Ты — моё лекарство, я — неизлечимая простуда

— Мы… сошлись с Кристи, — Лукас закашливается от этих слов, Аланас давится пивом. Две пары голубых глаз смотрят на него не то с осуждением, не то с ужасом. Йокубас же рассматривает потолок, стол, стены, барную стойку, лишь бы не пересекаться взглядом с друзьями. Возникшее молчание быстро нарушается. — Блять, Йокубай, да еб твою мать, ты чё, охуел?! — выдает в сердцах и на эмоциях Лукас. — Ты помнишь, что было, когда ты в последний раз нам эту радостную новость сообщил?! Сука-а-а… — тянет он и хватается руками за голову. — Пиздец. Аланас молчал, только тяжело вздыхал, и это было хуже, чем какие-либо комментарии. Йокубасу нечего было ответить в свою защиту. Лукас был абсолютно прав — последний раз, когда они с Кристионасом разошлись, Йокубас целый месяц был похож на бледную теню самого себя и едва общался со своими лучшими друзьями. Все разговоры сводились только к «ненавижу его пиздец» или к «блять, я жить без него не могу». Аланас и Лукас с трудом смогли растормошить его, всячески отвлекали и помогли вернуться к нормальному ритму жизни, и сейчас Йокубас, судя по всему, собирался все эти труды выбросить в помойку. — Слушай, мы, конечно, поддержим любое твое решение, — Аланас отставил пиво в сторону и серьезно посмотрел на Йокубаса. Лукас его перебил: — За себя говори! Я эту хуйню поддерживать не собираюсь, — он закрыл лицо руками и громко вздохнул. — Я этого Кристи лично придушить готов. Опять, гад такой, вернулся, чтобы портить тебе жизнь своими пьянками, наркотиками и изменами. Йокубай, я уже не могу притворяться, что я понимаю тебя на все сто процентов поддерживаю, это — пиздец. Что он тебе опять наговорил? Что перестал бухать и курить? В прошлый раз этот придурок тоже самое сказал, где ты его потом нашел? Пьяного и накуренного с двумя мужиками у вас в квартире! — Так вот, мы поддержим любое твое решение, — продолжил Аланас. — Но тебе самому не кажется, что это какая-то конченная хуета? После всего, что между вами было, после всего, что он тебе сделал? Ты точно уверен, что в этот раз будет по-другому? Йокубас молчал.

***

Ему не стоило открывать. Как только он увидел в глазок человека, который стоял на лестничной площадке, стоило отойти, и притвориться, что дома никого нет. Но Йокубас открыл. — Привет, — Кристионас стоял за дверью, с цветами и какой-то папкой в руках. — Пустишь поговорить? Он должен был сказать нет. — Чего тебе надо? — вздохнул он и сложил руки на груди. Он позволил ему войти, но не пропустил дальше коридора. Они расстались четыре месяца назад, и все эти четыре месяца от него не было ни слуху, ни духу. А тут, внезапно, явился одним субботним вечером, как ни в чем не бывало. Как будто не сделал ничего плохого. — Я пришёл извиняться, родной. Если хочешь, я на колени встану, — Кристионас и правда встал, протянул ему цветы. Не стоило их брать. Йокубас взял букет, отложил его на комод. — У тебя пять минут. Потом я вышвырну тебя отсюда, — он старался звучать беспристрастно, но он уже чувствовал, как внутри всё трескалось. Он… скучал. У Кристионаса слегка отросли и начали завиваться волосы, лицо приобрело какой-то более живой и здоровый оттенок, от него не несло алкоголем, травой и даже сигаретами. Как же хотелось снова прикоснуться, прижаться ближе, поцеловать, а дальше… Как же Йокубас был слаб перед ним. Он ненавидел себя за это — они причиняли друг другу столько боли, но при этом всё ещё тянулись друг к другу. Другой нормальный человек уже бы выставил его за дверь, отхлестал его этим букетом и сказал бы никогда не возвращаться. Йокубасу же ещё строило набрать кому-нибудь из своих друзей, чтобы они стали его голосом разума, приехали и вышвырнули Кристионаса без всяких его объяснений. Но нет, Йокубас стоял столбом, разглядывая чужое лицо, словно видит его впервые, словно не было всей той боли, что он ему причинил. Тонул в чужих карих глазах, которые, как ему казалось, смотрели на него с нежностью и надеждой. Кто из них ещё более больной. — Я лежал в рехабе. Я чист уже четыре месяца. Вот все документы — анализы, мои справки, моя история из центра. Я сделал это всё для того, чтобы мы могли быть вместе, мой родной, — Кристионас протянул ему папку. — Я правда, я больше не пью и не употребляю ничего. Йокубай, я не могу без тебя. Я знаю, я столько раз тебе это говорил, столько раз тебя об этом просил, и я пойму, если ты выгонишь меня, но я умоляю, дай мне ещё один шанс, — Йокубас посмотрел на него — в его глазах стояли слёзы. Так было сотни раз. Голос разума шептал, что все справки он мог подделать, снова наплести ему с три короба, чтобы через месяц снова разбить его сердце очередной конченной выходкой. — Какой же ты идиот, — говорил разум голосом Лукаса. — Ты пожалеешь, — говорил разум голосом Аланаса. Сердце не слушало. — Ты — всё что мне нужно, — шепчет Кристи, и Йокубас сдаётся. Падает на пол, на колени, тянет его к себе ближе, впивается поцелуем в такие родные губы, которые причиняли столько боли, но столько же раз дарили самую невообразимую ласку. Руки Кристионаса касаются там, где было нужнее всего, где тело уже соскучилось по его прикосновениям. Задерживаются на шее, зарываются в волосы на затылке, спускаются ниже, к груди, где часто-часто билось сердце. От переизбытка всех эмоций Йокубас чуть ли не рыдает, соленые слёзы стекают по щекам, разбавляют сладкий и столь желанный поцелуй. — Я больше никогда… ты нужен мне… я не могу дышать без тебя, — Йокубас готов поклясться, что Кристионас когда-то давно это уже говорил ему, но сейчас ему плевать. Он верил ему, как последний дурак, как полный идиот. Потому что верить хотелось. Потому что Йокубас тоже без него не мог. Запах чужого тела дурманил, сводил с ума, чужие губы на шее окончательно выбрасывали из головы всё рациональное, чужие руки под футболкой не оставляли и шанса на отступление. Уже в спальне Йокубас целует каждый сантиметр чужой оголенной кожи. Где-то он оставляет яркие следы от зубов, словно пытаясь отомстить за всю ту боль, что Кристионас ему причинил. Кристи в ответ только шипит и подставляется — он заслужил, он всё это заслужил. Йокубасу бы стоило избить его, придушить посильнее, но вместо этого он чередовал грубость с присущей ему осторожностью и нежностью, и от этого натурально сносило крышу. — Я ненавижу тебя, — шепчет Йокубас, пока грубо входит в него, прижимая его руки к кровати. — Я ненавижу тебя за то, что ты всё ещё нужен мне. — Я знаю, родной, — шепчет Кристи в ответ, поддаваясь навстречу. — Ты просто конченый мудак, — Йокубас кусает его в шею, задаёт резкий темп. — Как же я хочу, чтобы мне было похуй на тебя. Но я не могу ничего с собой поделать. Ты, блять, так нужен мне, сука, — целует в губы, кажется, прокусывает до крови. — Прости меня, — сбивчиво отвечает Кристионас. — Я люблю тебя. Так сильно люблю, мой хороший, мой родной, — хнычет он на особо сильных толчках. Йокубас кончает и падает в чужие объятия без сил. Он, кажется, снова плачет, а Кристионас так нежно его обнимает, так ласково гладит его обнаженное тело, что ему хочется выть. Он должен его выставить. Ему не хочется. Хочется, чтобы всегда было так хорошо. — Я люблю тебя, придурок ты, блять, — шепчет Йокубас в изгиб чужой шеи, и Кристионас только сильнее прижимает его к себе.

***

— Я ставлю, что в этот раз они продержатся три месяца, — Лукас стреляет у Аланаса сигарету и делает глубокую затяжку. — А потом опять сойдутся, после того, как мы его месяц будем откачивать, — Аланас вздыхает. — Видимо, по-другому они никак не могут.