комплекс В12, магний, преднизолон. Дня на два — снять отёк тканей и обмануть организм, чтобы он не впал в шок от резкого гормонального скачка. Потом будет ломка: слабость, потливость, может подняться температура. Это нормально. Железы отвыкли работать. — Он повернулся к Тэхёну. — Сон, тепло, еда. Много жидкости. Три дня полного покоя. Никакого стресса. Если начнёт колотить озноб — не укрывать в пять одеял, просто рядом с кем-то теплым. Ваша метка запустит терморегуляцию через пару дней. Он сделал укол Тэхёну в плечо — быстро, профессионально. Тот поморщился, но не издал ни звука, только сильнее сжал пальцы Чонгука, до хруста в суставах. — Всё, — врач убрал шприц в герметичный контейнер. — Завтра зайду. Результаты должны быть видны. Сейчас главное — не дать иммунитету атаковать чужой ДНК. Метка — это пересаженная ткань. Организм может взбунтоваться. Если заметите, что края стали серыми, опухоль не спадает, или запах изменился на кислый — зовите сразу. Не важно когда, даже в три утра. — Он взглянул на Чонгука. — У вас хороший нюх, метка ваша, вы первым заметите, если что-то пойдёт не так. А теперь вам обоим стоит отдохнуть, поспите. Он вышел, плотно закрыв за собой дверь. В коридоре послышались его быстрые шаги, уверенные, человека, у которого ещё человек десять на очереди. Сокджин посмотрел на Чонгука. В его взгляде читалась странная смесь вины, благодарности и древней, как мир, мужской солидарности. — Я проверю, как тут устроено, — сказал он. — Систему вентиляции, запасы. Побудь с ним. — Он помолчал у двери, добавил тише: — Мы выбрались. Теперь наша задача — остаться здесь. Он вышел. Снова щёлкнула пружина замка. Они остались вдвоём. Тэхён лежал на койке, прикрыв глаза. Свет от пластикового окна падал на его лицо косыми полосами, подчёркивая скулы, выступающие слишком остро, результат месяцев полуголодного пайка и постоянного стресса. Дыхание было ровным, но Чонгук чувствовал через узы, через каждый вздох, каждую пульсацию крови вен под кожей, как он устал. Как тело, измученное двадцатью шестью годами химического подавления и последними часами адреналиновой гонки, восстанавливается. Медленно, клетка за клеткой. — Ты как? — спросил Чонгук. Голос его звучал непривычно хрипло — он не замечал, пока не заговорил, как пересохло горло. — Живой, — Тэхён открыл глаза. Улыбнулся — слабо, одними уголками губ. — Я знаю, я уже говорил это. — Говори сколько хочешь. Я готов слушать. — И Чонгук понял, что говорит правду. Он готов слушать этот голос вечно — даже если тот будет повторять одно и то же. Тэхён повернул голову к нему. В его глазах, потемневших от усталости, отражался чужой бетонный потолок с трещинами и что-то ещё, что Чонгук не мог прочитать сразу. Благодарность? Любовь? Страх? Наверное, всё вместе. — Ты правда бросил всё? — спросил Тэхён. — Форму, звание, квартиру? Счёт в банке? Будущее? — Да. — Не жалеешь? — В голосе Тэхёна сквозило недоверие. Он всю жизнь слышал, что альфа без системы — ничто, пустое место, изгой. — Нет. — Даже сейчас? — Тэхён чуть приподнялся на локте, глядя ему в глаза. — Когда мы в неизвестном месте, с неизвестными людьми, среди которых бывшие солдаты из розыскных сводок, и за нами охота? Когда Департамент уже запустил протокол? Чонгук, они будут искать. Они всегда ищут. Чонгук наклонился, коснулся лбом его лба. Чувствовал тепло уже не обжигающее, как в машине, когда метка только горела первобытным огнём. Сейчас: спокойное, ровное, настоящее. И чужой пот на коже Тэхёна, солоноватый, и слабый запах моря, который больше не нужно было перебивать дешёвым дезодорантом из казённой столовой. — Я жалею только о том, что не сделал этого раньше, — сказал он, чувствуя, как каждое слово отдаётся где-то в груди тупой болью. — Пятнадцать лет я врал себе, что ты просто друг. Что я ничего не чувствую, кроме дружеского участия. Что система права, а такие, как Юнги, предатели, достойные «исправительного центра». Я докладывал на планерках, что омеги врут, когда говорят, что их насильно метят. Что у нас рай, а не тоталитарная машина. И я верил в это. По-настоящему верил. — Ты осуждал его. — Тэхён не спрашивал. Он знал. — Да. И теперь я понимаю, что он был сильнее меня. Он нашёл свою пару и выбрал его, когда у него было всё — имя, деньги, будущее в парламенте. А я ждал и молчал, сам не зная чего. Тэхён протянул руку, коснулся его щеки кончиками пальцев. Пальцы были холодными — как лёд, как у человека, чья система кровообращения ещё не пришла в норму. — Ты пришёл, — сказал он. — Ты пришёл, когда я почти умер. Когда блокаторы выжгли меня до состояния овоща, и я уже перестал различать границу между сном и явью. Ты прорвался сквозь три кордона патрулей, отключил сенсоры.Ты оставил метку, рискуя, что меня сочтут мёртвым, а тебя — предателем. Ты всё бросил, и этого вполне достаточно. — Недостаточно. — Значит, будешь делать больше. Тэхён улыбнулся впервые по-настоящему — кривовато, с невыплаканными слезами где-то глубоко внутри. — У нас теперь есть время. Чонгук посмотрел на него. На его лицо — которое знал пятнадцать лет: в детстве — пухлые щёки и вечный смех, в академии — первые тени усталости, на службе — маску спокойствия, под которой прятался страх. Но только сейчас он понял, что никогда не видел его таким. Спокойным. Свободным. Без этого вечного оглядывания назад, без напряжения в плечах. — У нас есть время, — повторил он, пробуя эти слова на вкус. Он поцеловал Тэхёна — легко, невесомо, касаясь губ, которые всё ещё пахли кровью и солью. Вкус был странным — горьковатым, чуть металлическим, но Чонгуку казалось, что слаще ничего не существовало во всей Илиаде. Тэхён закрыл глаза. Веки дрогнули, длинные тёмные ресницы на миг увлажнились. Чонгук ощущал, как он постепенно расслабляется, страх, что держал его двадцать шесть лет, наконец отпускает. Усталость берёт верх, накрывая сознание тяжёлой, но благословенной волной. — Спи, — сказал Чонгук. — Ты будешь здесь? — Голос Тэхёна был уже сонным, детским почти. — Когда я проснусь, обещаешь? — Я буду здесь. Всегда. Тэхён уснул почти сразу. Его дыхание стало ровным и глубоким, с лёгким свистом — сказывались годы подавленных панических атак. Чонгук сидел рядом, держа его за руку, и смотрел на незнакомый потолок, ощущая, как от него к спящему тянется тонкая, но прочная нить, связывающая два сердца, два запаха и две судьбы. Он был дома. Никогда не бывал здесь раньше. Никогда не видел этих стен, этих людей, этого запаха влажной ржавчины. Но — дом, это там, где Тэхён. Дверь открылась через час. Чонгук поднял голову. Пальцы Тэхёна в его руке дрогнули во сне, но он не проснулся — сон был глубоким, целебным. На пороге стоял Юнги. Они смотрели друг на друга. Пять лет. Пять лет разделяли их. Или, может быть, наоборот сближали, хотя ни один не знал об этом. Чонгук заметил, как за эти годы изменился друг: внешне Юнги почти не постарел, лишь у глаз прибавилось морщин, а вот внутренне — сильно. В осанке, в том, как он держал плечи: спокойно, без той постоянной готовности к удару. На груди у Юнги висел маленький кожаный мешочек на ремешке — что-то вроде оберега или детской погремушки. Чонгук заметил, как Юнги машинально коснулся его, входя в комнату. Жест успокоения. Домашний. — Не спит? — спросил Юнги, кивнув на Тэхёна. — Уснул. Врач сказал, три дня покоя. — Хороший врач. — Юнги усмехнулся краем рта. — Один из лучших, что у нас есть. Бывший начальник госпиталя в Центральном округе. Его подпись стояла под тысячами фальшивых диагнозов «психосоматическое расстройство» — на самом деле так он прятал омег с насильственными метками от Комиссии. Когда его накрыли, он просто встал и ушёл. Через чёрный ход. С рентгеном в руках. Крутой альфа. Юнги вошёл, плотно прикрыл за собой дверь и прислонился к стене, стоя напротив так, чтобы одновременно видеть Чонгука, Тэхёна и вход. Старая привычка. Он скрестил руки на груди. — Ты изменился. — Ты тоже. — Я не о внешности. — Юнги качнул головой. — Ты изменился внутри. Я вижу. Раньше, когда ты злился, твой запах становился резким — палёным, как проводка. Я его за версту чуял. Сейчас… — он принюхался, чуть склонив голову к плечу. — Сейчас ты пахнешь морем. Смесью йода и соли. Как он. — Юнги кивнул на спящего Тэхёна. — Твоя метка изменила твой запах. Ты теперь помечен так же сильно, как и он. Даже если никто не видит укуса на твоей шее. Чонгук не ответил. Он не знал об этом. Знал только, что внутри что-то переключилось, как будто нажали рычаг, и мир заиграл новыми красками. — Ты осуждал меня, — сказал Юнги. Не спросил — утвердил. — Да. — И теперь понял, что был неправ. — Снова не вопрос. Голос Юнги был ровным, без обвинения — только спокойная констатация факта. — Да. — Чонгук посмотрел ему в глаза. Прямо. С облегчением, которое приходит только после долгого, изнурительного признания собственной неправоты. Юнги усмехнулся без злости, скорее грустно. Как человек, который ждал этого разговора пять лет, и вот он наконец случился — не в зале суда, не в кабинете допросов, а в бывшей медсанчасти заброшенного завода. — Я знал, что ты поймёшь. — Юнги дёрнул плечом. — Рано или поздно. Просто надеялся, что это случится раньше. До того, как ты подписал бы ордер на задержание кого-то из моих людей. Чонгук вздрогнул. Он не знал, что Юнги знает об ордерах. — Я подписал семнадцать, — сказал он глухо. — Я знаю. — Юнги не отвёл взгляд. — Четырнадцать из них не были исполнены — люди успели уйти в подполье до того, как патрули до них добрались. Троих забрали. Их освободили через полгода, после того, как Сокджин переправил сюда выкуп — фальшивые документы и партию антибиотиков. Но осадок остался. У людей — осадок. И у меня. Повисла тишина. Тяжёлая, как бетонные плиты над их головами. Тэхён спал, не чувствуя напряжения. Его рука в руке Чонгука была тёплой — метка делала своё дело, запуская кровообращение. — Прости, — сказал Чонгук. Слова давались тяжело, каждое — как камень, который он вытаскивал из глубины горла. — Я был идиотом. Я думал, что ты слабак. Что ты бросил всё из-за… — он запнулся. — Из-за омеги? — Юнги закончил за него. С насмешкой, но беззлобной. — Из-за инстинктов? Из-за того, что не смог контролировать себя, как учат в академии: «Альфа — властелин своих желаний, омега — раб своих»? Ты поэтому меня осуждал? Думал, я повёлся на банальный зов крови? Чонгук кивнул. Стыд обжигал щёки. Юнги посмотрел на него долгим, цепким взглядом. В его глазах промелькнуло что-то — воспоминание? Боль? Потом он вздохнул, оттолкнулся от стены. — Пойдём. Я кое-что покажу. — Он открыл дверь, жестом приглашая следовать за собой. — Он проспит ещё часа три. Врач дал успокоительное. Не волнуйся, я оставлю дежурного у двери. Альфу с хорошим нюхом. Чонгук посмотрел на Тэхёна, спокойного и безмятежного, и нехотя отпустил его руку. Подоткнул тонкое одеяло, поправил подушку. Поцеловал в лоб, быстро, украдкой. — Вернусь, — шепнул он. Тэхён не ответил, только губы дрогнули в улыбке. Они вышли в коридор. Юнги вёл его через лабиринт бывших цехов, теперь перегороженных на комнаты фанерными щитами и старыми стеллажами. Чонгук считал про себя повороты: четвертый налево, второй направо, мимо ржавой лестницы, ведущей в никуда. Где-то слышались голоса приглушённые и безопасные. Смех. Плач ребёнка, которого тут же успокоили колыбельной. Где-то стучала посуда — готовили ужин. Жизнь. Та самая жизнь, которой в Илиаде не было. Там были выживание, функционирование, поддержание порядка. Здесь была жизнь — несовершенная, грязная, шумная, но настоящая. — Сколько вас здесь? — спросил Чонгук, когда они прошли мимо комнаты, где трое мужчин чинили генератор. Те подняли головы, проводили Чонгука настороженными взглядами — чужака, бывшего патрульного, — но Юнги кивнул им, и они успокоились. — Около трёхсот. — Юнги шёл не оборачиваясь, но Чонгук заметил, как напряглись его плечи — ровно на секунду, когда они проходили мимо незнакомцев. Доверие здесь было дорогим товаром. — Беглые омеги, альфы, которые их спасли, учёные, солдаты, которым надоело стрелять в безоружных. А также дети, которые родились уже здесь. Их около тридцати. Ни один не видел Илиады изнутри. Мы растем. Медленно, но растем. — И Департамент не трогает? — Пока нет. — Юнги свернул в очередной проход — здесь было темнее, пластик на окнах был старым, пожелтевшим. — Слишком сложная местность. Завод стоял на старых угольных шахтах, под землёй — сеть туннелей на двадцать километров. Слишком много мёртвых зон для сенсоров — радиация от старых пород глушит сигнал. Они теряют нас, как только мы уходим на третий уровень. Но они пытаются. Каждую неделю — стычки на границе. Небольшие отряды, прощупывают оборону. Мы теряем людей. Юнги остановился перед дверью в конце коридора. Не такой, как все — обитой старым одеялом, чтобы не пропускать свет и звук. На двери висела табличка, нарисованная от руки: «Минджи, не входить без спроса! Нарушителей буду кусать». Рядом — детский рисунок: что-то зубастое и зелёное. Юнги улыбнулся, увидев рисунок. Первая настоящая улыбка за весь вечер. — То, что я покажу, — сказал он, опуская руку на дверную ручку. — Ты должен понять. Не осудить. Не испугаться. — Я уже ничего не боюсь, — ответил Чонгук, и понял, что почти не врёт. — Боишься. — Юнги посмотрел на него через плечо. — Но это нормально. Я до сих пор боюсь. Боюсь, что однажды утром проснусь от сирены, и этот коридор заполнят люди в чёрном. Боюсь, что Минджи вырастет и захочет отомстить. Боюсь, что Чимин заболеет, а у нас не будет лекарств. Страх — это часть жизни. Важно не то, что ты боишься. Важно, что ты делаешь, несмотря на страх. Он толкнул дверь. Комната была маленькой, но светлой. Пластик на окнах — новый, почти прозрачный — пропускал достаточно света, чтобы не включать керосиновую лампу в углу. В углу кровать, застеленная пёстрым лоскутным одеялом (явно ручная работа, стежки неровные, но старательные). На стенах рисунки: горы, море, странные звери с большими глазами, солнце с улыбкой. Игрушечный деревянный меч валялся на полу рядом с резиновым мячиком. На кровати сидел омега с ребёнком на руках. Чонгук замер. Омега поднял голову. Молодой — кудрявые каштановые волосы, большие глаза с длинными ресницами, мягкая, чуть застенчивая улыбка. На вид — не больше двадцати двух. Но взгляд — старый, многое повидавший, уставший от боли и страха. Чонгук узнал его по старым фотографиям, которые видел в отчётах Департамента, по розыскной ориентировке, которую сам подписывал для распространения среди патрульных групп Западного сектора. Пак Чимин. Тот самый подросток, из-за которого Юнги ушёл пять лет назад, теперь был двадцати одного года. Он выглядел старше своего возраста — усталый, но спокойный. На руках он держал мальчишку лет четырёх с тёмными волосами, острым взглядом и улыбкой Юнги. Ребёнок крутил головой, рассматривая гостя без малейшего страха — лишь с любопытством. — Чимин, — сказал Юнги, подходя к кровати. Голос его изменился — стал мягче, глубже. — Это Чонгук. Я рассказывал о нём. Чимин кивнул. Не встал — ребёнок на руках не дал бы, — но улыбнулся той улыбкой, которая делает лицо красивым, даже когда ты не выспался уже третий год подряд. — Чонгук, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Юнги много о вас говорил. — Неужели? — Чонгук посмотрел на Юнги, приподняв бровь. — Не всё хорошее, — усмехнулся Юнги. Пожал плечами, скидывая парку на спинку стула. — Но я знал, что ты придёшь. Знал, что для Тэхёна ты сделаешь то же, что я — для Чимина. Рано или поздно. Чонгук не нашёлся, что ответить. Он стоял в дверях, чувствуя себя огромным, неуклюжим, чужим в этой маленькой тёплой комнате, пахнущей детским потом, сушёными травами и молоком. Он подошёл к Чимину, сел рядом. Мальчик на руках Чимина повернул голову, уставился на Чонгука большими, немигающими глазами. Потом протянул руку и ткнул его пальцем в щеку. — Это Минджи, — сказал Юнги, садясь на край кровати рядом с Чимином. — Наш сын. Альфа, между прочим. Представляешь — в четыре года уже определили вторичный пол. Без анализов, просто по поведению. Упрямый, своенравный, никого не слушается. Весь в меня. Минджи нахмурился, услышав своё имя, и важно кивнул, как бы подтверждая: да, я альфа, и что с того? — Дядя? — сказал мальчик, глядя на Чонгука. — Ты солдат? Чонгук не знал, что ответить. Он до сих пор был в форме — чёрной, звезда Илиады на рукаве. Он смотрел на эту звезду и чувствовал, как она жжёт его через ткань. — Был, — сказал он. Нашёл в себе силы улыбнуться мальчику. — Уже нет. — Понятно, — Минджи кивнул с видом человека, который всё понял и не собирается задавать лишних вопросов. — А почему ты пахнешь чужим омегой? Чонгук растерянно моргнул. — У Минджи хороший нюх, — поспешил объяснить Чимин, поглаживая сына по голове. — Лучше, чем у Юнги. И память на запахи — звериная. Он за три дня запомнил запахи всех, кто живёт на нашем этаже. А ты новый. И от тебя пахнет омегой. Чужим, незнакомым. — Это мой омега, — серьёзно сказал Чонгук, глядя на мальчика. — Он спит сейчас. Врач сказал, ему нужен покой. — Понятно, — Минджи снова кивнул. — Когда выспится, приходите вместе. Я покажу ему свои игрушки. У меня есть деревянный меч. И краски. И динозавр, которого мне папа смастерил из старых носков. Чонгук посмотрел на Юнги. Тот улыбался — тепло, по-настоящему, без налёта горечи. — Он принимает гостей по расписанию, — сказал Юнги. — Завтра в десять у него окно. До этого приём пищи, тренировка по фехтованию на картонных мечах и обязательный тихий час. — Я передам, — серьёзно ответил Чонгук. — Мы придём. Минджи остался доволен ответом. Он слез с колен Чимина, подошёл к Чонгуку и бесцеремонно залез к нему на руки, устроившись поудобнее. — Ты большой, — сообщил он. — И тёплый. Как печка. Чонгук растерянно обнял мальчика, чувствуя, как маленькое тёплое тело прижимается к нему без капли страха. Ребёнок, который не знает, что такое бояться взрослых. Который никогда не видел, как по коридорам ходят люди в чёрном. Который не знает, что альфы делятся на «свободных» и «лицензированных», а омеги — на «зарегистрированных» и «беглых». — Ты останешься ужинать? — спросил Минджи. — У нас каша с тыквой, папа умеет делать сладкую. — Я… — Чонгук поднял глаза на Юнги. — Оставайся, — сказал тот. — Твой омега проспит ещё пару часов. А Чимин готовит кашу, от которой мурашки по коже. Секретный ингредиент. — Корица, — прошептал Чимин, прикладывая палец к губам. — Контрабандой с базара раз в месяц. Никому не говори. Чонгук остался. Он сидел на маленькой кухне, пристроенной к комнате — бывшей котельной, где вместо котла теперь стояла старая плита, а на полках теснились банки с крупами и травами. Минджи сидел у него на коленях и командовал: «Дядя, дай мне вон ту ложку! Дядя, помешай! Дядя, смотри, я могу дуть на пар!» Юнги резал овощи — неумело, крупными кусками. Чимин, стоя у плиты, командовал процессом, время от времени оглядываясь на них с улыбкой. Чонгук смотрел на эту семью — Юнги, Чимин, Минджи — и ощущал, как внутри него что-то сдвигается. Трещит, ломается, меняется местами. То, что казалось ему предательством, оказалось просто жизнью. Самым обычным человеческим счастьем, которое система называла «нестабильностью» и помечала как угрозу порядку. Он видел, как Чимин улыбается — устало, но тепло. Как поправляет малышу воротник, когда тот пачкается кашей. Как автоматически заправляет волосы за ухо, даже если они и так не мешают. Как кладёт руку на плечо Юнги, проходя мимо — просто так, по привычке. — Хорошо выглядит, — тихо сказал Чонгук, когда Чимин вышел за водой. — Учитывая всё. Юнги проследил за его взглядом, усмехнулся. Усмешка вышла горькой, но в глазах что-то дрогнуло — свет, который не гаснет, даже когда вокруг темно. — Держится. Ради него. — Юнги кивнул на Минджи, который уже спал на руках у Чонгука, уронив голову на его плечо. — Когда мы сбежали, Чимин был в ужасном состоянии. Блокаторы жгли его изнутри, метка — моя метка, первая, которую я поставил в панике, не зная, что делаю, — плохо прижилась. Три месяца он не вставал. Я думал, он умрёт. Каждую ночь я проверял, дышит ли он. — Но он выжил, — тихо сказал Чонгук. — Он — боец. Чимин — слабый только снаружи. Внутри — сталь. Такая, из которой делают клинки для особых заданий. Чонгук кивнул. Посмотрел на Минджи — спокойного, доверчивого, пахнущего детством и безопасностью. — Ты помнишь, как я к тебе приходил? — спросил он. — Пьяный в хлам, на третьем курсе. Это было после того, как я в первый раз… как я задержал омегу. Восемнадцатилетнего паренька, который прятался на чердаке, потому что не хотел выходить замуж за альфу, выбранного Комиссией, или идти на размножение. Он плакал, когда я надевал на него браслеты. Я смотрел и не чувствовал ничего. А потом надрался до беспамятства и пришёл к тебе. Юнги усмехнулся. Помолчал. — Ты тогда сказал: «Юнги-хён, а ты вообще счастлив?» — А ты не ответил. — Потому что не знал. — Юнги поставил нож, посмотрел на Чонгука. В его взгляде не было обиды — только констатация факта. — Я не знал, счастлив ли я. Я делал то, что должен: учился, строил карьеру, готовился занять место отца в парламенте. Но внутри — пустота. Как будто я ем самую дорогую еду, а вкуса не чувствую. А потом появился Чимин. И всё встало на свои места. Чонгук кивнул. Посмотрел на спящего Минджи, потом на дверь, за которой, этажом выше, в медпункте, спал Тэхён. — А ты помнишь? — спросил Юнги, возвращаясь к резке овощей. — Как я вёл себя странно в последний месяц перед уходом? Чонгук кивнул. Ещё бы он не помнил. Юнги тогда пропадал ночами, срывался на ровном месте, мог вскочить посреди разговора и уйти, не попрощавшись. А потом вернуться через три дня — тихим, каким-то выжатым, но с капелькой того света в глазах, которого раньше не было. — Это из-за Чимина? — спросил Чонгук. — Отчасти. — Юнги отодвинул доску с нарезанными овощами к плите. — Я знал, что это неправильно. Что я — альфа из правящей семьи, а он — омега-прислуга. Что по законам Илиады я должен был обратиться в Комиссию, зарегистрировать его как потенциальную пару, пройти проверку, получить разрешение. А потом, если Комиссия одобрит, — официально сделать ребенка, а потом забрать его у него и отправить его рожать дальше. — Но ты… — начал Чонгук. — Я не стал ждать разрешения, — закончил Юнги. — Потому что понял: если я пойду официальным путём, Чимина заберут. «На перевоспитание». «На период адаптации». На самом деле — в центр, где из него выбьют душу и превратят в послушную куклу. Он замолчал. Чимин вернулся с ведрами воды — тяжёлым, оба гнулись под его весом. Поставил у плиты, выпрямился. — Сплетничаете? — спросил он, улыбнувшись. — Вспоминаем, — ответил Юнги. — Как я впервые тебя увидел. Чимин фыркнул. Плеснул воды в кастрюлю. — Я тогда мыл полы на кухне, — сказал он, обращаясь к Чонгуку. — А этот стоял в дверях и смотрел. Минуты три. Я уже испугался, думал, проверяющий из санитарной службы. Спросил: «Вам чего?» А он молчит. Стоит, как истукан, и глазами хлопает. Я потом у Юнги спросил: ты что, людей никогда не видел? А он говорит: видел, но таких красивых — нет. — Я такого не говорил! — возмутился Юнги. — Говорил-говорил, — Чимин махнул рукой. — Чонгук, он врать не умеет. Когда врёт, у него уши краснеют. Смотрите, уши — красные? Красные. Значит, правда. Чонгук рассмеялся. Впервые за этот вечер — громко, свободно. Смех разбудил Минджи, который возмущённо засопел, перевернулся на другой бок и снова уснул. — Тише вы, — шикнул Чимин, но сам улыбался. Они готовили ужин втроём — бывший капитан, бывший наследник и бывший бесправный омега. А вокруг, в переходах заброшенного завода, жили триста человек, которые предпочли свободу безопасности — и пока не пожалели об этом. Чонгук чувствовал себя… дома. Не так, как в Илиаде, где домом называлась казённая квартира с голыми стенами и мебелью из обязательного перечня. А так — будто вернулся в место, где его ждали. Где его запах вплетался в общую канву, становясь частью чего-то большего. — Понимаешь теперь, почему я не мог? — спросил Юнги, когда они сидели за маленьким столом, а Минджи уплетал кашу обеими щеками. Чонгук кивнул. — Понимаю. — Тогда, — Юнги посмотрел ему прямо в глаза. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как гиря. — Что будешь делать со своим? Чонгук не ответил. Но ответ у него был. — Со своим — всё, что потребуется, — сказал он. — Тэхён больше никогда не будет прятаться. Ни от кого. И никто не посмеет надеть на него браслеты, пока я жив. Юнги кивнул. Чимин улыбнулся. Минджи, не поднимая головы от тарелки, пробормотал с набитым ртом: — Приводи завтра своего омегу. Я покажу ему динозавра из носков. Он вернулся в медпункт через два часа. Уже стемнело — пластик на окнах стал почти чёрным, пропуская лишь смутные силуэты. В комнате горела керосиновая лампа — тускло, но уютно. Тэхён спал. Дыхание ровное, лицо спокойное — без той вечной маски напряжения, которую Чонгук привык видеть. Метка на шее изменила цвет — с ярко-красной на розоватую. Заживала правильно. Чонгук сел рядом, взял его за руку. Чувствовал, как узы пульсируют — тихо, мирно, как сердцебиение нерождённого ребёнка. Он думал о Юнги. О том, как осуждал его. О том, как был уверен, что никогда не пойдёт по его пути — слабака, который променял карьеру и имя на любовь к омеге без рода и племени. Теперь он шёл по тому же пути. И не жалел. Тишина медпункта была густой, почти осязаемой — слышно только дыхание Тэхёна, скрип старых труб где-то за стеной и далёкий, приглушённый шум жизни: смех, шаги, голоса. Чонгук вытащил из внутреннего кармана куртки маленький блокнот в кожаном переплёте — единственное, что он взял с собой из казённой квартиры, кроме формы. Там были записи за пятнадцать лет. Наблюдения. Сны. Стихи, которые он никогда никому не показывал. И признания, которые боялся произнести вслух. Он открыл на чистой странице. Достал карандаш — короткий, сточенный — и написал: «Сегодня я увидел Юнги. У него есть семья. Омега, которую он спас. Ребёнок, который смотрит на мир без страха. Я думал, что он предатель. Теперь я знаю: он был первым, кто понял правду. Я тоже её понял. Я люблю его. И ради этого стоит предать всё». Он закрыл блокнот. Спрятал обратно в карман. Посмотрел на Тэхёна. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. Впервые. Вслух. Не в блокноте, не в мыслях, не через узы, которые и так всё передавали. Просто так. Потому что слова тоже имеют вес. Тэхён не проснулся. Но его губы дрогнули в улыбке — той самой, которую Чонгук запомнил на всю жизнь. И через узы пришло тепло — ответ, обещание, любовь, которая не требует доказательств. Чонгук лёг рядом, на узкую койку. Обнял Тэхёна — осторожно, боясь потревожить метку, — чувствуя, как тот прижимается ближе во сне. Закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новый мир. Новая жизнь. Где не нужно прятать запах, где можно держать за руку того, кого любишь, где дети не знают слова «блокаторы», а слово «свобода» не является синонимом «предательства». Он был готов.