Три сантиметра до тебя

Сорок девять дней спустя

В буддийской традиции говорят, что душа умершего остается в мире живых сорок девять дней. А на пятидесятый — уходит окончательно. Перерождается. Исчезает. Оставляет после себя только память. Мегуми отсчитал каждый день. Он вел дневник. Не для того, чтобы кому-то показать. Просто чтобы не сойти с ума. Каждый вечер он садился за кухонный стол — тот самый, за которым они ели карри, которое готовил Юджи, — открывал тетрадь и писал одно и то же: «День первый без тебя. Я сварил рис. Получилось слишком много. Я забыл, что теперь я один». «День пятый без тебя. Купил молоко. Твое любимое, с розовой крышечкой. Поставил в холодильник. Потом вспомнил, что ты его не выпьешь. Не смог выбросить. Оно там стоит». «День двенадцатый без тебя. На улице был мальчик с розовыми волосами. Я думал, сердце остановится. Это был не ты. Конечно, не ты. Но я стоял и смотрел ему вслед, пока он не скрылся за углом. Дурак». «День двадцать третий без тебя. Я впервые засмеялся. Кугисаки рассказала глупую шутку. Я засмеялся, а потом меня вырвало. Потому что смех без тебя — это предательство. Прости». «День тридцать один без тебя. Я пошел на нашу остановку. Ту самую. Сел на скамейку и ждал. Не знаю, чего. Автобуса? Тебя? Просто сидел и смотрел на лужи. Дождя не было. Мне показалось, что это неправильно. Что ты обещал приходить с дождем. Я просидел там до ночи. Пришла полиция. Думали, я бомж». «День сорок седьмой без тебя. Я не могу вспомнить звук твоего голоса. Я знаю, что ты говорил. Я помню каждое слово, которое ты сказал мне за три года. Но я не помню, как это звучало. Тембр. Интонацию. Твой смех. Я сидел и пытался представить, как ты говоришь мое имя. „Мегуми“. Не получается. У меня внутри пустота, и она не издает звуков. Я испугался. Мне кажется, я забываю тебя. И это страшнее, чем любая боль». «День сорок восьмой без тебя. Я нашел старую запись на телефоне. Ты пел в душе, думал, что я не слышу. Ты фальшивил. Ужасно. Я слушал это два часа подряд. Плакал. Потом еще два часа. Теперь я снова помню твой голос. Я буду слушать эту запись каждый день, пока не умру. Мне плевать, что больно. Лишь бы не забыть». «День сорок девятый. Завтра тебя окончательно не станет. Не в моем сердце. В мире. Твоя душа уйдет туда, куда я не могу последовать за тобой. По крайней мере, сейчас. Я приду к тебе завтра. На кладбище. Я скажу то, что не успел. Я надеюсь, ты меня услышишь. Даже если твоя душа уже будет далеко. Услышишь. Пожалуйста».

❀

На пятидесятый день Мегуми проснулся в пять утра. Он не спал — просто лежал с открытыми глазами, слушал, как за окном шуршит ветер. Дождя не было. Мегуми подумал: «Наверное, это тоже правильно. Сегодня он прощается. Сегодня не будет дождя». Он надел ту самую рубашку, которую Юджи называл «свидание-на-убить» — темно-синюю, с длинными рукавами. Юджи говорил, что в ней Мегуми выглядит как принц из старого фильма. Мегуми тогда фыркнул, но рубашку сохранил. Надел всего два раза. Оба раза — для Юджи. Он взял с собой маленький пакет. Внутри была банка домашнего карри — он учился готовить его по рецепту Юджи и наконец-то получилось так же. Розовый брелок-медведь — второй, точно такой же, какой он подарил когда-то. И письмо. Письмо он писал три дня. Переписывал семнадцать раз. Рвал, начинал заново, плакал, снова писал. В итоге остался один листок. Исписанный мелким, почти нечитаемым почерком — руки дрожали, когда он выводил каждую букву.

❀

На кладбище было тихо. Осенний ветер гонял желтые листья по дорожкам. Мегуми шел медленно, считая шаги. От входа до могилы Юджи — ровно двести тридцать семь шагов. Он посчитал в первый раз, когда пришел сюда после похорон. И каждый раз пересчитывал заново. Словно боялся, что могила исчезнет. Или что он забудет дорогу. Он опустился на колени перед надгробием. Поставил банку с карри. Положил розового медведя рядом с камнем. Достал письмо. Развернул. Посмотрел на строчки, которые выучил уже наизусть, но все равно не мог поверить, что написал их. — Привет, — сказал он вслух. Голос дрожал. — Я пришел. И я... я хочу прочитать это. Вслух. Потому что ты заслужил услышать. Потому что я не сказал тебе при жизни самого главного. Или сказал, но мало. Слишком мало. Он глубоко вздохнул. Слезы уже стояли в глазах, но он сдерживался. Сжал бумагу так, что побелели костяшки. И начал читать. — «Юджи. Мой Юджи». Голос сорвался на первой же строчке. Он замолчал, сглотнул, провел рукой по лицу. — «Ты сейчас там, где меня нет. Наверное, ты видишь что-то прекрасное. Наверное, тебе не больно. Я хочу в это верить. Потому что если тебе все еще больно — я не вынесу. Я и так едва держусь». Ветер шевельнул бумагу. Мегуми крепче сжал ее пальцами. — «Помнишь тот день на остановке? Я никогда никому об этом не рассказывал, но... я тогда хотел умереть. Не сразу. Не резко. Просто... перестать существовать. Отец ушел, денег не было, в школе меня никто не замечал. Я стоял под дождем со сломанным зонтом и думал: «А какая разница, промокну я или нет? Какая разница, живу я или нет?» Мегуми зажмурился. Слеза скатилась по щеке и упала на бумагу, расплывая чернила. — «А потом ты пришел. С этим своим дурацким прозрачным зонтом. С этой улыбкой, которая ослепляла, как солнце. Ты сказал: «Давай под мой». Даже не спросил. Просто взял и накрыл меня. Будто это было самое естественное в мире. Будто я имел право быть под чьим-то зонтом. Будто я имел право быть с кем-то». Он открыл глаза. Посмотрел на камень, на имя, высеченное в граните. Итадори Юджи. Короткие даты. Слишком короткие. — «Ты спас мне жизнь, Юджи. Я никогда тебе этого не говорил. Ты думал, что просто нашел друга. А ты нашел человека, который уже махнул на себя рукой. И ты... ты просто взял и вернул меня к жизни. Не лекарствами. Не уговорами. Просто тем, что был рядом. Тем, что улыбался. Тем, что готовил мне карри и говорил, что я слишком худой. Тем, что плакал на глупых фильмах и не стеснялся своих слез». Голос Мегуми дрогнул. Он замолчал на несколько секунд, собираясь с силами. — «А потом я полюбил тебя. Я не знал, что так бывает. Я думал, любовь — это что-то из книжек, из фильмов. Что в реальной жизни люди просто терпят друг друга. А потом ты сказал мне на крыше: «Я люблю тебя». И у тебя дрожал голос. Ты боялся. Так же, как я боялся всю жизнь. Но ты сказал. Ты рискнул. Ради меня». Он провел рукой по холодному камню. Пальцы дрожали. — «Я жалею только об одном. Что у нас было так мало времени. Три года. Всего три года из целой жизни, которую я хотел бы прожить с тобой. Я хотел состариться с тобой, Юджи. Я хотел видеть твои морщины. Я хотел, чтобы ты готовил мне карри, даже когда нам будет по семьдесят. Я хотел держать тебя за руку на больничных койках, когда мы оба станем дряхлыми стариками. Я хотел умереть после тебя, чтобы не видеть, как ты уходишь. Но мир жесток. И ты ушел первым. Слишком рано. Слишком несправедливо». Мегуми всхлипнул. Не сдержался. Слезы текли по лицу, падали на колени, на землю, на письмо. — «Ты просил меня жить. Я помню. Ты сказал: «Обещай мне. Живи». Я обещал. И я буду жить. Но каждый день без тебя — это день, когда я умираю по чуть-чуть. Не от болезни. Не от старости. От тоски. От пустоты. От того, что твоей улыбки больше нет в этом мире. Что я больше никогда не услышу твоего голоса по утрам. Что я больше никогда не проснусь от того, что ты воруешь одеяло. Что я больше никогда не скажу тебе: «Доброе утро, Юджи».» Он поднял голову к небу. Серое, тяжелое, без единого просвета. — «Я не знаю, есть ли что-то после смерти. Я не знаю, встретимся ли мы снова. Но если есть хоть малейший шанс — я буду ждать. Я проживу эту жизнь так, как ты хотел. Я буду есть. Я буду работать. Я буду улыбаться, когда смогу. Я сделаю все, что ты просил. А когда придет мой черед — я приду к тебе. И ты встретишь меня. С улыбкой. С зонтом. С банкой горячего карри». Он перевернул лист. Оставалось всего несколько строк. — «Юджи, я люблю тебя. Я любил тебя с того самого дождливого дня. Я любил тебя каждую секунду, что мы были вместе. Я люблю тебя сейчас, когда тебя нет. И буду любить всегда. Спасибо тебе за три года счастья. Спасибо за то, что научил меня жить. Спасибо за то, что выбрал меня». Мегуми сложил письмо. Поднес к губам. Поцеловал уголок бумаги, на котором расплылись его слезы. — «Твой навсегда, Мегуми». Он положил письмо на камень. Придавил банкой с карри, чтобы не унесло ветром. И тогда небо разверзлось. Дождь хлынул как из ведра — резко, внезапно, будто кто-то наверху ждал этого момента. Крупные тяжелые капли падали на лицо Мегуми, смешиваясь со слезами, падали на могилу, на письмо, на розового медведя. Мегуми не стал открывать зонт. Он стоял на коленях в грязи, подняв лицо к небу, и плакал. Плакал так, как не плакал даже в день смерти Юджи. Громко. Навзрыд. Не сдерживаясь. — Юджи! — закричал он в небо. Голос сорвался, превратился в хрип. — Юджи, ты здесь?! Ты слышишь меня?! Ветер усилился. Листья закружились в воздухе. Дождь хлестал по лицу, по рукам, по мокрой рубашке, которая прилипла к телу. И Мегуми показалось — или это правда было? — что сквозь шум дождя он услышал смех. Тот самый смех. Который он боялся забыть. Который нашел на старой записи. Который снился ему каждую ночь. Смех Юджи. Мегуми закрыл глаза и улыбнулся. Сквозь слезы. Сквозь дождь. Сквозь боль, которая разрывала грудную клетку на части. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя, Юджи. Дождь шел еще двадцать минут. А когда прекратился — выглянуло солнце. Мегуми поднялся на ноги. Колени промокли, замерзли. Он посмотрел на могилу. Письмо намокло, чернила расплылись, но он не стал его забирать. Пусть останется здесь. Часть его души — навсегда с Юджи. Он развернулся и пошел к выходу. На полпути он остановился. Обернулся. Посмотрел на надгробие, которое блестело под мокрым солнцем. — До встречи, — сказал он тихо. — Я вернусь. Всегда буду возвращаться. И пошел дальше.

❀

В ту ночь Мегуми спал впервые за много дней без кошмаров. Ему снился розоволосый мальчик. Он стоял под прозрачным зонтом и улыбался. Протягивал руку. «Ты сдержал обещание, Мегуми. Ты прочитал письмо. Я слышал каждое слово. Я горжусь тобой». Мегуми во сне хотел ответить, но не мог. Горло сдавило. Он просто стоял и смотрел. А потом Юджи шагнул к нему и поцеловал в лоб. Легко, как тогда, на крыше школы. «Живи, Мегуми. А когда придет время — я встречу тебя. Обещаю». Сон растаял. Мегуми проснулся в пять утра. За окном снова шел дождь. Он улыбнулся. Встал. Сварил рис. Положил на стол две тарелки. Одну — перед собой. Вторую — напротив. На всякий случай. Потому что Юджи обещал приходить с дождем. А Мегуми обещал верить.

❀

Он так и не улыбнулся больше ни разу по-настоящему. Но каждое утро ставил вторую тарелку. Каждый день смотрел в окно, ожидая дождя. И каждый раз, когда капли начинали стучать по стеклу, шептал: — Доброе утро, Юджи. Ответа не было. Но он знал: его слышат.