На грани

      Такси мчалось по мокрым улицам Стамбула, дождь бился о стекло так яростно, будто пытался стереть всё, что осталось от моей прошлой жизни. Огни города расплывались в водяных разводах — как воспоминания, от которых я пыталась убежать, но которые всё равно догоняли меня, впиваясь в сердце, не давая дышать. Я сжимала в руках билет на рейс в Грецию. Бумага чуть помялась от того, как сильно дрожали мои пальцы. Это был не просто билет — это был мой побег. Побег от него. От нас. От этой любви, которая могла стоить жизни тому, кто сейчас был для меня важнее всего. Моя ладонь почти сама по себе легла на живот — ещё почти незаметный под тканью одежды, если не знать наверняка. Тринадцать недель. Ещё слишком рано, чтобы физически почувствовать что-то… но уже достаточно, чтобы любить так сильно, будто этот маленький человек был всем моим миром. — Я делаю это ради тебя… — прошептала я едва слышно, будто малыш мог услышать меня изнутри. Или всё-таки убеждая в сказанном саму себя…       Я сбегала, потому что другого выхода в нашей истории просто не существовало. Рядом с Эшрефом каждый день становился слишком опасным, слишком непредсказуемым. После того, как я стала свидетелем потери ребёнка Гонджи — прямо на моих глазах, в том месте, которое когда-то казалось самым безопасным, в его доме, то единственный разумный путь, который я смогла найти для себя, был жестоким — разбить себе сердце, но всё же уехать. Я не боялась за себя, страшно мне было лишь за одно — что его мир мог уничтожить всё, что только начинало жить внутри меня. Я должна была дать этому ребенку шанс выжить. Нашему ребенку. Потому что однажды, я уже не смогла защитить Афру, не смогла защитить себя — но теперь обязана была защитить его.       Но каждое воспоминание об Эшрефе предательски разрывало меня изнутри. Его голос, тихий и одновременно властный, оставлял шрамы на сердце, его касания рук, и взгляд… тот особенный взгляд, который он дарил только мне, полный тихого притяжения и обещаний. И его «останься» — которое я так и не услышала, которое теперь отдавало эхом в каждом уголке моей души, усиливая боль и чувство утраты.       Телефон внезапно завибрировал, словно вторгшись в мою крошечную, хрупкую вселенную воспоминаний и боли. Я вздрогнула так резко, что сердце пропустило удар, и глаза невольно уставились на экран, словно там могло появиться всё одновременно — и надежда, и новый удар.

Ирмак.

      Сердце словно тут же пропустило удар. Почти полтора месяца тишины. Почему именно сейчас? Пальцы на мгновение замерли, не решаясь принять вызов. Где-то глубоко внутри уже поднималось тревожное, холодное предчувствие. Что-то случилось… Потому что одно я знала точно — Ирмак никогда не потревожила бы просто так. — Нисан… — голос Ирмак был тихим, осторожным, непривычно сломленным. — Эшреф… его сильно ранили. Он в реанимации. Не приходит в себя… — она замолчала, но эта пауза была громче любого крика. — Он… не борется, Нисан… — её голос дрогнул, будто она сама боялась произнести эти слова.       Что-то внутри меня оборвалось. Я будто перестала чувствовать пальцы. Билет выскользнул из рук и упал на колени, но я даже не заметила этого. Перед глазами все поплыло, а тело как будто онемело, но сердце… сердце забилось так сильно, что стало тяжело дышать. Больно кусая губы, я мысленно молила: Нет.

Нет, нет, нет…

      Я сжала свободной рукой край куртки, неосознанно, почти судорожно, как будто пыталась изо всех сил удержать себя в реальности. — Я не знаю, Нисан, правда… но может, если ты приедешь, он почувствует, что ты рядом, услышит тебя и сможет очнуться? Я правда, я не знаю, что ещё можно сделать… — тихо продолжила Ирмак непривычно дрожащим голосом.       В этот момент все мои решимость и страх словно растворились в панике. Я почувствовала, как ладони немеют, как мои руки будто не могут удержать себя. Сердце стучало с такой силой, что казалось, оно должно было вырваться из груди. Я закрыла глаза. Слёзы сорвались сразу — горячие, неконтролируемые, предательские. Они катились по щекам, падали на руки, на тот самый билет, который должен был увезти меня от всего этого кошмара.

Я почти уехала.

Почти смогла.

— Ирмак… — взмолилась я, и голос мой дрожал, ломался на каждом слоге, я покачала головой, закрывая глаза ладонью, хоть она и не могла меня видеть. — Не нужно этого, понимаешь? Пусть он поправляется, пусть… — дыхание сбилось, я с трудом сглотнула. — Но я… я не могу прийти. — выдохнула я, почти срывающимся голосом. Тишина на том конце стала тяжелой, вязкой. — Нисан… — начала она, но я перебила, почти шёпотом, будто говорила не ей, а себе. — Он отказался от меня… — слёзы текли сильнее, я уже не пыталась их остановить. — Столько раз… — я сжала губы, чтобы не разрыдаться вслух, но голос всё равно дрожал, выдавая всё, что я пыталась спрятать. — Я не могу… — выдохнула я. — Не могу снова идти к человеку, которому я не нужна… — каждое слово давалось больно. Неправдой. И я это чувствовала. Моя ладонь легла на живот — мягко, почти инстинктивно, как будто я искала там опору, поглаживая по едва выступающему под облегающим платьем животику. — Я не должна опять возвращаться… — прошептала я уже тише, почти беззвучно. — Я всё решила…       Но слёзы не останавливались. Сердце не слушалось. И где-то внутри, под этим страхом, под болью, под этими словами — уже поднималось другое чувство. То, которое снова всё разрушит. Слова Ирмак были как холодная вода на раскалённой плите — болезненные и необходимые одновременно. Я закрыла глаза, и вокруг меня сгустилась тьма страха, вины и отчаянной надежды. Я должна была уехать, но мысль о нём, лежащем без сознания, с сердцем, которое, возможно, уже почти сдалось, заставила меня сжаться, как будто пыталась вместить весь мир в себя. На том конце повисла тишина. Та самая — тяжёлая, ломкая, в которой слышно больше, чем в словах. А потом… я услышала, как Ирмак тихо всхлипнула. — Я понимаю тебя… — её голос был слабым, прерывистым, обреченным, сквозь слёзы, но без упрёка. Только усталость, смирение и принятие. — Правда понимаю, Нисан, всё понимаю. Ты не обязана. После всего… после того, что было… — продолжила она тихо, её голос дрожал, но она взяла себя в руки.       Я зажмурилась сильнее, глотая судорожный всхлип отчаянья, будто это могло защитить меня от того, что происходило внутри. — Если ты передумаешь, прошу тебя — пожалуйста, приезжай. Если, …если эта любовь что-то значила для тебя. — почти шёпотом добавила Ирмак, с короткой, наполненной надеждой паузой.       Слёзы катились по моим щекам без остановки. Пальцы сильнее сжали край платья.

Потому что значила. Значит. Всегда будет значить.

      И именно поэтому… я и пыталась уехать. Чтобы спасти результат этой любви, которая уже живет под моим сердцем.       Когда Ирмак сбросила вызов, я ещё несколько секунд держала телефон в руках, будто она ещё была там — в её болезненном голосе, в её слезах, и в его состоянии между жизнью и…       Такси продолжало ехать вперёд, приближая меня к аэропорту, к побегу, к спокойной и безопасной жизни. Без мафии и страшного мира убийств и мести. Я почти уехала… Мысли путались, сталкивались, рвали меня изнутри: ты должна уехать… ради ребёнка. Ты же всё решила. Ты больше не имеешь права возвращаться… Но вместе с этим — другое, ещё громче, ещё болезненнее: он не борется… он не хочет жить…       Я резко вдохнула, но воздуха всё равно не хватало. Перед глазами — он. Не тот, который оттолкнул. А тот, который всегда держал. Смотрел. Любил. Обнимал. Был рядом, тем самым, моим любимым Эшрефом. — Это не имеет значения… — открывая окно на половину, ощущая, как капли дождя обжигают кожу, а ветер обдувает холодом, я прошептала сама себе, сжимая голову по вискам с двух сторон, будто пытаясь остановить это всё. — Уже ничего не имеет…       Но почему тогда стало так больно дышать? Почему от мыслей, что ему плохо — мне снова так тяжело? Губы предательски дрожали. Моя ладонь снова легла на живот — крепче, чем раньше. Почти защитно. Я ведь хотела уехать только ради него… — Прости… — едва слышно прошептала я, сама не зная, кому же именно адресовывая эту фразу.

Если эта любовь что-то значила для тебя…

— Развернитесь… пожалуйста. — наклонившись вперёд, я сказала водителю, резко открывая глаза.       Значила. Для меня эта любовь значила слишком много.       Слёзы медленно текли по щекам, но я их не трогала. Я чувствовала, как каждая клетка моего тела кричит — спаси его… спаси его ради нас, ради любви, которую мы не смогли отпустить. Дождь бился о стекло так, будто пытался предупредить меня, что впереди будет боль. Но боль была уже внутри меня, горела как тихий пожар, который можно было только выжечь действиями. Я понимала: если я сейчас сверну с пути, если я позволю страху остановить меня… я потеряю всё.       Такси съехало на съезд с магистрали, и город стал размытым, расплывчатым полотном огней и теней. Мой разум блуждал между прошлым и будущим, между воспоминаниями о его руках, тепле, голосе и настоящим, где он лежал один, без сознания, и возможно действительно ждал меня, чтобы почувствовать жизнь, которую я так отчаянно хотела сохранить. Мир вокруг меня сжимался, схлопывался, терял очертания, пока не остался только один пульс — один единственный импульс, бьющийся у меня в груди. Путь к нему. К тому, кто был моей жизнью, моим дыханием, моим сердцем — даже тогда, когда я пыталась от него отказаться. И к нашему ребёнку… К тому крошечному, невидимому миру внутри меня, который ещё не знал света, не сделал ни одного вдоха — но уже держал нас обоих. Крепко. Неотвратимо. Связывал нас так, как никто и никогда не смог бы разорвать. И в этот момент я поняла — я уже не смогу уехать вот так. Я возвращаюсь туда, где живет моё сердце.       Я вошла в больницу и меня сразу накрыло этим резким, стерильным запахом антисептика. Он будто ударил в голову — холодный, металлический, слишком чистый, слишком страшный. На секунду мне показалось, что я почти задыхаюсь. Свет был ярким, почти режущим глаза. Белые стены, гулкие коридоры, приглушённые шаги, отдалённые сигналы аппаратов — всё сливалось в один тревожный фон, от которого внутри становилось ещё более неспокойно. К горлу тут же подкатила неприятная, липкая тошнота. Резко, неожиданно. Я остановилась на мгновение, опираясь ладонью о стену и прикрывая глаза, пытаясь сглотнуть горький привкус во рту. Желудок сжался, дыхание сбилось, и я рефлекторно прижала ладонь к груди. — Тихо… тихо… — прошептала я сама себе, пытаясь успокоить не только себя, но уже и его. Тело предавало. Запахи становились лишь острее, громче. Каждый вдох давался тяжелее, как будто воздух был слишком плотным. Сердце стучало так, что я слышала его эхо в голове, в висках, в груди. Ладони дрожали, пальцы похолодели, а дыхание становилось всё более прерывистым. И среди всего этого — только одна мысль, одна точка, к которой сходилось всё: он здесь. Где-то за этими стенами. Между жизнью и…       Я сжала губы, не позволяя себе закончить эту мысль, и сделала шаг вперёд. Минуя бесконечные, одинаковые коридоры, в которых легко было потеряться не только физически, но и мысленно, я несколько раз останавливалась, сбиваясь с пути, спрашивая у сотрудников больницы, куда мне нужно пройти. Голоса их звучали глухо, будто сквозь воду, а слова едва доходили до сознания. Шаги отдавались в полу, эхом возвращаясь ко мне, усиливая тревогу с каждым новым поворотом. Время будто растягивалось, превращая эти минуты в бесконечность.       И, всё же оказавшись в нужном крыле этого холодного, пугающего, чужого заведения, я наконец нашла палату. В коридоре сидела Ирмак. Её лицо было влажным от слёз, глаза покраснели и потускнели, а губы дрожали, пытаясь удержать слова. Она выглядела так, будто за эти часы прожила целую жизнь. Она бросилась ко мне, и прежде чем успеть что-то произнести, я почувствовала её объятие — крепкое, отчаянное, благодарное, как будто в нём сосредоточилась вся её боль и тревога последних часов. И вся надежда… которую она связывала со мной. — Спасибо, что приехала… — её голос был хриплым от слёз, с каждой фразой будто вытаскивая из неё последние силы, и я едва слышала его сквозь собственное сердцебиение. — Спасибо… что ты здесь…       Я крепко обняла её в ответ, чувствуя, как дрожащие плечи сливаются с моими, как тепло её тела медленно проникает внутрь, успокаивая и одновременно придавая силы. В каждом её вдохе, в каждом слабом, прерывистом выдохе была вся тревога, вся усталость и боль — и вместе с тем удивительная стойкость. Несмотря на всё это, её объятие словно давало мне сил, позволяя снова почувствовать опору, которую я давно искала.       Мы шли по коридору, каждый шаг отдавался в груди тяжёлым эхом. Я пыталась удержать себя, не разрыдаться прямо здесь, среди холодных стен, где запах лекарств и крови делал всё вокруг ещё более хрупким и тревожным. Ирмак открыла дверь в палату, и я замерла на пороге.       Эшреф лежал на кровати, накрытый одеялом до груди. Его кожа была бледной, почти прозрачной на свет, а лицо, казалось, теряло цвет — холодное, но всё ещё с намёком на привычную мягкость черт. На животе виднелись две широких белых повязки, ещё одна закрывала плечо — аккуратно перевязанная, но всё равно напоминавшая о том, что он только что прошёл через опасность, ещё несколько поменьше — по видимым частям тела. Датчики прикреплялись к груди и запястью, провода тянулись к мониторам, фиксируя каждое движение сердца, каждое дыхание, которое он делал с трудом. Рядом стояла капельница, тихо капавшая ровными каплями, и лёгкий гул аппаратов заполнял палату, создавая ощущение напряжённого ожидания. Его лицо казалось удивительно спокойным, почти сонным, но если это и было сном — то разве что кошмаром. Он был в ловушке между жизнью и смертью, где каждая секунда могла быть решающей. — Он должен почувствовать тебя, Нисан. Я… я оставляю вас одних. Только побудь рядом.       Я кивнула, слова застряли в горле, будто язык предательски отказался служить мне. Ирмак погладила меня по плечу и тихо вышла, дверь мягко закрылась за ней, и палата погрузилась в тишину, нарушаемую только ровным, монотонным биением аппаратов и едва слышным капанием капельницы. Я замерла на мгновение, собрав себя, а потом подошла ближе к кровати. Сердце стучало так, что казалось, удар каждого ритма мог достучаться до него даже в этом бессознательном состоянии. Каждая секунда тянулась бесконечно, и одновременно я ощущала тяжесть своей ответственности. Я сбросила куртку и оставила сумку на стуле у входа, осторожно подходя ближе. Внутри всё дрожало: страх, боль, надежда. И с каждым шагом моё сердце говорило одно: «Пожалуйста, борись. Ради нас».       Я наклонилась, тихо дыша над его лицом, стараясь, чтобы каждое моё дыхание, каждый тихий вдох донёс хоть частичку моего присутствия. — Я здесь… слышишь? — почти прошептала я, осторожно присаживаясь на край кровати. — Я рядом, Эшреф. — продолжила я, касаясь его руки, ощущая холод под своими пальцами, будто он сам не мог удержать тепло тела. Каждый вдох звучал так тихо, что я боялась нарушить этот хрупкий ритм. Сжимая его кисть в своих ладонях и больно кусая губы, чтобы сдержать всхлипы, я чувствовала, как слёзы собираются в уголках глаз, готовые сорваться в следующее мгновение.       И в этот момент, когда я попыталась согреть и подарить свое тепло его рукам, сердце словно остановилось на мгновение. Я впервые осознала, насколько мы оба держимся за жизнь друг друга, как хрупка и тонка грань между надеждой и отчаянием, и как каждая секунда, каждое прикосновение могут стать решающими. Внутри меня всё сжалось одновременно — страх, любовь, трепет и невероятная, болезненная привязанность к нему. Я не смогу уехать, не смогу отпустить. Никак не смогу…       Он не отвечал, всё так же размеренно дыша, но я знала: даже если он не шевелился, не открывал глаз и не отвечал на зов, я чувствовала — где-то в этом неподвижном теле всё ещё была жизнь. Его душа всё равно была рядом, и это ощущение одновременно согревало и разрывало меня на части. — Эшреф… — мой голос дрожал от бессилия и страха, и каждое слово вырывалось из меня с усилием. — Пожалуйста, проснись. — шептала я, чуть сильнее сжамая его ладонь в руках, словно пытаясь через прикосновение передать всё, что не могла сказать словами. — Не оставляй меня вот так одну. Не уходи, слышишь? Ты должен поправиться. Я не отпущу тебя.       Я наклонилась ближе, приподнимая его руку и касаясь ею своей щеки, прижимаясь самостоятельно к его пальцам. Так, как всегда делал он. Дрожа всем телом, и чувствуя, как слёзы снова потекли по щекам. Каждый вдох давался с трудом, сердце будто разрывалось на части — одна его часть кричала от страха, другая — тихо молилась о чуде. — Пожалуйста… — шептала я, почти не слышно, повторяя одно и то же слово, словно если произнесу его достаточно много раз, оно сможет прорваться сквозь эту темноту и холод, что окружали его. — Пожалуйста… ты не можешь. Не можешь всё так оставить, слышишь? Ты не имеешь права умереть. Ты должен вернуться.       Я провела рукой по его руке выше, дрожащими пальцами касаясь груди и чувствуя медленный, ровный ритм сердца, словно пытаясь его удержать, сохранить здесь, рядом со мной. Каждое биение отдавалось эхом в моём собственном теле, и я шептала слова, которые были одновременно молитвой и обещанием. — Я очень боюсь за тебя, Эшреф. Ты всегда говорил, что умрешь ради меня. Но я прошу тебя: останься, останься и живи ради меня. Ради меня, ради того, что мы вместе уже пережили и ради того, что ещё может быть. Я здесь, рядом. И ты не оставляй меня одну, Эшреф… — осторожно дотрагиваясь пальцами до его щеки, продолжала я, мягко поглаживая по коже большим пальцем, аккуратным, лёгким прикосновением, будто хотела удержать его здесь. — Ты мне нужен. Я так сильно люблю тебя…       Слёзы капали на одеяло и его грудь, но я будто пыталась вложить в прикосновения всю свою любовь, всю надежду, всё то, что было слишком большим, чтобы уместить в слова. И в этом молчаливом, дрожащем касании я чувствовала: мы держимся друг за друга, даже когда он не может ответить. Даже когда всё кажется потерянным. — Помнишь, как мы мечтали с тобой? О доме в Италии, с красивым садом, о двоих детях: мальчике и девочке, … помнишь? Ты обещал мне жизнь, а не эту пустоту. И ты не можешь предать наши мечты, не можешь бросить всё на полпути. Не можешь просто исчезнуть…не можешь умереть, так и не взяв на руки своего ребенка, не почувствовать этой любви. Я не дам тебе уйти, Эшреф. Я не отпускаю тебя. Мы не отпускаем.       Я едва оторвала взгляд от его лица, когда почувствовала лёгкое, едва заметное тянущее ощущение. Сначала оно было почти не ощутимым, но с каждой секундой становилось всё отчётливее — маленькая жизнь внутри меня тихо заявляла о себе. Сжимая зубы, зажмурившись, я втянула через зубы воздух, чувствуя, как неожиданная волна напряжения пронзила меня насквозь. Низ живота словно сжался в тугой узел, лёгкое головокружение уже подкатывало к вискам, дыхание стало прерывистым, грудь поднималась чаще и глубже, а ладони мгновенно будто похолодели. Новый вдох давался с усилием: грудь сжалась, ребра будто стянулись невидимой лентой. Я почувствовала легкую дрожь по ногам, руки пробило мурашками, а сердце застучало с удвоенной силой — и всё это было наполнено страхом. Теперь — уже за две жизни. Опуская взгляд вниз, словно впервые так ясно ощутив, что внутри меня уже есть кто-то маленький, такой уязвимый и одновременно очень важный. Я нервно сглотнула, пытаясь собрать в себе смелость, решаясь сделать то, что еще утром казалось мне невозможным.       Осторожно, робко и нерешительно, почти боясь спугнуть этот хрупкий момент, я развернула его руку в своей, медленно, бережно, словно держала не просто ладонь, а что-то бесконечно ценное. Его пальцы были тяжёлыми, неподвижными, но такими родными, что от одного прикосновения перехватывало дыхание.       Чуть придвинувшись ближе, наклоняясь, и, затаив дыхание, я на секунду замерла — словно спрашивая разрешения у самой себя, у него, у этого маленького мира внутри. И только потом — медленно, почти не дыша — осторожно приложила его ладонь к животу.       Так, чтобы почувствовать.       Так, чтобы он… тоже смог.       Его пальцы касались моей кожи сквозь тонкую ткань платья, а в этот момент по телу прошла волна мурашек — тихая, глубокая, до самых кончиков пальцев. Его руки вмиг стали такими теплыми, что казалось — это тепло может согреть не только меня, но и весь этот, ещё совсем маленький мир внутри меня.       Тепло его ладони растекалось медленно, словно проникая внутрь, туда, где зарождалась жизнь, где билось ещё совсем крошечное, но уже такое важное сердце. Я накрыла его руку своей, прикрывая глаза и прижимая его ладонь ещё крепче, как будто могла через это касание соединить нас троих в одно целое. Тут же чувствуя, как невидимая нить, связывающая нас, сжалась и стала ощутимо крепче — тихая, хрупкая, но уже совершенно неразрывная. Сердце сжалось до боли, пока душа трепетала от страха и любви одновременно. Спазм медленно отпускал, словно одно это его касание было моим исцелением. — Ты станешь папой, Эшреф. — дрожащим голосом прошептала я, задыхаясь от слёз, которые сами катились по щекам, в сотый раз безуспешно стирая влажным рукавом платья слезы. Я сжала его ладонь сильнее, словно держала всё своё сердце и всю жизнь в этих пальцах. Слезы лились потоком, мой голос становился всё более хриплым, но я не могла остановиться, не могла отступить. И всё внутри сжалось — резко, до боли — а затем так же медленно отпустило, оставляя после себя странное, почти священное ощущение. Словно это прикосновение стало чем-то большим, чем просто касание. — Теперь — ты просто не можешь сдаться. Ты нужен нам… уже — двоим. Пожалуйста, просыпайся…       Каждое слово, каждая слеза, каждое прикосновение — было как крик души, как молитва, которую я шептала над ним, надеясь, что даже в бессознательном состоянии он сможет почувствовать это. Я сжала его руку сильнее, будто лишь так могла удержать его здесь, с нами, силой своего присутствия, силой нашей любви. Искренне веря, словно он уже услышал, уже ощущал… и обязательно должен был найти силы для борьбы. Я продолжала держать его руку на своём животе, не позволяя себе даже на мгновение её отпустить.       В следующий момент экраны мониторов замигали и завибрировали слабым сигналом тревоги. Пульс на кардиомониторе резко поднялся с 40 до 60 ударов в минуту, дыхание Эшрефа стало более ровным и насыщенным. Я испуганно подняла голову, сталкиваясь взглядом с экраном, на котором значения запрыгали в кривых. Сердце в груди дрожало сильнее любого монитора, потому что я знала — это он. Это маленькие признаки жизни, в которые я изо всех сил верю. — Давай же… — шептала я, крепче прижимая его ладонь. — Эшреф…       Не прошло и минуты, как в палату ворвался врач, молодой, напряжённый, с сосредоточенным взглядом и очками на носу. — Госпожа, вы должны выйти! — голос его был строгим, но в нём просквозила тревога. — Пациент реагирует, нужно срочно проверить показатели!       Я с трудом поднялась на ноги, всё ещё держась за его руку, чувствуя, как тепло его ладони медленно исчезает из-под моей, но знала: это не конец. Слёзы текли по щекам, дыхание было прерывистым, сердце сжималось от страха и одновременно от надежды. Я кивнула врачу, стараясь не кричать, но слова рвались сами. — Он услышал меня… он борется… — шептала я, глядя на его лицо, бледное, но живое. — Пожалуйста, сделайте что-нибудь, чтобы он справился. — Подождите в коридоре, пожалуйста. — врач кивнул и мягко, но настойчиво указал на дверь. Я последним взглядом окинула Эшрефа, держа в сердце тепло его ладони на своём животе, и шептала тихо, почти сама себе. — Ты справишься, я знаю, Эшреф… ты сможешь.       Я вышла в коридор, и там, в приглушённом свете ламп, стояла Ирмак — нервно перебирая пальцами подвеску на цепочке, словно пытаясь за что-то удержаться. Она выглядела так, будто провела здесь целую вечность. Глаза её были красные, припухшие от слёз, взгляд — усталый, но всё ещё напряжённый, цепляющийся за каждое движение вокруг. Как только она заметила меня, она сразу двинулась навстречу.       Не задавая вопросов, не говоря ни слова — просто обняла. Легко, но крепко, словно в этом прикосновении хотела передать всё своё беспокойство, всю накопившуюся тревогу… и одновременно поддержать, удержать меня рядом, не дать снова исчезнуть. — Ты в порядке? — тихо спросила Ирмак, отстраняясь, но продолжая поглаживать меня по плечам.       Я попыталась ответить, но смогла только едва заметно кивнуть, прислоняя ладонь ко лбу. Слабость уже подкашивала ноги, словно тело вдруг резко перестало меня держать. Внутри всё бурлило, сжималось, сбивалось в хаотичный ритм. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках, в горле, в груди — будто вот-вот вырвется наружу.       Звуки смешались в один глухой фон: приглушённый писк аппаратов за дверью палаты, отдалённые шаги, голоса… всё это кружилось, накатывало, давило. Перед глазами на мгновение потемнело. Я почти не почувствовала, как опустилась на сиденье рядом — скорее, просто перестала стоять. Глаза закрылись сами, из всех сил пытаясь, но так и не сумев удержать равновесие, я ощутила, как мир всё равно слегка качнулся. Голова закружилась ещё сильнее — от напряжения, от количества пролитых слёз, от страха… и от той хрупкой, болезненной надежды, которая не давала окончательно сломаться.       В следующее мгновение передо мной уже оказалась бутылка воды. Ирмак, быстро открутила крышку и протянула её, делая это так осторожно, словно боялась спугнуть моё и без того хрупкое состояние. — Держи, дорогая, выпей.       Я взяла её, дрожащими пальцами обхватывая прохладный пластик, на мгновение снова закрыв глаза и глубоко вдыхая, пытаясь вернуть себе хоть какое-то равновесие. Затем сделала маленький глоток. Холодная вода коснулась губ, скользнула внутрь, и это простое ощущение вдруг показалось почти спасительным — возвращающим меня в тело, в реальность, и в целом — в этот момент. Почти сразу, не задумываясь, я машинально положила свободную руку на живот. Ладонь легла мягко, привычно, словно находя своё место сама по себе. Этот жест уже перестал быть осознанным — он стал словно инстинктом. Защитой. Тихим, постоянным напоминанием, что я больше не одна. Тепло под ладонью, едва уловимое, но уже такое важное, отозвалось внутри спокойствием, которого мне так не хватало.       Ирмак остановилась и медленно опустилась передо мной на корточки, оказавшись на уровне моего взгляда. Её глаза скользнули к моей руке, задержались там на мгновение дольше, чем нужно. Она нахмурила брови, а позже в ее взгляде вдруг появилась мягкость… почти осторожная догадка. Губ коснулась едва заметная, тёплая улыбка — не радостная, скорее очень бережная, словно она боялась спугнуть то, что только начала понимать. Я почувствовала, как внутри всё напряглось. Как будто этот маленький, скрытый мир вдруг оказался на грани того, чтобы быть произнесённым вслух. — Нисан… — тихо начала она, облизывая губы и осторожно, почти шёпотом, словно ступая по хрупкому стеклу, спросила. — Скажи мне… я не ошибаюсь?       Я чуть вздрогнула, кидая на Ирмак растерянный взгляд. Сердце на мгновение будто замерло, а дыхание сбилось. Я убрала руку — не то прячась, не то… наоборот — открывая ей всё и без всяких слов.       Я на секунду прикрыла глаза, будто собирая в себе силы признать это вслух. Отступать было некуда, но горло сжалось, а слова застряли где-то глубоко внутри, и я просто кивнула — едва заметно, почти неуверенно. Слёзы снова подступили к глазам. — Не ошибаешься… — выдохнула я тихо, и этот шёпот прозвучал так, будто я произнесла что-то огромное, необратимое. Я опустила взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается от уязвимости, и нервно переплела пальцы перед собой, не зная, куда деть руки, куда спрятаться от этого момента, от её взгляда, от правды, которая больше не принадлежала только мне. — Тринадцать недель… — добавила я чуть слышно, голос предательски дрогнул. На мгновение повисла тишина, в которой я слышала только своё дыхание — неровное, сбитое. — Я не сказала ему… — почти шёпотом продолжила я, и в этих словах было больше боли, чем я хотела бы показать. — Именно поэтому я… хотела уехать… — я запнулась, медленно вздыхая, ощущая, как горло сжалось, словно не давая договорить. — Чтобы защитить… — закончила я уже тише, почти беззвучно, и пальцы невольно сжались сильнее. Слова оборвались сами собой. Я лишь сжала губы, пытаясь удержать всё то, что снова подступало изнутри — страх, вину, любовь… и отчаянную надежду, что, возможно, ещё не всё потеряно.       Ирмак на мгновение замерла, словно позволяя этим словам осесть, дойти до самого сердца. В её глазах мелькнуло что-то глубокое — удивление, боль… и вдруг — тихое, светлое понимание. Она медленно поднялась, а затем так же спокойно опустилась рядом со мной на скамейку, не разрывая этой хрупкой тишины. — Нисан… — её голос был мягким, тёплым, без тени упрёка. — Ты всё сделала правильно. — она осторожно взяла мою руку и накрыла ладонь своими руками, сжала чуть крепче, будто передавая через это простое прикосновение всю свою поддержку. — Ты просто защищаешь то, что для тебя сейчас особенно важно. — добавила она тихо, поджимая губы. — Эшреф… — Ирмак на секунду запнулась, вдохнула глубже. — Он должен вернуться, должен услышать это от тебя. — произнесла Ирмак и посмотрела на меня иначе — уже не просто с тревогой, а с надеждой, которая осторожно начинала пробиваться сквозь страх. — Он справится. — тихо, но уверенно добавила она, её ладонь сжала мою чуть крепче. — Потому что теперь у него есть ещё одна причина бороться. И ты не одна, Нисан. Теперь — точно не одна.       Я почувствовала, как её большой палец медленно провёл по тыльной стороне моей руки — успокаивающе, почти по-матерински. — Тебе лучше? Пойдём… выйдем на улицу? Тебе нужно подышать… — её голос был спокойным, уверенным, но очень бережным, будто она боялась надавить сильнее, чем нужно. — Здесь очень тяжело… — кивнула я, ответив почти шёпотом. — Тебе сейчас нужен воздух… и немного тишины. — произнесла Ирмак, слегка наклонившись ко мне, заглядывая в глаза, и мягко коснулась снова моей руки, словно спрашивая разрешения. — Я с тобой… пойдём?       Мы вышли на улицу медленно, почти не спеша, будто каждое движение всё ещё отдавалось внутри тяжестью. Двери больницы закрылись за нами с глухим звуком, и в следующую секунду меня окутал прохладный вечерний воздух. Я остановилась на мгновение. Вдох. Ещё один глубже. Холодный воздух коснулся лица, пробежал по коже, проник в лёгкие — и впервые за долгое время мне действительно стало чуть легче дышать. Словно грудь, сжатая невидимой рукой, наконец позволила себе расправиться. Я закрыла глаза, подставляя лицо ветру, теплее кутаясь в куртку. Лёгкая прохлада остужала разгорячённую кожу на щеках, унося с собой часть этого напряжения, часть страха, часть той боли, которая, казалось, заполнила меня целиком. Я наконец-то выдохнула, и в этом выдохе было больше, чем просто воздух — там была усталость, страх… и крошечное облегчение. Ирмак стояла рядом, не торопя, давая мне это мгновение. — Полегче? — тихо спросила она спустя пару секунд. Я кивнула, всё ещё не открывая глаз. — Немного… — голос был хриплым, но уже не таким дрожащим. Рука сама собой снова легла на живот, легонько поглаживая большим пальцем. Я открыла глаза и посмотрела куда-то вперёд, в темнеющее небо. — Одни нервы… — чуть слышно сказала я. — А он уже чувствует всё это. Каждую эмоцию… каждый страх…       Ирмак перевела взгляд на мою руку, и в её глазах снова появилось то самое тёплое выражение. — Конечно, чувствует… — мягко ответила она. — Но всё будет хорошо. Я хочу верить. — она чуть улыбнулась, очень тихо, почти незаметно. — Ты очень сильная. — Я не чувствую себя сильной… — я лишь горько усмехнулась, опуская взгляд. — Но так и есть. — спокойно ответила Ирмак. — Ты здесь. Ты не уехала. — она сделала паузу, а потом добавила тише. — И уже думаешь не только о себе… — Я просто… боюсь, что не справлюсь… — кусая нижнюю губу, поделилась я, вздыхая и отводя глаза вдаль, стараясь не сталкиваться взглядом с Ирмак, чтобы снова не расплакаться. — Справишься. — тихо сказала она и сделала шаг ближе, мягко обнимая меня за плечи. — Потому что теперь ты не одна. — Что теперь будет… — выдохнула я тихо, почти потерянно, не отрывая взгляда от земли, словно там могла найти ответ. Ирмак на секунду замолчала, будто собирая слова, которые не ранят, а удержат. — Я не знаю, что будет, Нисан… — мягко ответила она, и в её голосе не было ни капли лжи, только честность и тепло. — Но одно я знаю точно… — она чуть сжала моё плечо, заставляя меня посмотреть на неё. — Эшреф тебя очень любит. Очень сильно. — добавила Ирмак, кивая в подтверждение собственных слов. Её голос стал тише, но увереннее. — И когда он очнётся… он сделает всё. Абсолютно всё, чтобы защитить вас. — она на мгновение задержала взгляд на моей руке, лежащей на животе, и добавила уже почти шёпотом. — Даже если для этого ему придётся бороться сильнее, чем когда-либо в жизни. Даже с самим собой. — Если Эшреф проиграет эту борьбу… — голос мой дрогнул, стал тише, почти сломался. Я нервно сжимала ткань платья, словно пытаясь удержать себя в этом моменте, не дать себе рассыпаться. — Я не переживу этого, Ирмак… — я покачала головой, судорожно втянув воздух. — Я не смогу снова остаться без него…       Ирмак хотела что-то сказать, но в этот момент телефон в моей руке резко завибрировал. Незнакомый номер. Сердце в ту же секунду сорвалось в бешеный ритм. Отчего-то я вдруг замерла, глядя на экран, будто от одного этого звонка внутри всё рухнуло. — Ответь, Нисан. — тихо кивнула Ирмак.       Я кивнула, но пальцы словно перестали слушаться. Экран задрожал перед глазами, расплывался, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы просто провести по нему, принимая вызов. — Да… алло?.. — голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Госпожа Нисан, вас беспокоят из больницы… — произнес мужчина средних лет спокойным тоном.       Внутри всё оборвалось. Резко. Без предупреждения. Я выпрямилась, как струна, будто меня пронзило током, взгляд испуганно метнулся к Ирмак, и в груди стало пусто и холодно. — Что?.. — выдох сорвался сам собой, почти беззвучно, пока я беспомощно металась взглядом перед собой, будто пытаясь за что-то зацепиться. Пальцы сами нашли локоть Ирмак, сжали его крепко, почти болезненно — подсознательно ища в ней опору, не давая себе окончательно потерять равновесие. — Вы уже уехали? — Я… я здесь. Я никуда не уехала… — слова путались, ломались, цеплялись друг за друга, голос дрожал так, что я переставала его узнавать. Сердце сорвалось вверх — в горло. Громко. Слишком громко. Каждый удар отдавался в висках, в ушах, заглушая всё вокруг.

Тишина.

      Она не просто повисла — она навалилась. Сдавила. Мир вокруг будто схлопнулся, сузился до этой паузы, до этого звонка, до одного единственного ответа, от которого зависело всё. Пальцы судорожно сжали телефон, Ирмак что-то сказала, но её голос до меня не доходил — словно между нами вдруг выросла стена. Всё внутри замерло. Сжалось. Затаилось. — Мы не смогли дозвониться до госпожи Ирмак… — спокойно продолжили на том конце, и этот ровный, будничный тон резанул сильнее любого крика. На долю секунды, которая показалась вечностью, я перестала дышать, неосознанно вцепившись пальцами в телефон, а другой рукой — в себя, в единственную точку, где ещё чувствовалась жизнь. Инстинктивно, отчаянно, как будто я могла удержать жизнь хотя бы там, если сейчас потеряю её в другом месте. Ирмак что-то спрашивалв, но я её уже не слышала.

Сердце в груди будто остановилось.

Просто… замерло.

— Господин Эшреф пришёл в себя.