Летние грезы

На ветряке дровяного сарая сидел голубь. По крыше крался рыжий кот с удивительной для его пушистой кости грацией. Голубь дремал, нахохлившись, словно ничего не замечая, в его голубиной жизни таких охотников было немало. Кот низко припал на короткие лапки перед броском, напружинился, виляя хвостом, взмыл в прыжке — и приземлился на пустую крышу. Голубь перелетел с ветряка на забор и уснул уже там. Хёнджин вздохнул, поерзал на поленнице — не очень-то удобно было на ней сидеть: жестко и темные джинсы все покрылись древесными стружками, зато высоко и двор просматривался весь. Так себе развлечение, следить за курицами и кошачьей охотой, но других не было. В деревню к бабушке его отправили на все летние каникулы, чтобы свежий воздух вернул румянец бледным щекам, а активные игры выпрямили спину, во время учебного года вечно скукоженную за учебниками и компьютером. Мнения Хёнджина, которого устраивали и пыль Сеула, и комфорт городской квартиры, никто не спрашивал. Он не подписывался оправдывать родительские ожидания, а потому притащил с собой телефон и планшет — смотреть дорамы и зависать в интернете можно было откуда угодно. Так ему казалось, но реальность оказалась жестока — интернета в деревне не было. Сотовой связи не было тоже — в домах стояли громоздкие телефонные аппараты с дисками. Увидев его в первый раз, Хёнджин даже не сразу понял, что он такое. Бабушка вечером, смеясь, пересказывала это подруге, зажимая ухом тяжелую трубку и накручивая пружинку провода на палец. Единственную работающую без интернета игрушку в смартфоне Хёнджин в первый же день заиграл до отвращения. Глядя на него, ищущего пятый угол в их просторном доме, бабушка на выбор предложила или почитать французских классиков, или пойти на речку с соседскими мальчишками. Хёнджин, который в общем был не чужд ни литературе, ни живому человеческому общению, из чистой вредности отказался от обоих вариантов и теперь скучал в одиночестве, наблюдая за тем, как кот, быстро забыв о неудаче, начал вылизывать заднюю лапу. Где-то вдалеке просигналила машина, через пару минут по гравию прошелестели колеса белого Ситроена, затормозившего у соседнего дома. Ворота заскрипели, приведенные в движение автоматической пневматикой, смяли колоски высокой травы. Первым во двор вышел водитель — ровесник хёнджинового отца, обнял хозяйку дома. Минутой позже распахнулись пассажирские двери, оттуда высыпали, как горошины из стручка, две темноволосые девчонки в ярких платьях — постарше и помладше — и наперегонки бросились к даме, наверное, их бабушке. Звонкий девичий щебет на незнакомом языке вплетался в деревенские звуки, Хёнджин вслушивался, пытаясь разобрать слова. Последней из машины показалась тонкая долговязая фигура. Оверсайзное худи скрывало ноги до середины бедра, в прорехах дизайнерски рваных джинсов мелькали острые коленки. Осветленные почти до белизны волосы ложились на плечи легкими прядями, Хёнджин вытянул шею, стараясь разглядеть лицо, но за длинной рваной челкой виден был только точеный кончик носа и уголок улыбающихся леденцово-розовых губ. Ворох цветных фенечек сполз к локтю придерживающей лямки рюкзаков — сразу трех — руке, обнажая худое запястье с выступающей косточкой, вторая ладонь наконец отвела мешающую обзору челку, заправив за уши. Собственные запекло отчего-то — Хёнджин жадно рассматривал открывшееся нежное лицо с правильными, аккуратными чертами, пушистые ресницы щурящихся на яркое солнце больших глаз. Хлопнула автомобильная дверь, а потом хёнджинов взгляд перехватил чужой, золотисто-карий — сердце рухнуло из своего привычного места куда-то в желудок, а Хёнджин рухнул на поленницу спиной, больно приложившись ребрами о выпирающие бревна. Вечером он размазывал по тарелке пибимпап — вкусный, бабушка все готовила вкусно, но аппетита не было. Та, доев давно, пила чай из тонкой фарфоровой чашечки, любуясь на открывающийся из окна вид на собственный цветущий сад и фиолетовый закат, догорающий над крышами домов. — Ба, — наконец не выдержал он, — к семье Ли внуки приехали? — А? — оторванная от созерцания бабушка нахмурилась, осознавая вопрос. — Они же за границей все, неужели прилетели. Хёнджин весь превратился во внимание, уставившись на нее во все глаза. — Дети у них лет двадцать назад в Австралию переехали, — пояснила бабушка. — Уже и не помню, когда последний раз навещали семью. Бабушка, кажется, знала о юном поколении не больше Хёнджина. — Сходи к ним, познакомься, — предложила она. — Вишни отнеси, в этом году урожай хороший. Их старшие вроде твои ровесники, тебе веселее будет... Перед глазами встал белоснежный блонд, хрупкий силуэт в мешковатых шмотках, Хёнджин замотал головой и поспешил заесть внезапное волнение ложкой риса. Речка рядом с деревней — не глубокая, но и не мелкая, по пояс взрослому, по грудь ребенку — летом превращалась в место паломничества для детей любого возраста. Подмытый берег весь был изрыт босыми пятками, застроен замками из песка и камней, исчерчен выкопанными малышней каналами. Хёнджину в детстве было там медом намазано, он сидел в воде до синих губ, пока бабушка не вытаскивала силой и угрозами вообще перестать водить его на реку, если внук не перестанет упрямиться. Сейчас, в настоящем, солнце палило с неба, как в последний раз, земля в огороде пересохла до трещин. Бабушка поливала грядки из шланга утром — к вечеру о ее трудах ничего не напоминало. Купаться хотелось невыносимо, но мысли о галдящей толпе навевали тоску. Поэтому вместо того, чтобы шагать по широкой пыльной дороге вдоль поля на реку, Хёнджин пробирался по заросшей лесной тропе к озеру, о существовании которого взрослые предпочитали не то что не говорить — не думать, чтобы их обладающие особым видом детской телепатии отпрыски о нем даже не догадались. Хёнджин сам его нашел случайно, заблудившись когда-то в трех соснах и успев навоображать себе дикую лесную жизнь в семье волков, которых у них отродясь не водилось. Волков он тогда не встретил и даже зайцев не встретил, зато озеро — прозрачный драгоценный камушек в оправе пологих мшистых берегов — стало его личной тайной, секретиком, которым он ни с кем не поделился. Россыпь ярких бликов на водяной ряби засверкала сквозь листву, Хёнджин ускорил шаг, мечтая о том, какой восхитительно освежающей будет вода, куда он сейчас нырнет. Почти сорвался на бег, но резко затормозил, осознав, что хранителем тайного знания о заповедном озере он больше был не один. Светлая макушка сияла ярче отражающегося от поверхности воды солнца. Жаркое худи сменилось на белую футболку, упаковать в нее можно было еще несколько нетолстых подростков. Хёнджин затаился за сосной, наблюдая, как босая стопа трогает воду. Озеро питали подземные ключи, Хёнджина пробрали фантомные мурашки. Тонкие пальцы легли на пряжку ремня, удерживающего на острых бедренных косточках болтающиеся великоватые шорты, Хёнджин отпрянул за древесный ствол, прижимаясь к шершавой коре пылающей щекой. Снова выглянуть решился только через пару минут — стоило, конечно, развернуться и уйти, но что-то внутри подзуживало подсмотреть одним глазком, совсем немного. Берег был пуст.  От удивления он высунулся целиком, пытаясь понять, в каком направлении могло исчезнуть светлое видение. Берега озера просматривались хорошо, вокруг сплетался сплошной живой изгородью высокий кустарник, спрятаться было особо некуда. Хёнджин дошел до воды, мох пружинил под ногой и совсем не сохранял следов. Берег обрывался вертикально вниз, глубина начиналась сразу, без мелководья, сквозь подсвеченную солнечными лучами прозрачную зеленоватую толщу не было видно дна. Он разулся, коснулся воды пяткой — и вправду, ледяная. То что нужно, раз уж ему солнцем голову напекло до галлюцинаций. Качнулись под порывом ветра листья осоки, с плюшевого шоколадного рогоза взлетела большая синяя стрекоза, сделала круг над озером и исчезла из виду. Рыжие сосновые стволы взмывали к небу и высоко-высоко раскрывались в нем шапками изумрудных крон. Пахло смолой и свежестью, ароматными незнакомыми цветами, узелками белых бутонов вышивающих ковер мха. Хёнджин засмотрелся на умиротворяющий пейзаж — тишина и покой вокруг останавливали внутренний поток мыслей, усыпляли бдительность сознания. За спиной хрустнула ветка. Оборачиваясь, он проскользил ногой по влажному мху, взмахнул руками в попытке обрести равновесие, но не смог и полетел в воду. Не теплее жидкого льда, она выбила кислород из груди. Погрузился он сразу глубоко, но даже так пятки не коснулись дна. Из распахнутого рта вырвалась цепочка пузырей, легкие закололо, Хёнджин тщетно загреб ладонями, но вода словно смерзалась вокруг, цепко держала тело. Он бился в ледяных силках, пока смутное пятно солнечного диска над головой не закрыла тень.  Белое лицо в глубинном сумраке казалось зеленоватым, обрамленное парящими вокруг него лентами водорослей-волос. Огромные глаза смотрели прямо в хёнджинову душу, пили ее своей русалочьей красотой. Не человек, существо из древних легенд — Хёнджин протянул руку, только чтобы коснуться кончика пряди, ощутить ее шелк — а дальше и умереть будет не страшно. Но вместо того, чтобы утопить — разве не в этом смысл существования всякой русалки? — она неожиданно цепко схватила его за ладонь и дернула вверх, к воздуху и свету. Выбирались на берег они кое-как. Едва оказавшись на поверхности, русалка обложила Хёнджина таким потоком взволнованных английских ругательств, что он чуть еще раз под воду не ушел, как камнем по голове приложенный низким, совсем не девичьим баритоном. Утопнуть ему не дали, вытянули на показавшийся обжигающе горячим ковер мха. Потом он долго выкашливал легкие, пока неожиданно сильные маленькие кулачки молотили его по спине, то ли помогая продышаться, то ли вымещая эмоции, для которых слов оказалось недостаточно. — Я тебя не понимаю, — выдохнул наконец Хёнджин, когда спазм немного отпустил грудную клетку. — Ты говоришь по-корейски? — Не очень хорошо, — не русалка, соседский мальчишка прекратил издеваться над его спиной и упал рядом на берег. Мокрая белая футболка облепила широкие плечи, выпирающие на худой груди дуги ребер. От заострившихся сосков Хёнджин отвел взгляд, вдруг осознав, что вопрос ему задали уже дважды. — Ты зачем решил утопиться? — Я не... Это из-за тебя! — возмутился он запоздало. — Зачем подкрадывался? — А ты зачем подсматривал? Один-один.  — Я думал, об этом месте больше никто не знает. — Я тоже. Между ними повисла пауза, немного напряженная, неуютная.  Давай это будет наш общий секрет, хотел сказать Хёнджин, но его собеседник успел заговорить первым: — Мне бабушка рассказала. Запретила здесь купаться, глубоко и холодно, может ногу свести, и тогда утонешь.  — Но ты же хорошо плаваешь, — удивился Хёнджин. — А то! — красивое лицо засияло красивой улыбкой, Хёнджин почувствовал, что солнечный удар все-таки близко, на расстоянии вытянутой руки, сияет созвездием веснушек и самодовольно задирает нос. — Я на берегу океана вырос, что мне то озеро! Вау. — Меня Хёнджин зовут, — протянул он руку заморскому диву.  — Феликс, — рукопожатие оказалось сильным, крепким, его хотелось задержать. — Будем дружить? Дружить с Феликсом оказалось легко. Языковой барьер между ними практически не ощущался — когда он говорил, что его корейский недостаточно хорош, то явно был к себе слишком строг. Периодически подвисая на идиомах, он практически не путался в повседневной речи. Только на эмоциях все-таки сбивался на английский, например, когда, объев малину с чужого участка, они были обнаружены хозяйкой и улепетывали от нее на всех парах, под нос ругаясь от ужаса и восторга. Спрятались в саду хёнджиновой бабушки, в колючих малиновых зарослях, ни одному не пришел в голову вопрос, зачем было охотиться за чужими ягодами, когда ветки ломились под урожаем своих. За забором бабушка убеждала злую даму, что знать не знает никаких обнаглевших подростков, мирно живет одна, и вообще, может, они и не на эту улицу свернули, а на следующую? Феликс подсматривал в прогалину между листьями, следя за переговорами, Хёнджин в это время прикипел взглядом к острому позвонку, виднеющемуся из-под растянутого ворота футболки. На нем наливался маленький синячок, кажется, Феликс приложился о дырку в заборе, когда они пролезали на чужой участок. Пальцы зудели от желания потрогать, провести по покрасневшей коже, но Феликс выпрямился — и пряди волос скрыли манящее местечко. От бабушки им тогда обоим досталось — но не сильно. Умудрившись не заметить в месте схрона злую крапиву, оба к вечеру красовались красными следами на икрах и бедрах, те чесались и горели, но о содеянном Хёнджин не жалел ни капельки. На следующий день они вооружились палками и били крапиву на окраине дальнего поля, сражаясь с бесчисленным полчищем бойцов крапивной армии. Феликс был генералом, Хёнджин — его верным полководцем, оба они защищали родную деревню от врагов в зеленых мундирах. Победа не была легкой, в бою в феликсову грудь врезался пушистый бестолковый шмель — вражеский снаряд, и тот осел на землю, прижимая руку к месту, где билось сердце, и невидимая кровь текла между пальцев. Хёнджин тогда, ощутив невыносимую боль за погибшего командира, поднял свой батальон, и отбил землю предков, и только потом пролил слезы над лежащим в пыли телом (тело шепотом рассказывало, где его лучше похоронить).  Они уходили в лес искать цветущий папоротник в самую короткую ночь, папоротник не нашли, но встретили рой светлячков — россыпь звезд, спустившихся с неба на землю. Слушали концерты лягушек у заболоченного берега реки и пытались подражать их голосам — у Хёнджина с его более высоким тембром получалось лучше. У лесного озера читали по очереди вслух Опасное лето Туве Янссон.  Феликс незаметно стал для Хёнджина ближе всех его городских друзей, роднее двоюродного младшего брата и дороже напарника по миссиям в Доте. Под конец июня зацвели тополя. Белый пух одел деревню снежным одеялом, теплым и ласковым. Собаки, одурев от лая, гонялись за разлетающимися легкими хлопьями, соседский кот устроил себе гнездо в белом сугробе и смешно чихал, когда пушинки попадали в нос. Малышня повадилась поджигать пух по обочинам, но им это быстро запретили, жара стояла такая, что перекинься искра на деревянную избу — полыхнуло бы сразу. Хёнджин пережидал зной, валяясь на сеновале, располагавшемся над денником. Еле уловимо пахло лошадьми, ярче и сильнее — сухой травой, горячим воздухом. Солнечные лучи из окошка под сводчатым потолком падали на груды сена косыми полосами, медленно ползли по ним, отсчитывая время. Самое то было бы пойти на озеро или хотя бы в лес — там пережить пекло было бы легче, но раскаленный воздух придавливал тяжелой чугунной плитой, не шевельнуться. Лень было вообще все. Феликсу, наверное, тоже, с утра от него не приходило ни весточки. Со стороны люка послышалось шебуршание. Хёнджин скосил глаза, ожидая увидеть мышь, но на уровне пола маячило улыбающееся феликсово лицо. Хёнджин даже не удивился открывшимся телепатическим способностям друга — появился сразу, как только о нем подумали, — только вяло поднял руку и махнул ей, приглашая устроиться рядом и помолчать ни о чем. Под худым телом пышная копна сена даже не промялась. Феликс был как эльф, невесомый, наверное, и зимой по снегу мог бы бегать, не проваливаясь. Желая об этом сообщить, Хёнджин повернул к нему голову — и оказался пойман в ловушку ответного взгляда цвета темного янтаря. Феликс смотрел на него в упор, молчал, Хёнджин протянул руку, чтобы смахнуть с его носа легкую сухую травинку, но не коснулся, застыл за сантиметр до россыпи солнечных веснушек. Движение продолжил сам Феликс — неуловимо подался навстречу, ласкаясь, как большой грациозный кот. Бархатная щека ощущалась в ладони так хорошо, так правильно, Хёнджин провел пальцами у основания уха, ловя ответную мелкую дрожь, большим случайно задел контур нежных губ, мягко раскрывшихся под касанием.  Яркое золото подсвеченных солнцем карих глаз маняще мерцало из-под острых стрелок ресниц. Кровь в венах вся словно превратилась в кипяток, под кожей жгло и горело. Не разрывая прикосновение, Феликс приподнялся на локте, придвинулся ближе, почти касаясь хёнджинова носа кончиком своего. Льняные пряди с момента его приезда немного отросли, Хёнджин помогал ему недавно подкрашивать корни в маленькой бане, разводя краску на полке для парения, а потом поливая феликсов затылок подогретой водой из железного таза. Сейчас они скользнули из-за веснушчатых ушей, светлой завесой заслоняя их лица от окружающего мира. Так невозможно близко — Хёнджин мог пересчитать каждый волосок в нахмуренных бровях, — и так далеко, он вспыхнул, поняв, что хотел бы, чтобы это расстояние стерлось в ноль. Словно почувствовав его желание, Феликс склонился ниже, ниже, губы опалило чужим дыханием, а сердце — ожиданием поцелуя, пульс разогнался так, что грохотал в ушах, оглушая. Он почти прянул вперед, чтобы сократить последние миллиметры, почти разомкнул губы навстречу, но снаружи крикнул петух, и Хёнджин проснулся. Резко сел, хватая ртом воздух. Рядом зашуршало сено — Феликс перевернулся с бока на бок и продолжил сладко спать, пока Хёнджин пытался успокоить дыхание. И что это было? Сон не забылся быстро, но затерся в памяти до едва различимой прозрачности. Хёнджину казалось — будет неловко, глядя на друга, видеть перед глазами неслучившийся поцелуй, но мысли о нем мучали, только когда он находился наедине с собой, в присутствии же Феликса они таяли, исчезали, как бледнеют сумерки на рассвете в ослепительных солнечных лучах. Реальность была ярче и ценнее фантазий, а дружеский тычок маленьким крепким кулачком в плечо — радостнее, чем ощущение смешавшегося на губах дыхания. И все же, все же фантомные мурашки бегали по коже при воспоминании о привидевшемся тогда, на сеновале.  Хёнджин знал, что старшая сестра Феликса, Рэйчел, на него заглядывается. Бабушка не раз предлагала позвать ее в их компанию, Хёнджин же искренне не понимал — зачем? Бабушка тяжело вздыхала и бурчала под нос, что до девушек, видимо, он еще не дорос. Хёнджинов же интерес за один летний месяц сузился до одного конкретного человека — такого яркого, такого теплого, такого удивительно ему подходящего. Как две пазлинки, они совпадали в одну цельную картину.  Хёнджин доставал с верхней полки деревенского магазина любимые феликсовы чипсы, до которых тот не дотягивался. Феликс просил на кассе шоколадку с орехами, которую Хёнджин хотел, но стеснялся попросить у продавщицы сам. Хёнджин залипал на оттенки закатного неба, раскладывая их в голове на палитру акварели, Феликс в это время деловито отгонял от него комаров.  Хотелось, чтобы лето никогда не кончалось. Ночь была безлунная, в небе, не засвеченном городскими огнями, ярко горели звезды, широкой мерцающей полосой тянулся млечный путь. Спали птицы и бабушкины розы, спал на крыльце рыжий ничейный кот. Хёнджин, который сегодня встал поздно, ворочался в кровати, сон никак не приходил, веки были тяжелые, но сознание — ясное. Хрупнула ветка за окном, скрипнул оконный карниз. Хёнджин сел на кровати, спустил ноги на пол — облупившаяся краска кольнула ступни. На фоне темного неба показались тонкие руки, толкнувшие внутрь створки, замаячила светловолосая макушка. Феликс подпрыгнул, отжался от подоконника и ввалился в комнату — Хёнджин еле успел подстраховать, чтобы не ударился об выступающий угол письменного стола. Наверное, Феликс пришел, чтобы позвать его на ночную вылазку в лес или на речку, предвкушение защекотало диафрагму шипучими пузырьками содовой. Хёнджин уже согласился про себя, прикидывая, что лучше надеть — шорты или джинсы. Но друг, широко зевнув, забрался на кровать и юркнул под одеяло ближе к стене, шепотом объясняясь: — Оливия с Рейчел устроили с местными девчонками посиделки, дома невозможно находиться, жуть. Хёнджин улегся рядом. На его полутороспалке они при всем желании не могли разместиться свободно и сейчас соприкасались коленями и локтями, лежа лицами друг к другу. — А ваша бабушка разрешила? — Она сделала вид, что ничего не замечает, — хихикнул Феликс. Хёнджин что-то промычал. Смысл слов ускользал, внимание все сосредоточилось там, где от его ладони до феликсового худого загорелого плеча оставалось расстояние не больше сантиметра. Не дыша, он шевельнул пальцами, их словно обожгло о горячую шершавую кожу. Феликс, рассказывающий о том, как девичья компания кралась по саду, осекся на полуслове, наблюдая за его действиями, ничего не предпринимая, но и не останавливая. Хёнджинова решимость на этом кончилась, он замер, не разрывая прикосновения. Секунды длились и длились, Феликсу, наверное, надоело ждать — он приподнялся, застыл тенью на фоне темной стены, только глаза поблескивали падающим через окно светом. А потом одним слитным движением перекинул ногу через хёнджиновы бедра, сел на них своим невеликим весом. — Попался, — бархатный шепот коготком зацепил сердце. Я и не убегал, хотел возмутиться Хёнджин, но речевой аппарат ему словно отказал. Как атмосфера накалилась в одно мгновенье, и что послужило тому причиной — неизвестно, только в комнате разом стало жарче, даже ночной ветерок из приоткрытого окна показался раскаленным. Голову повело, хитрые огоньки на дне чужих зрачков будили в душе что-то томное, жадное. Феликс клонился вниз медленно-медленно, точь-в-точь так, как уже было во сне, Хёнджин поднял отчего-то тяжелую руку и положил ему на грудь, чувствуя, как быстро-быстро колотится под ней сердце. Феликсова ладонь на собственном плече ощущалась раскаленным клеймом, обездвиживая и придавливая к кровати, мир схлопнулся, когда скулы коснулись нежные губы. Поцелуй был детским, почти целомудренным, если бы не кончик языка, скользнувший вслед за губами, оставивший за собой влажный след, который немедленно захолодило. Хотелось ощутить его на губах, но их Феликс обошел вниманием, прокладывая дорожку поцелуев по щеке, вдоль челюсти. Короткий укус на тонкой коже шеи пробрал током по позвоночнику, взорвался сверхновой и искрами осел в паху, Хёнджин ладонями забрался под феликсову футболку, цепляясь за ребра, но тот рыбкой вывернулся из его рук, стекая в основание кровати. Колени как-то сами разъехались под осторожными поглаживаниями тонких пальцев, Феликс придвинулся ближе. Бесстыдный стон сам вырвался из горла, когда на бедрах сжалась цепкая хватка, короткие ногти впились в кожу до легкой боли. Хёнджин спрятал бы лицо в ладонях, но они сами тянулись к Феликсу — дотронуться докуда придется, до плеча, белоснежных во мраке прядей. Губы нежно коснулись напряженного живота у резинки пижамы, юркий язычок нырнул под нее, оттягивая, в глазах все поплыло от подступившего желания. Феликс отпрянул на миг, стаскивая с него шорты, в темноте его красивое, тонкое лицо снова казалось нечеловеческим, сидским, а сам он — существом, пришедшим забрать хёнджинову душу. Для него было не жалко. Руки, живущие собственной жизнью, притянули Феликса к себе, мягкий смешок скользнул по уху прикосновением. Хёнджин смазанно поцеловал, куда дотянулся, скрестил ноги на узкой пояснице, рвано выдыхая от трения о ткань и чувствуя, как Феликс над ним задерживает дыхание, прошитый одной на двоих вспышкой острого удовольствия. В грудной клетке все трепетало крыльями тысячи бабочек, феликсовы ладони ощущались сразу везде — на животе, талии, на напрягшихся ягодицах и между ними. Он отключился на какой-то миг, оглушенный яркой истомой, поджимая пальцы ног, а когда наконец перед глазами перестали плавать цветные вспышки, морок развеялся, а на ткани шортов расплывалось холодящее кожу пятно. Хёнджин, конечно, Феликса не избегал. Просто утром, когда его голос послышался за дверью, он вылез из окна своей комнаты, огородом сныкавшись в баню — там его искать бы не стали. И обед пропустил, ускакав из-за стола с куском пирога, едва бабушка заикнулась, что наготовила слишком много и что он может позвать друга присоединиться. Было даже не то чтобы стыдно, а как-то непонятно от себя — зачем его сознание так с ним поступало? Ведь сам Феликс повода не давал. Вечером, когда солнце уже клонилось к горизонту, он сидел на поленнице, укрывшись за привезенными связками бревен. Подсматривал за тем, как Феликс режется в телефоне в игрушку, растянувшись на животе на веранде и болтая в воздухе босыми пятками. Звук подъезжающего автомобиля он услышал издалека, но проигнорировал — мало ли к кому приехали. Но в поле зрения показался уже знакомый белый Ситроен, подкатил к соседскому дому. Феликс бросился в объятья вышедшей из него женщины, а Хёнджина как ледяной водой окатило — неужели все, неужели Феликса, Оливию и Рэйчел забирают домой, даже не в далекий город в собственной стране, а за океан.  Стоило прояснить все сразу, перестать прятаться, выйти, поговорить — но он отчего-то не смог. Только крутясь ночью под одеялом, вдруг с острой ясностью понял — их же прямо утром могут увезти. Они даже не попрощаются тогда. На камушек, брошенный в окно комнаты, где жили все сиблинги Ли, первой выглянула Рэйчел. Зажала рот рукой, вспыхнув до корней волос, открыла створку. — Феликса позови, — Хёнджин от волнения растерял последние крохи вежливости, нетерпеливо пиная кроссовкой землю. Рэйчел растерянно кивнула, исчезла, вместо нее через минуту в окне замаячил уже Феликс. — Привет, — удивленно протянул он. — А чего ты... — Выйдешь? Пожалуйста! — выпалил Хёнджин.  Феликс не стал спорить — а ведь он вправе был обидеться за сутки игнора, — сразу открыл окно нараспашку и вылез, в чем был. Перед глазами мелькнули расцарапанные коленки, с мягким шелестом пригнулась трава под его ногами, смягчая удар босых ног. Хёнджин дернул его к беседке, тот последовал за ним, не задавая вопросов. Завеса зеленого днем, а сейчас густо-черного плюща скрыла их от взгляда звезд. Феликс любопытно блестел на него глазами, молчал, ожидая, когда Хёнджин объяснится. Тот же смотрел на Феликса и совершенно не знал, что сказать. Что за последние полтора месяца он для него стал самым важным человеком на свете? Что к нему тянет не только душу и тело, но и саму хёнджинову суть, сильно и без возможности сопротивляться. Что он не знает, как будет без него дальше. Феликс приоткрыл рот, чтобы все-таки прервать зависшую между ними тревожную паузу, и Хёнджин не смог сделать ничего иного, кроме как качнуться и накрыть его мягкие губы своими. Феликс его не оттолкнул. Удивленный возглас оборвался на вдохе, когда Хёнджин сгреб его в объятия, прижал к себе, стремясь высказать в поцелуе все, что не мог словами. Было совсем не так, как во сне — немного неловко, неумело, но очень-очень хорошо. Они стукнулись носами, когда одновременно повернули головы друг к другу, Феликс оторвался от него первым, часто облизывая темные в ночном сумраке губы. — Вау, — голос его звучал словно на пару октав ниже, превращая все внутри Хёнджина в желе. — А что за праздник? Его глаза смеялись, Хёнджину смешно не было. — Ты улетаешь завтра, да? — Куда? — смешинки сменились на растерянность. — Домой. За вами же родители приехали? — Они просто на выходных погостят, — протянул Феликс. — Да и вообще, если бы ты сегодня не исчез, я бы тебе уже рассказал. Мы в Сеуле квартиру купили... Подожди-ка. На его лице проступило подозрение. — Ты поэтому меня поцеловал? Думал, что можешь что угодно делать, раз мы все равно больше не увидимся? — Нет, нет! — Хёнджин аж головой замотал для верности. — Я давно хотел, правда, просто... вдруг ты — нет? Недоверчивая морщинка между бровей разгладилась. Феликс подошел ближе, плечом толкнул плечо. — Я тоже хотел. И тоже думал, что ты не хочешь. Лето только начиналось.