Stellar way

— В последний раз, повторяю, Раэль. Нет, ребёнку не пять, ему семь лет. Нет, он пока не мой падаван. Да, воспитатели действительно попросили меня помочь юному Квай-Гону. — Ты сказал «пока». — И именно это я и имею в виду. Я действительно собираюсь взять юного Квай-Гона в падаваны, когда ему исполнится 9 лет.

***

Знакомство с «пока ещё не падаваном» его старого мастера прошло хорошо. Мальчик молчал, но, впрочем, присутствую Раэля против не был. По крайней мере, тишина между ними не была напряжённой: Раэль рассказывал своему старому мастеру детали прошедшей миссии, малец слушал так, будто всё это рассказывали ему, Дуку подливал свою любимую чайную смесь поочерёдно им обоим. Идилия, что тут скажешь. Раэль, может быть, не так хорошо знал ребёнка, он, если честно, совсем не знал ребёнка, но нельзя было отрицать, что уже сейчас между ним и его учителем возникала связь — Раэль, услышав, что ребёнок пробрался в квартиру его старого мастера тайно, посреди ночи, смеялся над ситуацией, как сумасшедший. Его мастер! После этой истории Дуку не мог винить его за то, что он принял Квай-Гона за его падавана. Раэль был действительно рад за своего мастера. Ожидание обучения могло занять его гораздо лучше, чем, например, ротации стражей храма, курсы или архивы, когда Дуку приходил туда без цели. Самому юному Квай-Гону повезло уже в таком возрасте найти себе такого учителя — Раэль знал, о чём говорил, он сам до 14 лет никого из мастеров не интересовал. Дуку взял его потому, что он был молодой и, несмотря на всё своё показное спокойствие, безбашенный. Дуку в тот момент очень недавно стал рыцарем, и Раэль даже был рад, что стал его первым опытом, — вряд ли падаваны после него столкнутся с бытовой беспомощностью его мастера в отношении ребёнка. Это будет опыт Раэля и только Раэля, и он будет его ценить. Как минимум ради возможности издеваться над своим старым мастером.

***

— Доброе утро, джайе Ян. — Здравствуйте, рыцарь Раэль. — Добрый день, мастер Ню. — Спокойной ночи, мастер Гален. Как только он начал говорить в принципе, пришло понимание, насколько молчаливым он был до этого. Чем больше было слов, тем менее ужасно тяжёлым в глотке казалось каждое — он не говорил много, но даже простое приветствие каждый раз казалось значимым. Будто до этого он раньше стоял на месте, а теперь делает аккуратные шаги. А путь начинается с движения. Путь начинается с движения. Иногда это трудно. Иногда бывают дни, когда он даже на своего стража смотрит и не моргает, не в силах выдавить из себя ни слова. Иногда бывают дни, когда он здоровается со всеми встречными, куда бы ни шёл. Это прогресс, и он мог себя с этим поздравить. Храм огромный. Иногда можно потратить весь день только и делая, что здороваясь с новыми людьми, и ты не увидишь даже одну сотую разумных, проживающих в храме. Храм огромный. Заблудиться в нём совсем легко — легче, чем кажется. Не хватит и жизни, чтобы обойти все коридоры, все комнаты, все метры пространства от края до края, как будто храм, пока ты не смотришь, растёт и развивается, строит новые комнаты там, где ты ещё не был, или там, где ты уже был много раз и не ожидал встретить ничего необычного. Храм огромный. Он живой, он дышит, и всё наполнено жизнью — стены, потолок, пол. Кажется, железный искусственный химический ужас окружающей страдающей умирающей планеты отступает, и остаётся только безмятежность — нет ничего, кроме невыносимой лёгкости бытия, нет ничего, кроме невероятной тяжести жизни во всей её полноте. Планета страдает, планета умирает под гнётом миллионов и миллионов живущих на ней, задыхается под тяжестью металла, искусственного воздуха, загрязнённой воды, медленно, но неотвратимо умирает, похороненная в гроб из железного города, построенного на её слабой плоти. Там, под землёй, под ногами, нет ничего живого, там только огонь ядра, холод камней, струйки ручейков воды, что стекает с серого неба вниз, сквозь этажи и этажи, и этажи стекла, железа и отчаяния — там нет места жизни и ничего родиться там не может. Корусант уже давно живёт только за счёт торговли, потому что планета, совершенно измученная, больше ничего не может дать. Не может, и всё. И вот, среди этого кладбища похороненных заживо, храм. Он кажется незыблемым в своей жизни среди этого царства смерти. Неудивительно, что ситхи сделали Корусант имперским центром — это планета страданий, больше здесь ничего нет, особенно когда джедаев не стало. Понятно, почему Палпатин так стремился стать именно канцлером — умирающая планета питала ту часть Силы, которую традиционно ситхи считали своей. До этого ещё было время. До падения Республики было ещё лет 70. До его возможной смерти было ещё лет 60. Времени было много, всё можно было успеть. Всё.

***

Поездка на Илум случилась раньше его падаванства, но это было вполне ожидаемо. Он входит в холодную пещеру и в голове звенит «Вернитесь до заката». До заката, говорит себе он. Он надеется, что, если что-то случится, его пойдут искать, он знает, что, если что-то случится, его пойдут искать, но его мысли предают его. Он входит в пещеру.

***

Пространство великолепно. Уходящие вверх ледяные стены пещеры были похожи на стекло или драгоценный камень с тысячию граней — ветер не кусал щёки, из-за чего казалось, что смертельно холодный мороз немного отступил, уступив место зрелищу. Пещера светилась, она была живая, она пела, и он замер. На несколько секунд все мысли исчезли из головы — всё это было похоже на хрупкий хрустальный калейдоскоп с холодными оттенками синего, зелёного и фиолетового, и музыка дрожала, как колокольчик, как треугольник, как нежные тихие звуки, когда стекло встречает стекло. Путь теряется почти сразу. Он делает шаг вперёд, и он больше не знает, где он. Это не важно. Это так, так неважно. Зов оглушает, если можно было бы оглохнуть в хорошем смысле. Звука нет, царит такая тишина, что он слышит своё дыхание, шум крови в ушах, и звук оглушает: он похож на звук бокалов, когда произносят тост, на звук стекла, поющего свою мелодию, на то, как ветер тревожит стеклянные украшения, — звука так много, что он не слышит ничего, кроме звука. Даже зова нет, нет даже мыслей — в своей голове он блаженно один, не слыша того, кто должен был бы его вести. Пути нет ни назад, ни вперёд — он не знает, как выбраться, и не знает, куда он должен идти. Пока он стоит на месте, и настойчивый взгляд со стороны его незменного наблюдателя в лице Силы ощущается всё сильнее. Больше не кажется, что Сила смотрит на него так же, как на всех, следит, как и за всеми, как тот постоянный взгляд, к которому быстро привыкаешь, — теперь как будто все её глаза направлены прямо на него, в его душу, и он не знает, чем это заслужил. Он ощущает себя пылинкой на ладони чего-то большего, чем он был, есть или когда-либо станет, весь его потенциал сжат в точку по сравнению с этим кто-то, и этот кто-то пристально рассматривает его, пылинку, как будто он что-то большее, чем он есть. Как будто от его существования, от его выбора, от его шагов что-то зависит. Нет ничего, кроме него и звука, и, каким-то образом, под этим взглядом, он — всё и ничего. Всё, что существует, всё, что имеет значение, ничего на ладонях Вселенной, ведь что твой выбор в масштабах бесконечности времени? Империи родятся и падут, будут уничтожены цивилизации, каждый носитель разума рано или поздно умрёт, не оставив после себя даже следа на глине времён, всё превратится в пыль и рано или поздно исчезнет — но, под этим взглядом, каким-то образом всё это обретает свой сакральный, невыносимый смысл. Как будто это что-то значит. Как будто есть что-то, что должно быть сделано. «Не дай вам бог, чтобы какая-нибудь высшая сущность вас любила», — проносится мысль, пока в голове оглушительный звук стекла становится лишь громче и оглушительнее, и он не двигается, смотря в потолок стеклянной пещеры, смотря на всё окружающее великолепие, что становится лишь ярче: «Тем более, со всеми вашими достоинствами и недостатками». Ни одно разумное существо не создано для такого издевательства. Не создано для того, чтобы нести на своих плечах этот груз невыносимой любви, этот неподъемный замысел Вселенной, что раздавит, сотрёт в пыль, просто уничтожит это хрупкое существо. Не создано для того, чтобы выдерживать всё внимание своих божеств, своих идолов, ибо, если у идеала нет недостатков, он недостежим, и, если идеал смотрит на тебя, любит тебя, весь этот вес идеальности тебя просто уничтожит. Идеал недостижим, оттого прекрасен. Как много погибло, пытаясь достичь идеала, как много погибло, найдя этот идеал, как много погибло, смотря на идеал, когда идеал посмотрел в ответ? В этом смысле он страшнее ветхозаветного ангела, ведь, если ты видишь истинную форму ангела, знай — ты тот, на кого бог обратил своё внимание, и вес этого внимания тебя раздавит. Ветхозаветный ангел говорит тебе «Не бойся», потому что то, что ты его боишься, основа тебя, как человека, фундамент того, что ты животное, каркас тебя, как существа, наполненного жизнью. Страх. Как много в этом слове. Что ты вообще знаешь про страх, друг? Кто тебе сказал, как он выглядит, как пахнет, каким вкусом с языка попадает из глотки прямо в душу? Кто показал тебе этот первобытный ужас, скалящий зубы в тех уголках твоего разума, куда твоей личности хода не было и никогда не будет? Никто, говоришь? Неправильно. Как мало ты знаешь про то, что течёт по твоим венам. Как мало ты знаешь про своих праотцов, как мало ты знаешь про их панику, их тревогу, их трепет, их страх, что привёл сюда, привёл к тому, что ты существуешь. Как много ты думаешь, умерло, бесстрашных безумцев и лихачей, не оставив после себя ни одного потомка, никого, в чьих жилах текла бы их кровь? В твоих венах нет её ни капли, будь уверен, — в твоих венах только кровь выживших трусов. Кровь тех, кто сидел в укрытии и дрожал, не в силах вынести даже лишнего шороха, кто в тревоге всматривался вглубь леса, во ту непроглядную тьму, боясь сделать даже шаг, кровь тех, кто веками ходил одними и теми же тропами через горы, потому что сойти с привычного маршрута означало смерть. Вот оно, твоё наследие, смотри внутрь себя, любуйся им, смотри на тот великолепный рисунок генов, что возможен лишь потому, что каждый из твоих предков боялся как раз достаточно, чтобы передать себя дальше. Смотри в зеркало, в своё лицо, в уникальнейшую схему страха, что и дал возможность твоему существованию. Каждая капля крови помнит, даже если ты нет, каждая капля крови может отследить себя до твоей матери и отца, до их матери и отца, до каждого предка, чей страх закодирован в твоей ДНК, живёт там, в темноте уголков твоего мозга и тела, чтобы рано или поздно проявить себя. Чтобы весь этот труд, все эти поколения не пропали только потому, что ты боишься недостаточно, и потому умрёшь. Можешь не волноваться, каждое существо, что дышит и живёт, такое. Уникальных здесь нет — только те, чьи предки жили достаточно долго, чтобы дать потомство. Стеклянная мелодия достигает своего крещендо. Он не двигается, застыв под чужим взглядом. Сила может ждать бесконечно. Он не уверен, как долго он сможет выносить этот взгляд. Внезапно, сквозь невыносимую какофонию великолепного звучания прорывается что-то ещё. Что-то другое, что-то отличное от того, что он слышал ранее. Он даже сначала не уверен, что правильно услышал, но звук повторяется, и он переводит взгляд с потолка в коридор, откуда, как ему кажется, исходит звук. Он не манит, звук совсем не похож на зов, но он есть, и он отличается, и он не знает, что ему делать с этим знанием. Он мог бы остаться, он знает. Кто бы его осудил? Здесь нет никого, кроме него и Силы, и никто, кроме них двоих, не знает про звук — не знает, что он не звучит стеклянным, и потому, когда вслушиваешься, так заметен среди остальных. Не знает, что он есть там, не близко, но и не слишком далеко, в глубине пещеры. Звук есть, и он есть, и он… устал. Устал просто существовать на страхе. Устал бояться того, что кто-то узнаёт о его воспоминаниях о прошлой жизни, устал бояться будущего, определённого в масштабе и до тошноты туманного в деталях, устал бояться закрываться от каждой связи, не зная, какое место она займёт в его жизни. Он устал. Ты можешь жить в страхе и тревоге лишь определённое количество времени. Ты не выдержишь вечно, ты не железо, не металл звёзд, не космос, и даже все эти материи не выдержат вечно. Он поворачивается всем телом в направлении звука и делает шаг. Звуки стекла исчезают все и разом. Взгляд остаётся. Звук остаётся. Он идёт на звук. Страх опасный слуга и мерзейший господин — да, он поможет тебе выжить в моменте, но что потом? Когда надо будет выйти из убежища, зайти вглубь леса, сойти со знакомой тропы? Думаешь, страх тебе позволит это? Думаешь, страх будет достаточно милосерден, чтобы отпустить свою ледяную хватку с твоих внутренних органов и горла, отпустить тебя, позволить тебе найти другой путь? Нельзя жить только на страхе, только ради страха, потому что тогда ты долго не проживёшь. Невозможно жить, только боясь, невозможно жить, не боясь ничего. «Не могу жить ни с тобой, ни без тебя.» Nec tecum possum vivere, nec sine te. Есть что-то, кроме этого, что-то, кроме бесконечного ужаса и тревоги, что комочком сидят в груди. Не может не быть, ведь убежище может завалить, хищник выйдет с другой стороны леса, тропа обвалиться, и придётся сделать шаг. И если страх не заставит сделать что-то ещё, должно быть что-то, что заставит. Звук не зовёт, но он есть, и он идёт на звук. Ответ приходит, как дыхание. Любопытство. Те, кто боялся недостаточно, умерли. Те, кто боялся слишком сильно, умерли. Всё дело в балансе. Посмотри на свои ладони. Посмотри на отражение своих предков: они любили, ненавидели, боялись, любопытствовали, ошибались, пробовали — достаточно страха, чтобы можно было назвать это осторожностью, достаточно любопыства, чтобы не оставаться на одном месте. Как много километров прошли человеческие ноги, прежде чем твои предки или ты сам оказались там, где ты сейчас живёшь? Знания находились и утрачивались, люди рождали и умирали, время текло вперёд, и вместе с ней — жизнь. Посмотри на себя, на то чудо, которым ты являешься. Насколько велика вероятность, что из всех миллиардов случайностей, из всех миллиардов вероятностей, миллиардов совпадений, и какое чудо увидела Вселенная — тебя и твоё существование. Даже если мгновение длилось всего секунду, разве его красота не стоит его существования? Любопыство толкает исследовать чудеса мира, что окружает. Смотреть и видеть магию там, где действительность невероятна в своей первобытности, в своём существовании. Любопытство кошку сгубило, но удовлетворение от знания вернуло её обратно к жизни. Кристалл едва ли больше фаланги пальца, странной ромбовидной формы, похожий на воздушного змея, он невинно лежал на вершине небольшого плато на уровне глаз, будто даже и не был частью пещеры, и светился ровным зелёным цветом. Он протяну руку и сомкнул пальцы — едва ли успев понять, что вообще снял тёплые варежки — пальцы были красные от холода и острые грани легли в руку так естественно, что он едва ли понял, что вообще что-то взял. Это было похоже на возращение старого друга. На кого-то бесконечно знакомого, кого он знал очень давно. На кого-то, чьего возвращения ждёшь. На возвращение части себя, которая всегда уходит вместе со старыми друзьями. Звук не исчез, но стал как будто частью его самого. Взгляд в последний раз скользнул по его душе, прежде чем Сила наконец отпустила его — наблюдение осталось, но Сила всегда наблюдала. Он к этому привык. Бойся, чтобы жить. Живи, чтобы проявлять любопытство. Надо было выбираться из пещеры. Теперь, когда его ничего не отвлекало, это было до преступного легко.