Илиада

***

Чонгук встал затемно. Это была старая привычка просыпаться за час до подъёма, проверять оружие, просматривать отчёты. Теперь оружия не было, отчётов тоже. Но тело помнило. Он сидел на краю кровати, смотрел на Тэхёна, который спал рядом, и чувствовал, как узы пульсируют ровно и спокойно. За месяц он привык к этому ощущению. К тому, что где-то внутри есть нить, которая связывает его с другим человеком. К тому, что этот человек теперь всегда рядом. Они жили вместе уже пару дней. Как ни странно, ни у кого из них не возникло вопроса, стоит ли это делать — просто собрали вещи и всё. Комната была небольшая: большая кровать, стол, два стула и небольшой шкаф. Этого хватало. На следующей день Тэхён с Чимином притащили откуда-то старый сервант. Юнги тогда строго отчитал Чимина — мол, нужно было подождать их и не таскать тяжести. Чонгук тогда впервые увидел, как Чимин зло сверкнул глазами, ничего не ответил, просто ушёл. А потом Чонгук узнал, что Юнги ночевал в лазарете. Чимин не пустил его в комнату. Правда, уже к обеду Юнги целовал Чимина, у всех на виду, и тот отвечал с такой любовью и нежностью, будто ничего и не было. С ними с Тэхёном всё было иначе. За это время они целовались несколько раз. Первый на вторую ночь, когда Тэхён проснулся от кошмара и Чонгук просто притянул его к себе. Второй через день, когда они остались одни и Чонгук сам не понял, как его губы оказались на губах Тэхёна. Они не шли дальше. Не потому, что не хотели, а потому что боялись — спугнуть друг друга, сделать что-то не так, разрушить то хрупкое, что только начинало складываться между ними. Узы были, но узы — это лишь тело, а тело может ошибаться, и оба это понимали. Им нужно было другое: время, тишина и право просто быть рядом, не требуя большего. Чонгук ложился с ним в одну кровать, чувствовал тепло его спины, слышал дыхание — и засыпал. Иногда хотелось прижаться сильнее, но он останавливал себя. — Всё успеется, — шептал он в темноту. И Тэхён, который ещё не спал, тихо выдыхал в ответ: — Успеется. Они верили в это. Пока верили. Чонгук осторожно выбрался из-под одеяла, стараясь не разбудить Тэхёна. Тот даже не пошевелился — спал глубоко, уткнувшись лицом в подушку. За месяц он начал спать спокойнее, без кошмаров. Почти без кошмаров. Чонгук натянул серую куртку, плотную, которую дали в поселении — и вышел. На улице уже были люди: омеги развешивали бельё, альфы чинили ограждения, дети бегали между зданиями. Кто-то таскал ящики с продуктами, кто-то сидел на крыльце с кружкой горячего чая, кутаясь в старые пледы. Жизнь в секторе 12 текла медленно, но упрямо без сенсоров, без патрулей, без постоянного чувства, что за тобой следят. Чонгук шёл по узкому проходу между бараками, вдыхая воздух, который пах иначе, чем в Илиаде. Сыростью, землёй, дымом от утренних костров. Жизнью. Настоящей, пусть и потрёпанной. Он нашёл Юнги на крыше одного из цехов. Тот сидел на краю, свесив ноги, и смотрел на восток — туда, где за пустырем и ржавыми остовом заброшенного завода виднелись далёкие огни Илиады. Серые, ровные, холодные. Такие знакомые и такие чужие теперь. Чонгук забрался наверх, сел рядом. Несколько секунд молчал, глядя туда же. — Скучаешь? — спросил он. Юнги не ответил сразу. Протянул руку, вытащил из кармана потрёпанную пачку Чонгук не понял сигареты это или что-то другое. Но закуривать не стал. Просто держал в пальцах. — По городу? — переспросил Юнги. — Нет. По людям — иногда. По тому, что могло быть, если бы всё сложилось иначе. Но не скучаю. Скучать — значит хотеть вернуться. А я не хочу. Чонгук кивнул. Ветер трепал волосы, гнал по пустырю пыль. — А ты? — спросил Юнги. Чонгук задумался. Посмотрел на свои руки — без перчаток, без браслета патрульного. — Не знаю, — сказал он честно. — Иногда кажется, что я просто… сплю. Что проснусь, а там снова форма, планшет, приказы. — Не проснёшься, — Юнги усмехнулся. — Добро пожаловать в реальность. Здесь скучнее, чем в Илиаде, и опаснее, но здесь хотя бы знаешь, за что дерёшься. Он наконец убрал пачку обратно, повернулся к Чонгуку. — Тэхён как? — Спит ещё. Лучше. Кошмары реже. — А вы? Чонгук понял, о чём он спрашивает. Не о кошмарах. — Нормально, — сказал он коротко. Юнги посмотрел на него с усмешкой. — Нормально — это когда вы уже перестали бояться дышать друг на друга? Чонгук не нашёлся, что ответить. — Всему своё время, — сказал Юнги уже мягче. — Не стоит слишком затягивать. Ждать идеального момента бессмысленно — его не будет никогда. Повисла пауза. Чонгук снова посмотрел на огни Илиады. — Ты рано сегодня, — сказал он, меняя тему. — Не спишь совсем? — Привычка, — Юнги пожал плечами. — Каждое утро я смотрю туда и думаю: когда они придут? Чонгук нахмурился. — Думаешь, придут? — Рано или поздно. Мы знаем, что они готовят операцию. Стягивают силы к границе. Но пока не решаются, слишком много мёртвых зон, слишком сложно контролировать. — Сколько у нас времени? — Месяц. Может, два. Может, завтра. — Юнги повернулся к нему. — Поэтому нам нужны люди, которые умеют воевать. — Ты хочешь, чтобы я патрулировал. — Я хочу, чтобы ты помогал защищать это место. Ты знаешь тактику Департамента. Ты знаешь, как они мыслят, как наступают, где у них слабые места. Это ценнее любого оружия. Чонгук молчал. Смотрел на свои руки — без перчаток, без браслета патрульного. — Я сделаю это, — сказал он. — Но не буду убивать. Юнги поднял бровь. — Даже если они придут сюда? — Даже тогда. Я не стреляю в людей. — Ты стрелял, когда вы бежали. — В дронов, и в воздух. Я ни разу не выстрелил в человека. Юнги смотрел на него долго. Потом усмехнулся. — Ты изменился. — Я стал собой. — Хорошо. — Юнги встал. — Тогда пойдём. Я покажу тебе, что у нас есть. Но сначала завтрак. Чонгук усмехнулся и поднялся следом. — Пошли. Чимин, наверное, уже блины сжёг. Они пошли между бараками, и Чонгук действительно почувствовал, что голоден.

***

Арсенал сектора 12 оказался жалким зрелищем. Несколько старых винтовок, десяток пистолетов, ящик патронов. Всё трофейное, добытое в стычках с патрулями или вынесенное беглыми солдатами. — Этим мы защищаем триста человек, — сказал Юнги. — И ещё сотню детей. — Маловато. — Знаю. Поэтому мы полагаемся не только на оружие. У нас есть преимущество — мы знаем местность. Каждый проход, каждую трубу, каждую крышу. Если они сунутся сюда, мы заставим их заплатить. Чонгук осматривал винтовку. Старая, но ухоженная. — Кто тренирует людей? — Я и ещё несколько бывших солдат. Но нам нужен кто-то, кто знает современную тактику. Кто служил в патруле недавно. — Я служил. — Знаю. Поэтому ты здесь. Чонгук положил винтовку на место. — Когда начинаем? — Завтра в шесть утра. На восточной окраине. Я соберу всех, кто может держать оружие. — Хорошо. Он вышел из арсенала. На улице уже было светло. Где-то смеялись дети, пахло хлебом — кто-то пёк. Чонгук остановился, закрыл глаза. Он учился жить без страха. Без формы. Без приказов. Это было сложнее, чем он думал.

***

Тэхён проснулся, когда Чонгука уже не было. Он потянулся, чувствуя, как тело привыкает к новому состоянию. Без блокаторов, без подавителей, без страха. За это время он научился не вздрагивать от каждого звука, не оглядываться, когда кто-то подходит сзади. Но привычка оставалась. Он встал, умылся холодной водой из ведра, натянул чистую рубашку. В зеркале, а точнее осколке стекла, приделанном к стене — он видел своё отражение. Бледное, худое, но живое. На шее — метка. Он больше не прятал её. Он вышел в коридор. Сокджин ждал у двери. — Ты сегодня работаешь? — спросил Тэхён. — Да, в лаборатории. Нужно разобрать образцы, которые я вынес. Там данные по «санациям». Если их обработать и передать в независимые сети… — Ты сможешь ударить по Департаменту. — Да. — Сокджин помолчал. — Я хотел спросить. Ты не поможешь? Мне нужны руки. — Конечно. Они пошли через поселение. Утро было спокойным все занимались своими делами, дети уже играли во дворе. Тэхён заметил, как кто-то смотрит на его шею, на метку, но взгляды были не осуждающими. Спокойными. Понимающими. Здесь никто не прятал истинных пар. Лаборатория была маленькая, тесная, но чистая. Столы, микроскопы, несколько старых анализаторов. Сокджин разложил образцы, которые вынес из Илиады, и уже работал, сверяя данные. — Ты не отдыхаешь, — сказал Тэхён, садясь рядом. — Отдыхать буду, когда Департамент падёт. — Ты думаешь, это возможно? Сокджин поднял голову. В его глазах был огонь, которого Тэхён не видел двадцать лет. — Возможно. Если эти данные попадут в нужные руки. Если люди увидят правду. Если перестанут бояться. Он подвинул к Тэхёну стопку бумаг. — Начни с этого. Расшифровка протоколов «санации» за последние пять лет. Нужно вычистить имена, даты, места. Тэхён взял бумаги. Руки дрожали — он знал, что увидит. Списки исчезнувших. Людей, которых он видел в архиве. Которых, возможно, знал. — Я сделаю, — сказал он.

***

В полдень пришёл Чимин. Он заглянул в лабораторию, улыбнулся, помахал рукой. — Не отвлекаю? — Нет, — Тэхён отложил бумаги. Глаза болели от мелкого текста, голова шла кругом от цифр. — Перерыв не помешает. — Пойдём, я тебя покормлю. Ты пропустил завтрак. Они вышли во двор. Чимин вёл его к общей кухне — бывшему складу, где теперь готовили на всех. В очереди стояли люди, кто-то смеялся, кто-то спорил о погоде. Тэхён смотрел на них и не мог привыкнуть. В Илиаде люди ели поодиночке, в своих комнатах, не глядя друг на друга. Здесь — все вместе. Как семья. — Тяжело? — спросил Чимин, заметив его взгляд. — Непривычно. Я не помню, когда в последний раз ел с кем-то. — Привыкнешь. Здесь всё по-другому. Они взяли еду: кашу, хлеб, чай и сели за длинный стол. Чимин ел быстро, с аппетитом. Тэхён смотрел на него и думал о том, что Чимину сейчас двадцать один. Когда он сбежал, ему было шестнадцать. Подросток, который бросил всё, что знал, ради любви. — Ты не жалеешь? — спросил Тэхён. Чимин поднял голову. — О чём? — Что сбежал. Что бросила Илиаду. Свою семью. Чимин положил ложку. Его лицо стало серьёзным. — У меня не было семьи. Папу забрали, отец… — он помолчал. — Отец был уборщиком в казармах. Он работал по восемнадцать часов, чтобы я мог учиться. Когда меня перенаправили убирать в доме Юнги, мы встретились впервые. Я его не знал совсем. — Прости, — сказал Тэхён. — Я не знал. — Откуда тебе знать? В Илиаде никто никого не знает. Мы все были номерами. Чимин посмотрел на него. В его глазах не было жалости к себе. Только спокойствие. — Я не жалею. Я жалею только о том, что не могу найти отца. Что не знаю, жив ли он. Но я люблю Юнги. Люблю Минджи. Я живу здесь, в свободе, и мой папа, если бы он был жив, хотел бы для меня именно этого. — Ты сильный, — сказал Тэхён. — Нет. Просто мне повезло. Юнги нашёл меня. Спас. — Чимин улыбнулся. — Как твой альфа спас тебя. — Он не мой альфа, — сказал Тэхён, но почувствовал, как краснеет. — Твой. И ты его. Метка — это навсегда. Тэхён коснулся шеи. Метка всё ещё болела, но это была приятная боль. Напоминание о том, что он больше не один. — Он патрулирует сегодня, — сказал Тэхён. — С Юнги. Проверяют границу. — Знаю. — Чимин посмотрел на восток. — Они вернутся, всегда возвращаются. Тэхён почувствовал через узы, что Чонгук жив. Что он где-то там, на границе, и думает о нём. — Да, — сказал он. — Вернется. Чимин помолчал, собираясь с мыслями. Потом спросил, глядя куда-то в сторону, чтобы не смущать: — А как у вас с близостью? Тэхён замер. Щёки мгновенно вспыхнули. — Мы… — начал он и замолчал. — Понятно, — Чимин мягко улыбнулся. — Смотри, я понимаю. В первую течку достаточно было и просто метки. Ты выжил, организм стабилизировался. Это главное. Он повернулся к Тэхёну, посмотрел серьёзно. — Но скоро будет следующая. И лучше сделать это сейчас, а не когда вы будете под феромонами. Поверь мне, — его голос стал тише, — первый раз под течкой — это не про нежность. Это про инстинкты. Ты хочешь, чтобы ваш первый раз был таким? Тэхён опустил глаза. Пальцы теребили край рубашки. — Я не знаю, как… начать, — признался он еле слышно. Чимин мягко коснулся его плеча. — Никто не знает. Просто будьте рядом. Поговорите. Не ждите идеального момента — его не будет. Но не тяните слишком долго. Вы оба этого хотите, просто боитесь друг друга спугнуть. Тэхён поднял глаза. — А ты с Юнги как… первый раз? Чимин усмехнулся, но в глазах была теплота. — В развалинах школы. Мы не планировали, ну я так точно, и знаешь, я ни о чём не жалею. Не потому, что всё прошло идеально. А потому что это был он. — Чимин взял его за руку. — Твой Чонгук тебя не бросит. Что бы ни случилось, и ты его не отпускай. Тэхён сжал его ладонь. — Спасибо. — На здоровье. — Чимин отпустил руку, встал. — Я пойду, проверю сына, что-то он слишком долго гуляет. Тэхён улыбнулся и поднялся следом.

***

Чонгук вернулся под вечер. Он был грязный, уставший, но довольный. Сапоги в серой пыли, штаны на коленях вытерты, на куртке свежие царапины, будто продирался сквозь кусты. Но в глазах — тот самый спокойный свет, который Тэхён замечал в последние дни. Тэхён встретил его у входа в их комнату. — Ну как? — спросил он, забирая у него из рук потрёпанную флягу. — Патрулировали восточную границу, — Чонгук стянул куртку, повесил на спинку стула. — Нашли следы. Кто-то проходил там вчера. Может, разведка, может, беглецы. — И что Юнги сказал? — Сказал, усилить наблюдение. Завтра пойдём снова. Чонгук опустился на табурет, расшнуровал ботинки. Стянул их, поставил у порога. Тэхён смотрел на его руки: сильные, уверенные, с въевшейся грязью под ногтями. Руки, которые ещё недавно держали оружие против своих. Теперь они защищали. — Ты устал? — спросил Тэхён. — Немного. — Чонгук потёр переносицу. — Но это хорошая усталость. — Садись, я принёс ужин. Они сели за маленький стол. Тэхён разлил чай по кружкам: тёмный, крепкий, почти чёрный. Поставил тарелки: каша с кусочками вяленого мяса, ломоть хлеба, солёные огурцы из общих запасов. Еда в секторе 12 была простой, но сытной. Чонгук ел молча, быстро, по-армейски. Тэхён не торопил. Он сам почти не притронулся к еде, ему было достаточно просто смотреть, как его альфа довольно ест, иногда поднимает глаза и на секунду задерживает взгляд на нём. Через узы Тэхён чувствовал его состояние. Не словами — ощущениями. Спокойствие, умиротворение. И где-то глубоко тёплую радость от того, что он вернулся и сидит сейчас напротив. — Ты чего не ешь? — спросил Чонгук, заметив его взгляд. — Смотрю на тебя. Чонгук чуть смутился — это Тэхён тоже почувствовал, лёгкое колебание, как дрожь по воде. — Насмотрелся? — спросил Чонгук, отодвигая пустую тарелку. — Нет. Ещё нет. Чонгук усмехнулся, встал, убрал посуду в таз с водой — замочить до утра. Потом вернулся к столу, сел рядом, взял Тэхёна за руку. Пальцы у него были шершавые, с заусенцами. — Чимин сегодня с тобой говорил? — спросил Чонгук. Тэхён напрягся. — Откуда ты… — Юнги сказал. Сказал, что Чимин тебя «просвещал». — Чонгук усмехнулся. — И что мне нужно быть смелее. Тэхён покраснел. Даже сквозь узы это было заметно — как поднялась температура, как участился пульс. — Я… — начал он и замолчал. — Тэхён. — Чонгук поднёс его руку к губам, поцеловал костяшки. — Я никуда не тороплюсь. Мы успеем. — А если не успеем? — тихо спросил Тэхён. Чонгук замолчал. Посмотрел на него серьёзно. — Не разлучат, они нас и мы все успеем. — Ты не знаешь этого. — Знаю. Потому что я не позволю. — Он отпустил его руку, провёл ладонью по его щеке. — Но если ты хочешь… если ты готов… Тэхён перебил его поцелуем. Неловким, торопливым, почти испуганным. Чонгук замер на секунду, а потом ответил мягко, осторожно, как будто боялся сломать. Они целовались долго. Губы Тэхёна пахли чаем, Чонгук ловил этот запах, смешивал с собственным, с дымом и ветром, и не мог остановиться. Он гладил его по спине, по затылку, по шее — везде, где мог дотянуться. Пальцы путались в волосах, задерживались на позвонках, обводили линию плеч. Тэхён дрожал, но не от холода. Дрожь шла изнутри — от напряжения, которое наконец отпускало. — Ты хочешь? — спросил Чонгук, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. Тэхён кивнул. Слова не шли. Губы припухли от поцелуев, дыхание сбилось. — Скажи. Я не угадаю. — Да, — выдохнул Тэхён. — Да, хочу. Чонгук поднялся, потянул его за собой. Скинул куртку на пол, она упала бесшумно, тёмным пятном на серых досках. Потом футболку потянул через голову, торопливо, запутавшись в рукавах. Расстегнул ремень, стянул брюки, неловко прыгая на одной ноге, чуть не упал. Остался в одних чёрных боксёрках, плотно облегающих бёдра. Тэхён смотрел на его плечи, широкие с чёткими мышцами, на ключицы, выступающие из-под кожи, на шрамы. Один — длинный, белый, на левом предплечье — Чонгук когда-то рассказывал, что порезался о колючую проволоку. Другой — круглый, похожий на ожог, на правом боку. Взгляд скользнул ниже — и замер. Сквозь тонкую ткань боксёрок прорисовался член. Тэхён видел его очертания — твёрдый, напряжённый, прижатый к животу. Видел, как Чонгук возбуждён, как тяжело дышит, как сдерживается, чтобы не наброситься. — Иди сюда, — сказал он тихо. Чонгук шагнул к нему. Тэхён потянулся, провёл пальцами по выступающим рёбрам, каждое можно было пересчитать. Чонгук перехватил его руку, поцеловал ладонь. Потом каждый палец отдельно, от подушечки до основания, медленно, с какой-то почти болезненной нежностью. Губы были сухими, чуть шершавыми, и это ощущение оставалось на коже даже после того, как Чонгук отпускал. — Раздевайся, — тихо сказал он. — Или я сам сниму. Тэхён справился сам. Дрожащими пальцами расстегнул пуговицы одну, вторую, третью. Рубашка соскользнула с плеч, повисла на локтях, потом упала на пол. Он сел на край кровати, стянул брюки — ткань зацепилась за пятку, пришлось дёрнуть сильнее. Остался в простых серых трусах, которые Чимин дал ему в первые дни. Чонгук смотрел жадно, внимательно, но без той животной спешки, которой Тэхён боялся. Он просто смотрел, как свет лампы — единственной, тусклой, с обгоревшим абажуром, ложится на его кожу золотистыми пятнами. Как поднимается и опускается грудь от частого дыхания. Как розовеют соски от холодного воздуха. Как сквозь тонкую ткань трусов проступают очертания его возбуждения. Тэхён заметил, куда смотрит Чонгук, и смутился. Опустил глаза, закусил губу. — Не смотри так, — прошептал он. — Не могу, — ответил Чонгук. — Ты красивый. Весь. Он шагнул ближе, провёл пальцами по краю трусов — от бедра до паха, не касаясь того, чего так хотел коснуться. Тэхён вздохнул — резко, с присвистом. — Сними их, — сказал Чонгук. — Или я сам. Тэхён справился сам. Странно было раздеваться перед кем-то — он никогда этого не делал. Но Чонгук смотрел так, будто ничего прекраснее в жизни не видел. И Тэхён поверил ему. Он подхватил Тэхёна под колени — одним движением, легко, хотя Тэхён знал, что Чонгук устал после патруля. Уложил на кровать. Накрыл собой — тяжело, горячо, надёжно. Тэхён обхватил его ногами за талию, вцепился в плечи — ногти оставили белые полумесяцы на смуглой коже. Чонгук целовал его шею — там, где билась жилка. Потом ключицы — нежно, кончиками губ. Потом грудь — медленно, обводя языком сосок, пока Тэхён не выгнулся и не закусил губу. Чонгук спустился ниже — по животу, оставляя за собой влажные следы. Тэхён изгибался под ним, чувствуя, как тело начинает отзываться — влажно, текуче. Это было странно и правильно одновременно — как будто организм ждал этого момента всю жизнь. Чонгук опустил руку ниже, провёл по внутренней стороне бедра. Кожа там была нежной, почти прозрачной, с голубоватыми прожилками вен. Тэхён вздрогнул. — Можно? — Да. Пожалуйста. Чонгук ввёл один палец. Медленно, почти спрашивая разрешения на каждом миллиметре. Тэхён выдохнул, расслабляясь — мышцы слушались не сразу, но он заставлял себя не напрягаться. Второй палец вошёл легче — тело принимало, раскрывалось, тянулось навстречу. Чонгук двигался осторожно, растягивая, давая привыкнуть к нему изнутри — к жару, к влажности, к тому, как стенки сжимаются вокруг пальцев. Их пальцы переплелись на подушке, Тэхён сжимал его руку так сильно, что побелели костяшки. Большой палец Чонгука гладил его по тыльной стороне ладони, успокаивающе, в такт дыханию. — Смотри на меня, — попросил Чонгук. Тэхён поднял глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от переполнения. От того, что это наконец происходит. От того, что Чонгук здесь, с ним, внутри него — пока только пальцами, но уже так близко, как никогда раньше. — Третий, — прошептал он. Чонгук добавил третий палец. Тэхён выгнулся, закусил губу — до солёного вкуса крови, — но не отстранился. Чонгук целовал его лицо — влажные щёки, дрожащие веки, уголки губ — и продолжал растягивать, медленно, терпеливо. Четвертый палец, вошел с трудом, но омеге уже было и их мало. Тэхён сам двигал бедрами, стараясь насладится. Чонгук веером раздвигая пальцы внутри и Тэхён слышал, как влажно звучат движения — и это было интимнее любых слов. — Хватит, — сказал он наконец. — Я готов. Чонгук убрал пальцы медленно, чтобы не причинить боли. Тэхён почувствовал пустоту, странную и непривычную, и сразу захотел заполнить её. Альфа лёг на спину и потянулся к своим боксёркам, стянул их одним движением, нетерпеливо. Член выскочил наружу — твёрдый, напряжённый, с капелькой смазки на самой вершине. Тэхён опустил взгляд и замер. — Не бойся, — тихо сказал Чонгук. — Я не боюсь, — Тэхён сглотнул. — Я просто… Он не договорил. Чонгук взял его за бёдра, приподнял, усадил на себя, так, что член Чонгука оказался между его половинок, прижатый к влажной, горячей коже. Тэхён почувствовал его — твёрдый, пульсирующий, живой. И смутился так, как не смущался до этого. Всё лицо залилось краской, дыхание сбилось, руки задрожали. — Так я вижу твоё лицо, — объяснил Чонгук, убирая прядь за ухо. — И ты можешь управлять глубиной. Это просто я. Твой альфа. Ничего страшного. — Знаю, — выдохнул Тэхён. — Знаю. Он опустился ниже, сам, чуть-чуть, просто чтобы почувствовать ещё больше. Член Чонгука скользнул по его промежности, и Тэхён закусил губу, чтобы не застонать. — Можно? — спросил Чонгук. — Давно, — прошептал Тэхён. Чонгук приподнял бёдра, направил член к входу. Тэхён чувствовал, как головка упирается, как тело само тянется навстречу, как внутри всё сжимается в ожидании. — Смотри на меня, — попросил Чонгук. Тэхён поднял глаза. И опустился медленно, сам, чувствуя каждый сантиметр. Головка вошла легко — тело уже было готово. Дальше — туже, но Чонгук держал его за бёдра, гладил большими пальцами кожу у тазовых косточек, и Тэхён выдохнул, расслабился, и принял его до конца. Они оба замерли. Чонгук внутри него: горячий, тугой, живой. Пульсировал в такт сердцу. Тэхён чувствовал, как стенки сжимаются вокруг него непроизвольно и ритмично. Его собственный член был твёрдым, прижатым к животу Чонгука, и от каждого движения скользил по его коже, оставляя влажный след. Тэхён упёрся ладонями в грудь Чонгука — чувствовал, как сердце бьётся часто-часто под его пальцами. Чонгук накрыл его руки своими, переплёл пальцы. — Всё? — спросил Чонгук. — Всё, — выдохнул Тэхён. — Двигайся. Чонгук начал двигаться снизу вверх, плавно и глубоко. Тэхён опускался ему навстречу, закрыв глаза, чувствуя, как тело раскрывается ещё сильнее, как внутри всё сжимается и пульсирует. Его член тёрся о живот Чонгука, и от этого каждый толчок отдавался сразу в двух местах внутри, и снаружи. Тэхён вцепился в пальцы Чонгука — их руки были мокрыми от пота, скользкими, но сцепка была мёртвой. Чонгук не отпускал. Тэхён кончил первым — с тихим, протяжным стоном, выгнувшись и запрокинув голову. Член дёрнулся, выпуская тёплую, густую жидкость на живот Чонгука в несколько толчков, один за другим. Внутри Тэхёна всё сжалось раз, другой, третий, сжимая Чонгука изнутри. Тот не выдержал — перехватил его за талию, приподнял и вошёл ещё раз, глубже, сильнее, и замер, кончая внутри, уткнувшись лицом ему в грудь. Тэхён упал на него, обессиленный. Чонгук обнял, прижал к себе, не выпуская. Между их животами было тепло и липко от спермы Тэхёна, но никому из них не хотелось двигаться. Чонгук гладил большим пальцем его ладонь — медленно, успокаивающе. — Ты как? — спросил Чонгук в макушку. Голос был хриплым, сбитым. — Хорошо, — Тэхён едва шевелил губами. — Очень хорошо. — Не больно? — Немного. Но это… приятно. Не останавливайся. Чонгук усмехнулся, поцеловал его в висок — сухими губами, в солоноватую от пота кожу. — Не собирался. Тэхён чувствовал, как узы успокаиваются — становятся ровными, тёплыми, как тлеющие угли. Как запах Чонгука смешивается с его собственным — море и дым, дым и море, и уже невозможно понять, где чей. Пальцы их рук так и остались сцепленными — на подушке, на груди, на бедре, везде, где могли дотянуться. Чонгук медленно гладил его пальцы — каждый в отдельности, от основания до кончика, потом обратно. Тэхён отвечал тем же — водил большим пальцем по костяшкам Чонгука, по шрамам на тыльной стороне ладони, по тонкой коже между пальцами. — Теперь я твой альфа, — сказал Чонгук в затылок. — Был им всегда, — ответил Тэхён. — Просто я не знал. Чонгук обнял крепче. Носом уткнулся в метку, вдохнул глубоко, как будто хотел запомнить этот запах навсегда. Тэхён чувствовал его дыхание на своей шее — тёплое, ровное. Они лежали в темноте. Лампу задуло сквозняком ещё полчаса назад, и теперь в комнату заглядывал только лунный свет — бледный, серебристый, сквозь занавеску из старой простыни. Где-то за стеной скрипнула кровать — соседи спали неспокойно. Где-то далеко лаяла собака, потом замолкала, потом снова начинала. Но здесь, в их маленькой комнате, была только тишина. Только их дыхание, их пальцы, их узы, которые пели внутри — тихо, спокойно, на одной ноте. Чонгук поцеловал его в плечо просто так, без повода. Тэхён улыбнулся в темноту. Он закрыл глаза. Чувствовал, как медленно и ровно бьётся сердце Чонгука у его спины. Как узы пульсируют в такт — спокойно, надёжно, как будто говорят: «Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду». Тэхён заснул под этот ритм. И впервые за долгое время — без кошмаров. На следующее утро Чонгук снова ушёл на границу. Тэхён провожал его у входа, глядя, как он надевает куртку, проверяет оружие, которое теперь не убивает, а защищает. — Будь осторожен, — сказал Тэхён. — Всегда.