Илиада

***

Тэхён проснулся от света. Не от резкого белого, от которого болели глаза, прожекторы Илиады всегда били в окна с четырёх утра, а от мягкого, желтоватого, лампового. Сначала он не понял, где находится. Потолок был чужим, бетонный с трещинами, без привычных белых панелей и вентиляционных решёток. Воздух пах иначе: сыростью, старым деревом, чем-то сладковатым и ещё… свободой. Этого запаха он не знал, но узнал сразу. Он повернул голову. Рядом, на краю узкой койки, сидел, прислонившись к стене, Чонгук. Он спал, голова была опущена на грудь, руки скрещены на животе. Форменная куртка расстёгнута, воротник рубашки мятый. Под глазами синие круги, щёки впали. Но лицо было спокойным. Впервые Тэхён видел его таким без маски идеального капитана, без напряжения в челюсти. Тэхён смотрел на него и не верил. Они живы. Они выбрались. И теперь он лежит здесь, в безопасной тишине, среди незнакомых, но, кажется, добрых людей, и чувствует, как узы между ними пульсируют — ровно, спокойно, как второе сердцебиение. Осторожно приподнялся. Шея болела, там где вчера Чонгук поставил метку. Тэхён коснулся пальцами, нащупал корочку запёкшейся крови, припухлость. Это было реально. Настоящее. Не сон, не бред во время отмены блокаторов. Впервые за двадцать шесть лет его тело принадлежало ему и… Чонгуку. Чонгук пошевелился, открыл глаза. Сонными, мутными и сразу нашёл Тэхёна взглядом, будто и не спал вовсе, а просто ждал. — Ты проснулся, — сказал он хрипло. Голос сел — то ли со сна, то ли от нервов. — Ты не спал. — Тэхён видел, что Чонгук не ложился, на постели рядом с ним не было следа, одежда не мятая, волосы сухие. Он сидел здесь всю ночь. На стуле. Как сторожевой пёс. — Спал. Немного. Чонгук потёр лицо ладонями, зевнул, прикрыв рот кулаком. — Часа два, наверное. — Сколько времени? — Утро. Ты проспал почти сутки. — Чонгук кивнул на пластиковое окно, за которым серел рассвет. — Восемь утра. Юнги уже приходил, оставил завтрак. Каша с тыквой, — в его голосе появилась лёгкая усмешка. — С корицей, это секретный ингредиент. Тэхён огляделся. Маленькая комната, две койки — на второй, пустой, лежало запасное одеяло и подушка. Стол, заставленный склянками и бинтами. Шкаф из нержавейки, на котором стояла кружка с ложкой. За пластиковым окном серый свет и чей-то приглушённый разговор. — Где мы? — Сектор 12. Чонгук потянулся, хрустнув шеей. — Подпольное поселение. Юнги привёл нас сюда. Мы в бывшем медицинском пункте завода, этажом выше — жилые комнаты, кухня, мастерская. Внизу — склад и лаборатория. Твой отец уже там, кстати. С утра убежал, сказал — «не ждите, я работаю». Ты не помнишь? Тэхён посмотрел на него. Чонгук выглядел измотанным — синяки под глазами, впалые щёки, растрёпанные волосы. Но глаза были спокойными. Впервые за много лет. Без той вечной тревоги, без контроля, без необходимости считать каждое слово. — Смутно, что-то помню, укол и доктора… Ты говорил с ним? — спросил Тэхён спохватившись. — С Юнги? — Да. — Чонгук взял его за руку, сжал пальцы. Сильно, до лёгкой боли как будто проверял, что Тэхён настоящий, не исчезнет. — Я ужинал у него. Я видел Чимина и их сына Минджи. Ему четыре года, он альфа — упрямый, как… как Юнги, и пахнет мёдом. Никогда не думал, что дети могут пахнуть мёдом. — А должны пахнуть страхом, — тихо закончил Тэхён. — Как в Илиаде. — В Илиаде они пахнут страхом. И антисептиком. И казённым мылом. — Чонгук помолчал. — А здесь — мёдом. И корицей. И молоком. Я… я не знал, что так бывает. — И как? — Тэхён переплёл их пальцы. Чувствовал шершавую кожу Чонгука — следы от многолетних тренировок, от рукояти оружия. — Тяжело? — Нет. Страшно. — Чего? — Что кто-то придёт и отнимет это. Что я проснусь. Что это сон. — Чонгук поднял на него глаза. В них отражался тусклый свет лампы — и бездна, в которую Тэхён мог смотреть вечно. — Но мы не спали. Мы здесь. Живые. Вместе. И я хочу… я хочу привыкнуть к этому. К тому, что не нужно бояться. Тэхён провёл пальцами по его щеке. Чувствовал щетину, тепло, живой пульс под тонкой кожей. — Ты помирился с ним? — спросил он. — С Юнги? — Он простил меня. — Чонгук усмехнулся — криво, с самоиронией. — Сказал, что ждал, когда я пойму. Когда перестану быть идиотом. — А ты понял? — Понял. — Чонгук взял его руку, поднёс к губам, поцеловал кончики пальцев. Один за другим. Медленно. Как молитву. — Я был идиотом. Пятнадцать лет я видел тебя каждый день, чувствовал твой запах, твоё тепло, твою боль через стены — и ничего не делал. Боялся. Оправдывался. Думал, что система права, а чувства — ошибка. Идиот. — Я знаю. — Тэхён улыбнулся. Улыбка вышла слабой, усталой — но настоящей. — Но ты мой идиот. Идиот, который включил глушитель, который поставил метку, и бросил всё: форму, звание, будущее — чтобы спасти меня. Этого идиота я люблю. Другого мне не нужно. Чонгук притянул его к себе. Обнял крепко, до хруста в костях. Тэхён уткнулся носом ему в шею, вдохнул и почувствовал море. Свой запах, смешанный с запахом Чонгука — металла, пороха, чего-то ещё, что раньше называлось «капитан Чон», а теперь — «мой». Метка на его собственной шее отозвалась теплом, будто подтверждая: да, это правильно. Ты там, где должен быть. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Чонгук, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Странно, — признался Тэхён. Он поднял руку, посмотрел на свои пальцы — они перестали дрожать. Впервые за много лет. — Я не помню, когда в последний раз просыпался без страха. Без мысли о том, что сегодня меня могут забрать, проверить, допросить. Без вечного сжатия в груди от одного звука шагов в коридоре. — Здесь не заберут. — Я знаю. Тэхён опустил руку, посмотрел на пластиковое окно. За ним не было видно города — только серое небо и чьи-то тени. — Но тело ещё не привыкло. Оно ждёт подвоха. Оно не верит, что можно просто… жить. Он сел, опустив ноги на пол. Голова закружилась — он ухватился за плечо Чонгука, подождал, пока мир перестанет вращаться. Пол был холодным, бетонным, непривычным под босыми ступнями. Никаких тёплых полов с подогревом, никаких ковров. Просто бетон. Но — свой. — Медленно, — сказал Чонгук, поддерживая его за талию. — Врач сказал — три дня покоя. Минимум. Твои железы отвыкли работать. Им нужно время, чтобы запуститься заново. — Врач? — Тэхён поднял бровь. — Здесь есть врач? — Есть. — Чонгук помог ему сесть обратно на койку, поправил подушки за спиной. — Ты его не помнишь? Он бывший начальник госпиталя Илиады. Хан Джинхо, слышал? Тот, который подделывал диагнозы для беглых омег. Его искали три года. Он осмотрел тебя вчера. Сказал, что метка поставлена вовремя. Без неё ты бы не дошёл — твой организм был выжжен блокаторами. — Я помню, что-то подобное, но урывками, — тихо сказал Тэхён. — Я был на грани потери сознания, видел белый свет и думал — всё, конец. — Он взглянул на Чонгука. — Но потом ты меня поцеловал, и я понял — нет, ещё не всё. Чонгук сжал его руку. Молча. Слова были не нужны. — Она останется? — спросил Тэхён, касаясь метки на шее. — Метка? Да. — Чонгук накрыл его пальцы своей ладонью. Чувствовал, как бьётся пульс — ровнее, чем вчера. — Навсегда. Даже если захочешь убрать — не получится. У в Илиаде выжигают такие метки лазером, но это больно, и шрамы остаются на всю жизнь. А здесь даже лазера нет. Так что… — он усмехнулся. — Теперь ты мой. Навсегда. — Хорошо. Чонгук замер. Посмотрел на него — недоверчиво, будто ослышался. — Ты не против? — спросил он. — Что я сделал это без спроса? Что не спросил, хочешь ли ты быть помеченным? Я просто… — Ты спросил. — Тэхён перебил его. Голос был слабым, но твёрдым. — Я сказал «да». — Ты был в течке. Ты мог не понимать, что говоришь. — Чонгук смотрел на него и в его глазах Тэхён видел не только любовь, но и страх. Страх, что он ошибся. Что воспользовался моментом. Что Тэхён очнётся и возненавидит его. Тэхён взял его лицо в ладони. Чувствовал щетину, тепло, влажную дорожку от слезы — Чонгук плакал? Когда успел? — и сказал, глядя прямо в глаза: — Я понимал. В течке мой мозг не отключается — он становится острее. Я чувствую всё в десять раз сильнее. Запахи, звуки, эмоции. И я чувствовал тебя. Твой страх, твою любовь, твою решимость. И я сказал «да» не потому, что была течка. А потому что я ждал этого пятнадцать лет. Просто не думал, что дождусь. Думал, умру с блокаторами в крови, в казённой квартире, под присмотром камер, и никто не узнает, что я любил тебя всю свою никчёмную жизнь. Он поцеловал Чонгука. Легко, невесомо. Как целуют того, кого любят и больше не боятся потерять. Чонгук обнял его крепко, до боли, как будто боялся, что Тэхён растворится в воздухе. Тэхён чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, громко, как мотор сломавшегося дрона. Как узы между ними затягиваются, становятся крепче, пронизывая каждую клетку. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. — Я люблю тебя так сильно, что это разрывает меня изнутри. И это — единственное, в чём я уверен. — Я знаю, — ответил Тэхён. — Я всегда знал. Через час пришёл Сокджин. Он выглядел лучше, чем вчера — отдохнувший, собранный, в чистой рубашке и лабораторном халате. В руках — поднос: тарелка с чем-то, отдалённо напоминающим кашу, кружка травяного чая, кусок хлеба и маленькое блюдце с мёдом. — Ешь, — сказал он, ставя поднос на стол рядом с койкой. — Врач сказал, нужно восстанавливать силы. Каша с тыквой — Чимин готовил, говорит, полезно для иммунитета. Мёд — контрабандный, с рынка, так что ешь, не жалей. — Ты уже говорил с врачом? — Тэхён взял ложку. Рука дрожала, но он справился. — Я уже всё здесь осмотрел. — Сокджин сел напротив, на вторую койку. Пододвинул к себе кружку, отхлебнул чай. — Поселение держится на честном слове и остатках припасов. Немного круп, консервов, сушёного мяса. С водой проблем нет — под заводом старый артезианский колодец. А вот с лекарствами беда: антибиотики почти кончились, обезболивающее только растительное, а блокаторов нет вовсе. — Блокаторов? — переспросил Тэхён, поднимая бровь. — Никто их здесь не принимает, — пояснил Сокджин. — Омеги, которые сбежали, либо уже помечены, либо живут без подавления, скрывая запах народными средствами. Но это риск. Если Департамент пустит сюда дроны с сенсорами, они учуют всех. — Что ты предлагаешь? — спросил Чонгук. — В поселении есть небольшая лаборатория. — Сокджин поставил кружку, вытер губы тыльной стороной ладони. — Примитивная, но кое-что можно сделать. Микроскоп, центрифуга, старый автоклав. Я договорился, что буду там работать. Восстановлю запасы антибиотиков, синтезирую базовые обезболивающие. Может быть, даже сделаю блокаторы нового поколения — без побочных эффектов, для тех омег, которые не хотят метку и не готовы к открытой жизни. — Работать? — Тэхён отложил ложку. — Ты только вчера сбежал. Ты должен отдыхать, а не… — Чем быстрее я начну, — перебил его Сокджин, — тем быстрее смогу помочь. Здесь умирают люди, Тэхён. Не от пуль, а от банального сепсиса, потому что нет антибиотиков. От боли, потому что нечем обезболить. От истощения, потому что нет витаминов. Я двадцать лет варил эту химию в Илиаде, чтобы набить карманы фармкорпорациям. Теперь я буду варить её здесь. Для людей, которые мне не заплатят. Это… справедливость. Чонгук и Тэхён переглянулись. В глазах Тэхёна блеснули слёзы, он быстро смахнул их, делая вид, что это просто усталость. — Ты не отдыхаешь, — сказал Тэхён. — Я отдохнул двадцать лет. — Сокджин усмехнулся немного криво, с горечью. — Жил в роскоши, пока такие, как твой Чонгук, патрулировали улицы и ловили моих пациентов. Довольно. Теперь я в долгу. И я отдам этот долг, даже если придётся работать без сна. Он встал, поправил халат. Подошёл к Тэхёну, наклонился и Чонгук впервые увидел, как Сокджин обнимает сына. Не как начальник госпиталя — пациента. А как отец. Крепко, грубовато, по-мужски. — Ты молодец, — сказал он Тэхёну в макушку. Тэхён всхлипнул — коротко, сдавленно, но сдержался. Кивнул в плечо отца. — Я люблю тебя, отец. — Я знаю. — Сокджин отстранился, быстро вытер глаза. — Я тоже тебя люблю. Теперь ешь, пока каша не остыла. А я — работать. Не ждите меня к ужину. Он вышел быстрым шагом. Дверь за ним хлопнула. Чонгук смотрел на Тэхёна — бледного, с мокрыми ресницами, сжимающего ложку так, что побелели костяшки — и чувствовал, как узы поют. Во второй половине дня Тэхён впервые вышел на улицу. «Улица» была относительным понятием скорее внутренний двор завода, огромный, залитый бетоном, с торчащими из него ржавыми трубами и железобетонными балками. Но сверху было небо. Настоящее, серое, низкое, пахнущее дождём. И в этом небе не было дронов. Поселение оказалось больше, чем он думал. Цеха бывшего завода превратили в жилые блоки фанерные перегородки, старые двери, номера на табличках. Между ними тянулись узкие проходы, а кое-где в старых ваннах и ящиках росли огороды: зелень, помидоры и ещё что-то. На верёвках сушилось бельё — детские штанишки, взрослые рубашки, простыни с заплатками. Люди ходили без страха. Без опущенных голов, без вечного оглядывания через плечо. Они здоровались — просто так, потому что встретились в коридоре. Они улыбались — даже незнакомцы, даже те, кто выглядел уставшим и больным. Дети бегали по двору — пятёрка мальчишек лет от пяти до десяти, гоняли самодельный мяч из тряпок. Одна девочка помладше сидела на ступеньках и рисовала мелками на асфальте. Другая, с косичками, кормила дворового кота — тощего, серого, с ободранным ухом. Тэхён остановился, глядя на них. Рука сама собой нашла руку Чонгука — сжала, переплела пальцы. — Здесь есть дети, — сказал он удивлённо. — И они с родителями… — Да. — Чонгук стоял рядом, смотрел на ту же картину. — Около тридцати. Рождённые уже здесь, после побега. Никто из них не был в Илиаде. Никто не знает, что такое «блокаторы» и «Комиссия по распределению». — Они не знают Илиады. … — Это был не вопрос. Констатация. — Не знают. Тэхён покачал головой. В горле стоял ком — большой, колючий, невыплаканный. — Это хорошо, — сказал он. — Это очень хорошо. — Тэхён! Он обернулся. К ним быстрым шагом шёл невысокий омега, с мягкими чертами лица и улыбкой, которая делала его похожим на ребёнка. В руках он держал пакет с какими-то свёртками. Подошёл, остановился в шаге. — Как ты? — спросил парень, глядя на Тэхёна внимательными, чуть встревоженными глазами. — Я слышал, ты почти… Юнги сказал, что блокаторы сняли экстренно, и ты потерял сознание. Я волновался. Мы все волновались. Тэхён насторожился. Он не знал этого человека, не помнил его лица. Но что-то было в нём знакомое — в том, как он держал голову, как улыбался. — Извините, а вы… — начал Тэхён. — Чимин, — представился парень. Протянул руку — тёплую, сухую, с коротко стрижеными ногтями. — Мин Чимин. Мы не знакомы, но я много о тебе слышал. Юнги рассказывал про твоего альфу, — он кивнул на Чонгука, — и про то, как ты долго скрывался. Это… это тяжело. Я знаю. Тэхён машинально коснулся шеи, где под воротником свитера пряталась метка. Чимин заметил этот жест и понимающе кивнул. — Первые дни ничего, кроме этого, не чувствуешь, — сказал он. — Будто на шее занозу посадили. А потом привыкаешь. И начинаешь чувствовать не боль, а… тепло. Как будто кто-то рядом всегда. Даже когда он в другой комнате. Это… это хорошее чувство. Чонгук подал голос: — Это омега Юнги. Тот самый, из-за которого он сбежал пять лет назад. — В его голосе не было осуждения — только уважение. — Ты вчера его не видел, ты спал. Чимин усмехнулся — мягко, без обиды. Поднял левую руку и показал маленькое колечко на безымянном пальце. Простое, потёртое, явно старое — может, из дешёвого металла, а может, из драгоценного, но потускневшего от времени. — Муж, — тихо поправил он. — Не омега, а муж. Мы поженились через год после побега. Документы, конечно, липовые, но для нас они настоящие. Мы сами их писали. Сами подписывали. Чонгук виновато улыбнулся: — Извини. Привычка. — Ничего. — Чимин опустил руку. Посмотрел на Тэхёна, потом снова на Чонгука. — Ты его береги. Это не игрушки. Это — жизнь. И она хрупкая. Я видел, как умирают омеги, которым не хватило любви. Или которым любовь пришла слишком поздно. Не повтори их ошибку. — Знаю, — ответил Чонгук. Спокойно, твёрдо. Без оправданий. Чимин взял Тэхёна под руку, повёл по узкому проходу между зданиями. — Пойдём. Я покажу тебе, как мы здесь живём. — Он говорил мягко, но в голосе слышалась хозяйская нотка — Чимин явно был здесь не новичком. — Ты должен знать, что это теперь твой дом. По крайней мере, пока вы не решите, что делать дальше — остаться или идти куда-то ещё. Здесь ты в безопасности. Здесь тебя не найдут. Здесь ты можешь быть собой. Чимин водил его по поселению часа два. Показал общую кухню — большую комнату с двумя плитами и длинным столом, где готовили на всех. Показал маленькую школу — бывшую прорабскую, где учитель-омега занимался с детьми. Показал мастерскую, где чинили старые генераторы и паяли новые платы для самодельных глушителей сигнала. — У нас нет многого, — говорил Чимин, пока они шли по длинному коридору с голыми бетонными стенами. — Лекарств не хватает — Сокджин теперь будет это исправлять, спасибо ему огромное. Еда однообразная — каши, супы, иногда консервы. Оружие — старое, ещё со времён последней войны, патроны на вес золота. Но мы живы. И мы свободны. Это главное. — Как вы держитесь? — спросил Тэхён. — Как не боитесь? Чимин остановился. Повернулся к нему. В его глазах, тёмных и глубоких, отражалась усталость — но не сломленность. — Боимся, — сказал он. — Каждый день. Я просыпаюсь и первым делом слушаю, нет ли сирены. Я ложусь спать и проверяю, заперта ли дверь, и заряжен ли старый пистолет под подушкой. Я боюсь, что однажды придут люди в чёрном и заберут Минджи — потому что он альфа, и в Илиаде альф забирают. — Он перевёл дыхание. — Но когда есть ради кого бояться — это легче. Легче, чем бояться за себя одного. Когда ты знаешь, что кто-то ждёт тебя вечером, кто-то согреет постель, кто-то скажет: «Я люблю тебя, и мы справимся». — Он посмотрел на Тэхёна. — У тебя теперь есть ради кого. — Есть. — Тэхён обернулся — Чонгук стоял в двух шагах, разговаривал с каким-то мужчиной о глушителях, но взгляд его был прикован к Тэхёну. Всегда. Постоянно. Как узы — невидимая нить, которую теперь не разорвать. Чимин улыбнулся. — Пойдём, я познакомлю тебя с Минджи. Он будет требовать, чтобы ты поиграл с ним. У нас тут все взрослые играют с детьми, это закон. — Закон? — Тэхён поднял бровь. — Неписаный. — Чимин подмигнул. — Но строгий. Нарушителей Минджи кусает. У него уже три укуса за месяц — два санитара и один электрик. Тэхён рассмеялся — в первый раз за долгое время. Свободно, без оглядки, без постоянной мысли: «А не слишком ли громко? А не заметят ли? А не накажут ли?» И в этом смехе было что-то первобытное — возвращение к себе. Вечером они с Чонгуком сидели на крыше. Подняться туда было нелегко — ржавая пожарная лестница, несколько пролётов с шаткими ступенями, дыра в стене, которую кто-то пробил кувалдой. Но наверху открывался вид, который стоил всех усилий. В Илиаде не было звёзд. Город всегда освещался прожекторами — небо над ним было серым, пустым, как бетонная плита. Дети верили, что звёзды — это легенда, старая сказка, которую рассказывали в древности, когда люди ещё жили без купола. В школе учили: «Небо — это отражатель тепла. Звёзд не существует. Не верьте глупым байкам». Здесь, в секторе 12, не было прожекторов. Была только тьма — глубокая, почти осязаемая, и в этой тьме горели тысячи маленьких огней. Небо было тёмным, глубоким, усыпанным точками света. И Тэхён смотрел в него, не в силах оторваться. — Я никогда не видел столько звёзд, — сказал он. Голос у него дрожал — от холода? От волнения? Он сам не знал. — Я тоже, — Чонгук сидел рядом, их плечи касались. В темноте его профиль казался вырезанным из чёрной бумаги — чёткий, резкий, но родной. — В интернате нам говорили, что звёзд не существует. Что это старые легенды, мифы, которые люди придумали, чтобы оправдать свою тягу к неизведанному. Нам показывали спутниковые снимки — чёрное небо, ни одной точки. И мы верили. — А они есть. — Есть. — Чонгук поднял руку, показал на россыпь над головой. — Вон там, видишь? Три яркие точки в ряд — это, кажется, Пояс Ориона. Я читал в старых книгах. У нас в библиотеке академии была одна такая — её забыли уничтожить. Я вырезал страницы и прятал под матрасом. Чимин вчера сказал, что это всё правда. Что звёзды — это солнца, как наше. Просто очень далеко. — И там, наверное, есть жизнь, — тихо сказал Тэхён. — И там, наверное, нет Департамента по контролю за омегами. — Чонгук усмехнулся. — И людей в чёрном. И блокаторов. Они замолчали. Тэхён чувствовал, как узы между ними гудят — тихо, мирно, как второй пульс. Как сердце Чонгука бьётся в унисон с его — или наоборот, его сердце подстраивается под сердце Чонгука. — Ты жалеешь? — спросил он. — О чём? — О том, что бросил всё. Чонгук даже не повернул голову, продолжая смотреть в небо. — Форму, звание, квартиру с видом на центральную площадь. Счёт в банке, который копил десять лет. Будущее, о котором мечтал с детства. Чонгук повернулся к нему. В свете звёзд его лицо казалось моложе — исчезла жёсткость патрульного, исчезла маска идеального капитана. Остался просто мужчина, который смотрит на того, кого любит. — У меня нет будущего в Илиаде, — сказал он. Голос его был глухим, но уверенным. — Я понял это давно. Просто боялся признать. Каждое утро я надевал форму и думал: сегодня я сделаю это. Сегодня я откажусь. Я откажусь стрелять, откажусь преследовать, откажусь выполнять приказ. И каждый вечер я не мог спать, потому что видел их лица. Лица омег, которых я задерживал. Лица альф, которых я отправлял в исправительные центры. Лица детей, которых я отнимал у родителей. И я думал: вот ещё один день, и ты — предатель. Не их. Себя. — Я знаю, — тихо сказал Тэхён. — Я чувствовал это. Когда ты приходил ко мне ночью, и мы пили чай, и ты смотрел в стену, и молчал. Я чувствовал твою боль. Через стены, через камеры, через всё. — Ты всегда знал. Чонгук взял его за руку — крепко, до боли. — Ты был единственным, кто видел меня не капитаном. Не солдатом. Не палачом. Просто… человеком. Который ошибается. Который боится. Который хочет любить, но не знает как. Он замолчал. Вздохнул. Посмотрел на звёзды. — Я не жалею, — сказал он. — Я жалею только о том, что не сделал этого раньше. Четырнадцать лет назад, когда ты впервые улыбнулся мне. Или десять, когда ты чуть не попал в распределение. Или пять, когда Юнги сбежал, и я подумал: он смелый. А я — трус. — Я сам прятался, — возразил Тэхён. — Потому что я заставлял тебя. — Нет. Потому что я боялся, что если ты узнаешь — ты меня бросишь. Или хуже — попытаешься спасти и погибнешь. Я боялся не за себя. Я боялся за тебя. Ты был моей единственной опорой. Если бы ты рухнул — я бы не выжил. Чонгук прижал его к себе. Тэхён уткнулся лицом ему в плечо, чувствуя запах — кожа, порох, пот, и сквозь всё это — море. Свой запах, который наконец-то можно не прятать. — Я не брошу, — сказал Чонгук. — Никогда. Даже если Департамент найдёт нас, даже если нас будут судить, даже если расстреляют на месте — я не брошу. Я буду держать тебя за руку до последнего вздоха. А потом — за гранью. Если она есть. — Я знаю. — Тэхён поднял голову. В его глазах блестели звёзды — отражённые, настоящие. — Я знаю, Чонгук. Я всегда знал. Они сидели на крыше, глядя на звёзды, и Тэхён чувствовал, как страх, который жил в нём двадцать шесть лет, начинает отпускать. Медленно, по капле. Как песок из сломанных часов. Уступая место чему-то новому — тёплому, живому. Свободе. Ночью они лежали на узкой койке, прижавшись друг к другу. Тэхён не спал. Он слушал дыхание Чонгука — ровное, глубокое, чувствовал тепло его тела через тонкую ткань рубашки, пульсацию метки на своей шее — тупую, но уже не такую болезненную. — Ты не спишь, — сказал Чонгук. Не спросил — утвердил. Он всегда знал, когда Тэхён не спит. Даже до метки. Даже когда они спали в разных комнатах, Чонгук чувствовал его бессонницу. И вставал. Варил чай. Сидел рядом. Молча. — Не могу. Голос Тэхёна был хриплым. Он лежал на спине, глядя в потолок, на котором керосиновая лампа рисовала пляшущие тени. — Что-то случилось? — Нет. Тэхён помолчал. Потом сказал: — Просто… я боюсь, что это сон. Что я проснусь в своей комнате в Илиаде, и ничего этого не было. Ни побега, ни метки, ни тебя рядом. Ни звёзд. Ни свободы. И я снова буду принимать блокаторы по расписанию, и притворяться бетой, и бояться каждого шороха. Чонгук повернулся к нему. В темноте его глаза блестели — влажные, но не от слёз. От напряжения. — Это не сон. Он коснулся щеки Тэхёна — кончиками пальцев, едва ощутимо. — Откуда ты знаешь? Чонгук придвинулся ближе. Пальцы его скользнули по щеке Тэхёна, по скуле, по губе — осторожно, как по хрупкому стеклу. — Потому что во сне я не могу чувствовать твой запах. — Он вдохнул — глубоко, шумно, как человек, который пробует вино. — Море. Йод. Соль. Ветер. Я не знал, что ты пахнешь морем. Я думал, ты пахнешь дешёвым дезодорантом, который выдавали в академии. А ты пахнешь морем. Настоящим. Свободным. Во сне я бы не придумал такой запах. Мозг не настолько талантлив. Тэхён закрыл глаза. Море. Он пах морем. И этот запах больше не нужно было прятать. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Чонгук. — Впервые без блокаторов. Не физически — я вижу, что физически тебе лучше. А внутри? В душе? Как оно? Тэхён помолчал. Провёл рукой по своей груди — там, где под рёбрами пульсировало что-то новое, раньше задушенное химией. — Странно. — Он открыл глаза. — Как будто я всю жизнь дышал через маску, а теперь её сняли. Воздух стал другим. Раньше он был пресным, стерильным, как в операционной. А теперь — горьковатым, сладким, острым. Я чувствую запах Чимина — мёд и хвоя. Я чувствую запах Юнги — дым и кофе. Я чувствую запах твоей куртки — металл, порох и… я. Свой запах. Он везде. Я никогда не думал, что это будет так… невыносимо приятно. — Каким он стал? — Свободным. Тэхён улыбнулся. — Он стал свободным. Я не знаю, как объяснить. Раньше он был заперт в клетке — в таблетках, в уколах, в страхе. А теперь… он поёт. Он — это я. Настоящий я. Чонгук поцеловал его — медленно, не торопясь. Как будто у них было всё время мира. Губы были сухими, потрескавшимися — у обоих. Но Тэхёну казалось, что слаще ничего не существует. Узы между ними натянулись — и Тэхён впервые за много лет не захотел их разрывать. Он отвечал на поцелуй, чувствуя, как сердце Чонгука бьётся в унисон с его — быстрее, чем обычно, испуганно-радостно. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Тэхёна трясло — не от холода, от переизбытка чувств. — Завтра, — сказал Чонгук, утыкаясь носом ему в волосы. Дышал часто, сбивчиво. — Минджи ждёт нас. Сказал, что покажет свои игрушки. И динозавра из носков. — Я помню. Тэхён провёл пальцами по затылку Чонгука, чувствуя короткие волосы, тёплую кожу. — Я приду. — А послезавтра я поговорю с Юнги о патрулях. Чонгук отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. В его взгляде читалась решимость, которую Тэхён знал много лет. Но теперь в ней не было жестокости. Была защита. — Ты будешь патрулировать? — Да. — Чонгук кивнул. — Здесь нужно защищать. Границы — не простые, вечно стычки с мелкими отрядами Департамента. Здесь нужны люди, которые умеют стрелять, знают тактику, могут организовать оборону. Юнги сказал, что они несут потери из-за того, что патрули — добровольцы без подготовки. Я могу это исправить. — Ты будешь защищать, а не карать, — сказал Тэхён. Это был не вопрос. — Да. Чонгук снова кивнул. Твёрже. — Я буду защищать. Буду стоять на границе, чтобы такие, как мы, могли спать спокойно. Буду учить людей стрелять не по приказу, а по необходимости. Буду делать то, что должен был делать всегда. Но боялся. — Это другое. — Это всё. Тэхён улыбнулся. Широко, свободно, как не улыбался никогда — даже в детстве, когда ещё не знал, что такое блокаторы и Комиссия. Он прижался к Чонгуку, чувствуя, как сон наконец накрывает его — тёплый, тяжёлый, без сновидений. Самый лучший сон за двадцать шесть лет. — Я люблю тебя, — сказал он. Впервые. Не в мыслях. Не в надежде. Не через узы, которые и так всё знают. А здесь и сейчас. Вслух. Твёрдо. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Я всегда знал. Они уснули, обнявшись, на узкой койке в чужом городе, под звёздами, которые в Илиаде считались легендой. Тэхён не боялся проснуться. Он уже проснулся. В первый раз за двадцать шесть лет.