Крюк для Луны

Косточки проросли на пятый день. Пират проверял их каждое утро, еще до завтрака, выскакивая во двор в одной футболке, за которую до сих пор было стыдно, но надевать другую он не хотел — на той, что починила Геката, шов держался мертво, и это казалось важным. ‎ ‎Он присел на корточки перед маленьким холмиком, который отгородил от остального мира камнями, и увидел тонкий, почти прозрачный стебелек, пробившийся сквозь землю. Пират замер. Здоровой рукой он осторожно тронул кончик ростка, и тот качнулся, блеснув капелькой утренней росы. ‎ ‎— Живая, — прошептал он. — Слышишь? Живая! ‎ ‎Он говорил это сливовой косточке, но почему-то чувствовал, что обращается к кому-то еще. К той пустоте, о которой говорила Геката. К своей собственной. ‎ ‎Он выпрямился и вдруг заметил, что не один. На крыльце, прислонившись к перилам, стояла она. В той же клетчатой рубашке, с рыжим рюкзаком за спиной. Сигарета дымилась в ее пальцах, но она не курила, просто смотрела на него сверху вниз, и в ее серых глазах было что-то, похожее на удивление. ‎ ‎— Ты чего? — спросил Пират, смутившись, что его застали за разговором с землей. ‎ ‎— Смотрю, — ответила Геката. — Ты правда их посадил. ‎ ‎— А что? — он не понял, было ли это осуждением или одобрением. — Думала, вру? ‎ ‎— Думала, забудешь, — она щелчком отправила окурок в урну, попала не глядя. — Все здесь что-то обещают посадить. Или построить. Или написать. А потом проходит неделя, и они уже играют в карты в подвале. ‎ ‎— Я не играю в карты, — сказал Пират, подходя ближе. — И не пью. И не курю. ‎ ‎— Слышала, — она чуть склонила голову, разглядывая его. — Ты вообще какой-то… правильный. ‎ ‎Он не понял, обидно это или нет. Но обижаться не стал — за несколько дней он успел заметить, что Геката говорит то, что думает, не украшая и не смягчая. Это напоминало ему его самого, только без его постоянного желания всем понравиться. ‎ ‎— Хочешь посмотреть? — спросил он, кивая на свой импровизированный сад. — Там еще персик должен вот-вот. ‎ ‎Она секунду колебалась, потом кивнула и спустилась с крыльца. Пират заметил, как она обходит припаркованный во дворе старый велосипед, сделав крюк. Вспомнил, что Кузнечик говорил что-то про то, что Геката не любит «штуки на колесах». Он не понял тогда, а теперь увидел — она даже на велосипед смотрела так, будто тот мог взорваться. ‎ ‎Они присели на корточки рядом с ростком. Геката, в отличие от него, не стала трогать стебелек, только смотрела. ‎ ‎— Сливовое дерево, — сказала она тихо. — Они цветут белым. Моя мама любила белые цветы. ‎ ‎Она сказала это и сама удивилась. Обычно она не говорила о матери. Даже Красавице. Но здесь, рядом с этим лохматым парнем, который так бережно прикасался к земле, слова вышли сами. ‎ ‎— А персиковые — розовые, — подхватил Пират, не давая тишине повиснуть. Тишины он все еще боялся. — У нас во дворе росло персиковое дерево. Я лазил по нему, пока… ну, пока рука была. А после… отец говорил, что я все равно смогу, но мне было страшно. ‎ ‎Он замолчал, поняв, что сболтнул лишнего. Но Геката не смотрела на него с жалостью. Она смотрела на его культю, прикрытую длинным рукавом, и выражение ее лица было сосредоточенным, почти аналитическим. ‎ ‎— А ты пробовал? — спросила она. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Залезть. После. ‎ ‎Пират моргнул. Он не думал об этом. С того дня, как газонокосилка сожрала его руку, он избегал всего, что требовало хвата и равновесия. Лестницы, деревья, даже качели — он обходил их стороной, чувствуя, как в груди разрастается липкий, детский страх. ‎ ‎— Нет, — честно сказал он. ‎ ‎Геката кивнула, словно запомнила это. ‎ ‎— Дом, — сказала она, кивая на серое здание за их спинами. — Он любит, когда его обитатели что-то преодолевают. Не замечал? ‎ ‎— Я здесь всего полторы недели, — напомнил Пират. ‎ ‎— А я семь лет, — парировала она. — И я тебе говорю: если ты посадил это, — она ткнула пальцем в росток, — оно вырастет. А если не полезешь на дерево, Дом тебя заставит. Как-нибудь иначе, но заставит. ‎ ‎Она говорила это серьезно, без тени улыбки, и Пират вдруг понял, что верит ей. В этом Доме вообще все было немного не так, как снаружи. Слишком тихо иногда. Слишком громко в других местах. И стены здесь дышали — он точно это чувствовал. ‎ ‎— Ладно, — сказал он, выпрямляясь. — Я попробую. Когда-нибудь. ‎ ‎— Не откладывай, — посоветовала Геката, тоже вставая. — Дом не любит «когда-нибудь». ‎ ‎Она пошла обратно к крыльцу, но на полпути остановилась. Обернулась. ‎ ‎— Ты… на ужин придëшь? — спросила она, и в ее голосе проскользнуло что-то, похожее на неуверенность. — Я обычно в углу сижу. Если хочешь, садись рядом. ‎ ‎Пират широко улыбнулся, и его лицо, обычно такое живое, озарилось той самой искренностью, которая иногда пугала Птиц своей прямотой. ‎ ‎— Конечно! — выпалил он. — Я всегда там сижу. Ну, то есть, я теперь там буду сидеть. Спасибо вам… тебе. ‎ ‎Геката дернула плечом, словно говоря «не за что», и скрылась за дверью. А Пират еще раз посмотрел на росток, на камни, на серое небо над головой, и подумал, что, может быть, Дом и вправду заставляет что-то делать. Потому что он вдруг почувствовал себя не таким одиноким, как неделю назад.