Крюк для Луны

Геката не любила столовую. Слишком много звуков, слишком много запахов, слишком много людей. Она выносила это ради ритуала: сесть в углу, сделать вид, что пьешь чай, и убедиться, что мир не рухнул за ночь. Мир не рухнул. Но кошмары были особенно липкими в эту ночь: снова авария, снова запах бензина и железа, снова голос матери, который обрывается на полуслове. ‎ ‎Она не спала уже двое суток, и реальность начала двоиться. Или троиться. Когда в столовую ввалилась шумная ватага Птиц, она едва подавила желание зашипеть, как раздраженная кошка. ‎ ‎Но среди них был ОН. ‎ ‎Пират. Она запомнила его сразу. Не из-за крюка — в Доме чего только не увидишь. Из-за его реакции на себя. Он смотрел на свою культю так, будто она была для него сюрпризом. Будто кто-то подшутил над ним и спрятал его руку, а он все ждал, когда же ее вернут. ‎ ‎Она сидела на подоконнике в дальнем торце коридора, который никто не называл своим. Здесь пахло пылью и старыми книгами, и отсюда было видно луну. Днем луны не было, но Геката знала, что она там, за слоем неба, просто ждет ночи, чтобы снова начать свой бесконечный путь. Как она сама. ‎ ‎— Вы... то есть, ты... — раздалось сбоку. ‎ ‎Она не слышала шагов. Пират стоял в трех метрах от нее, переминаясь с ноги на ногу. В руке он держал какой-то сверток. ‎ ‎— Чего? — спросила она, не поворачивая головы. ‎ ‎— Мне сказали, что ты умеешь чинить. Шить, — затараторил он. — У меня тут футболка... Она порвалась, а я... ну, одной рукой неудобно, а Сфинкс сказал, что ты лучше всех можешь, только надо спросить... ‎ ‎— Сфинкс много болтает, — отрезала Геката, но все же повернулась. Она заметила, как он старается стоять так, чтобы протез был в тени. — Покажи. ‎ ‎Он протянул футболку. Белую, с коротким рукавом, и с тем самым странным «дополнением», пришитым вручную снизу, которое делало ее длиннее. Шов разошелся как раз в том месте, где самодельная надставка соединялась с основой. ‎ ‎— Кто так криво пришил? — спросила она, разглядывая неровные стежки. ‎ ‎— Отец, — тихо сказал Пират. — Он старался, но у него не очень получалось. Я потом хотел сам переделать, но... — он дернул плечом, и крюк под тканью коротко звякнул. ‎ ‎Геката поджала губы. В ее рюкзаке, который она никогда не снимала, всегда лежали нитки, иголки и всё для починки. Она достала футболку, ловко вдела нитку в иглу, не глядя, и сделала первый стежок. ‎ ‎Пират смотрел на ее руки в кожаных перчатках без пальцев. Они двигались быстро, уверенно, словно жили своей собственной жизнью, не подчиняясь усталости хозяйки. ‎ ‎— Долго ты здесь? — спросил он, чтобы нарушить тишину. ‎ ‎Тишина его пугала. Особенно здесь, в этом коридоре, где она была какой-то неправильной, злой. ‎ ‎— Семь лет, — ответила Геката, не поднимая глаз. ‎ ‎— Ого... А я всего неделю. ‎ ‎— Знаю. ‎ ‎Он замолчал, не зная, что сказать на это. Она шила. Иголка легко входила в ткань и выходила обратно, оставляя за собой ровный, аккуратный шов. ‎ ‎— А почему ты смотришь на свою руку, как на чужую? — вдруг спросила она. ‎ ‎Вопрос повис в воздухе, тяжелый и острый, как его крюк. ‎ ‎Пират замер. Его лицо, обычно такое живое и открытое, стало растерянным. ‎ ‎— Я... — начал он, и его голос дрогнул. — Я просто привыкнуть не могу. Она была. А теперь ее нет. Я знаю, что ее нет, а рука... ну, культя, она чешется, или мне кажется, что я могу пальцами пошевелить... А потом тянусь, а там... пустота. ‎ ‎Он сглотнул. В его карих с зеленым отливом глазах блеснуло что-то, но он быстро заморгал, справляясь с этим. ‎ ‎— Глупо, да? — спросил он с той же неловкой улыбкой. ‎ ‎Геката откусила нитку. Взяла футболку, осмотрела шов, протянула обратно. ‎ ‎— Нет, — сказала она. — Не глупо. Это называется «фантомная боль». Я читала. У тебя рука есть, просто ее нет. У меня тоже так. ‎ ‎Пират нахмурился, не понимая. ‎ ‎— У тебя же... руки на месте, — осторожно заметил он, глядя на ее перчатки. ‎ ‎Геката посмотрела на него. Впервые за весь разговор в ее глазах мелькнуло что-то живое — острая, болезненная искра. ‎ ‎— Я не о руках, — сказала она. ‎ ‎Она похлопала себя по карманам, достала пачку сигарет, но не закурила, только покрутила ее в пальцах. ‎ ‎— У меня внутри, — пояснила она, касаясь указательным пальцем груди. — Там что-то было. А потом, когда мне было девять, случилась авария. И этого не стало. А оно все еще болит. И я все еще тянусь к тому, чего нет. ‎ ‎Она говорила спокойно, даже равнодушно, но Пират вдруг понял, что она не отрицает свою боль. Она просто научилась говорить о ней, как говорят о погоде — констатируя факт, не позволяя эмоциям взять верх. Или у нее просто не осталось сил на эмоции. ‎ ‎— Мне жаль, — тихо сказал он, и это было первое искреннее «ты» за весь день. ‎ ‎Геката дернула плечом, пряча пачку обратно. ‎ ‎— Не надо жалеть. Здесь это не работает, — сказала она, глядя в окно на пустое небо. — Здесь нужно просто... жить дальше. С тем, что есть. Или с тем, чего нет. ‎ ‎Она спрыгнула с подоконника. Ее рост был выше его на несколько сантиметров, и ей пришлось чуть склонить голову, чтобы посмотреть ему в глаза. ‎ ‎— Пират, — сказала она, и впервые в ее голосе проскользнуло что-то, похожее на усталую усмешку. — Не пытайся снова взять что-то левой рукой. Она не вернется. Но ты же не только левая рука, правда? ‎ ‎Она ушла, оставив после себя запах табака и странное чувство, будто с его плеч сняли тяжелый камень, а потом положили обратно, но камень стал чуть легче. ‎ ‎Пират стоял с футболкой в руках, смотрел на идеальный шов и чувствовал, как в груди разливается тепло, которое он никак не мог объяснить. ‎ ‎В кармане шуршали косточки слив и персиков. Ему вдруг отчаянно захотелось выйти во двор и посадить их. Прямо сейчас. Не дожидаясь «когда-нибудь». Чтобы было что-то, что вырастет из пустоты. ‎ ‎Он сунул футболку под мышку и быстро пошел в сторону выхода. На лестнице он столкнулся с Бесом, который смотрел на него удивлëнно. ‎ ‎— Ты куда, новенький? — лениво спросил тот. ‎ ‎— Сажать, — выдохнул Пират. — Косточки сажать. ‎ ‎Бес склонил голову набок, как пес, услышавший странный звук, но ничего не сказал. Только ухмыльнулся и пропустил его. ‎ ‎А Геката в спальне Четвертой стаи сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Луна еще не взошла, но ночь уже наступала, обещая очередной бой с тенями прошлого. Она достала карты Таро, но раскладывать не стала. Просто держала их в руках, ощущая шершавую поверхность. ‎ ‎«Фантомная боль», — подумала она, прокручивая в голове его слова. — «Он понимает». ‎ ‎Это было странное чувство. За семь лет в Доме она привыкла, что ее мир состоит из ее личной тьмы, сигаретного дыма, Луны и изредка — Красавицы, который был крёстным, но тоже жил в своем мире. А тут этот лохматый парень с крюком вместо руки, который говорит «на вы» и смотрит на свою культю с таким удивлением, будто впервые видит. ‎ ‎Она не знала, станут ли они друзьями. В Четвертой стае и у Птиц были свои законы. Но она знала одно: он был единственным, кто не отвел взгляд, когда она сказала про пустоту внутри. ‎ ‎И, может быть, когда луна поднимется достаточно высоко, она расскажет ей не о своем кошмаре, а о том, как парень с крюком пытался вытереть компот одной рукой. ‎ ‎В Доме, где все когда-то что-то потеряли, это была не самая плохая история.