Точка жизни

      Он не умер. Когда Чанбин пришел в себя, первое, что он понял — он жив. Второе — ему следовало бы умереть. Боль была повсюду. Не такая, которая бывает от травм. Физически его тело было цело. Это была боль на грани сознания, будто кто-то тянул нити прямо из его мозга, выдергивая их одну за другой. Его тошнило, перед глазами плыли пятна, а серебряная нить на запястье стала багрово-красной, воспаленной, как свежий ожог. Он лежал на полу своей комнаты и не мог пошевелиться. За стеной Хёнджин что-то ронял. Джисон и Феликс болтали в гостиной. Обычное утро. Третье утро, которое он проживал заново. «Хватит», — сказал внутренний голос. — «Ты убьешь себя». Но Чанбин знал, что не остановится. Он просто не мог. Парень поднялся на четвереньки, потом на ноги. В зеркале ванной на него смотрел мертвец. Серое лицо, запавшие глаза, губы в трещинах. Никто не поверит, что он просто не выспался. Ему нужно было спрятаться, прийти в себя, найти другой способ. Он вышел в коридор и, к своему облегчению, никого не встретил. Сынмина нигде не было видно. Он пробрался на кухню, выпил стакан воды, пытаясь унять дрожь в руках, и начал думать. Три петли. Три попытки. В первой он ничего не изменил, катастрофа произошла на съемках. Во второй он изменил маршрут, но катастрофа все равно случилась, только позже и на другой дороге. В третьей... в третьей он попытался контролировать каждый шаг, и все равно автобус попал в аварию. Судьба? Или что-то более конкретное? Что, если катастрофа неизбежна не потому, что так предначертано, а потому, что он, Чанбин, своими действиями создает условия для нее? Мысль была пугающей. Что, если, пытаясь спасти их, он только приближает смерть? — Чанбин? Он вздрогнул и обернулся. В дверях кухни стоял он. Сынмин. Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять: что тот знает. Не всё, не осознанно, но знает. — Ты опять не спал, — сказал Сынмин, и в его голосе не было вопроса. — Ты вообще когда-нибудь спишь? — Сынмин... — Я видел сон, — перебил его тот, и голос его звучал странно ровно. — Автобус. Обрыв. Ты кричишь. Я кричу. А потом всё начинается сначала. Чанбин молчал. Он не знал, что сказать. — И это не первый раз, — продолжил он. — Я чувствую это. Чувствую, что этот разговор у нас уже был. Не один раз. — Сынмин, послушай... — Нет, это ты послушай, — парень сделал шаг вперед, и Чанбин увидел, что его руки дрожат. — Я не знаю, что происходит. Я не знаю, как это работает. Но я знаю, что это связано с тобой. И я знаю, что каждый раз, когда это происходит, мне становится хуже. — Что значит «хуже»? — спросил Чанбин, чувствуя, как леденеет внутри. — Головные боли, — парень прикоснулся к виску. — Провалы в памяти. Я иногда не помню, что делал час назад. А иногда помню то, чего не было. Я просыпаюсь и не понимаю, какой сегодня день. Чанбин закрыл глаза. Это было хуже, чем он думал. Он знал, что откаты оставляют следы, но не предполагал, что последствия могут быть такими серьезными. И это только третья петля. Что будет, если он продолжит? — Бин, — голос Сынмина стал мягче. — Что бы ты ни делал... зачем бы ты ни делал... может, хватит? — Я не могу, — прошептал парень. — Вы погибнете. — Мы погибнем? — Сынмин нахмурился. — В автокатастрофе? Он кивнул. — Я уже дважды пытался это предотвратить. Менял маршруты, просил водителей быть осторожнее... Это не работает. Что бы я ни делал, авария происходит. Сынмин молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Потом сказал: — А что, если ты не должен ее предотвращать? — Что? — Что, если авария — это не то, от чего нужно бежать? Может, есть причина, по которой это должно случиться? Или... может, ты не можешь ее предотвратить, потому что она уже произошла? Чанбин смотрел на Сынмина, не понимая. — Я не знаю, как это объяснить, — парень потер лицо руками. — Но когда я вижу эти сны... мне кажется, что я умираю. И мне кажется, что это правильно. Не то чтобы я хочу умирать, но... есть в этом что-то завершенное. Что-то, что не нужно менять. — Ты говоришь, что я должен позволить вам умереть? — голос Чанбина сорвался на крик. — Я говорю, что, возможно, ты не должен брать на себя ответственность за то, что не можешь контролировать, — Сынмин ответил спокойно, но в его глазах была боль. — Я чувствую, что ты делаешь что-то, что вредит тебе. И мне. И всем нам. Каждый раз, когда ты это делаешь, я теряю что-то. Часть памяти. Часть себя. — Но вы будете живы... — А если я не буду собой? — парень посмотрел на него в упор. — Если я буду пустой оболочкой, которая помнит что-то, чего не было, и не помнит того, что было? Это будет жизнь? Чанбин не знал, что ответить. Они стояли на кухне, глядя друг на друга, между ними было расстояние всего в несколько шагов, но Чанбину казалось, что их разделяет пропасть. — Я попробую еще раз, — сказал он наконец. — Но по-другому. Я не буду менять маршруты. Я просто... просто не дам вам сесть в автобус. Сынмин покачал головой. — Чанбин... — Я найду способ, — Он чувствовал, как в груди поднимается отчаяние. — Я не могу сдаться. Не после того, как видел вас... как видел всех вас... Он не смог закончить. Образы из первой петли — неподвижные тела, разбитое стекло, тишина там, где должна быть жизнь — встали перед глазами. Сынмин подошел к нему и положил руку на плечо. — Хорошо, — сказал он тихо. — Еще одна попытка. Но если не получится... ты обещаешь остановиться? Чанбин поднял на него глаза. — Обещаю, — сказал он, и эти слова были тяжелее любого груза, который он когда-либо носил.