Крюк для Луны

‎День двадцатый. Подарок ‎Пират заметил, что Геката начала носить на запястье браслет. Он был грубоватым, из серых ниток, с одной-единственной деревянной бусиной, вырезанной в форме крошечной птицы. ‎— Это что? — спросил он, когда они сидели на крыльце, и она, как обычно, курила, глядя на деревья. ‎— Ты не узнаёшь? — она чуть приподняла браслет. — Это я из остатков ниток сделала. А птицу… ну, просто. ‎Он присмотрелся. Птица была маленькая, но он разглядел — у неё не хватало одного крыла. ‎— Почему без крыла? — спросил он тихо. ‎Геката долго молчала. Потом сказала: ‎— Потому что я думала о тебе. Когда вырезала. ‎Он смотрел на браслет, потом на её лицо. Она не отводила взгляда, но щёки её чуть порозовели — он видел это в свете заходящего солнца. ‎— Можно? — спросил он, протягивая руку. ‎Она сняла браслет и надела ему на запястье. Её пальцы задержались на его коже на секунду дольше, чем нужно. ‎— Теперь ты всегда будешь помнить, — сказала она. — Что даже без крыла можно летать. Или хотя бы не падать. ‎Он не знал, что ответить. Слова застряли в горле. Вместо этого он сжал её руку и сказал: ‎— У меня для тебя тоже есть кое-что. ‎Он полез в карман и достал маленький, с ноготь, камешек — гладкий, серый, с белой прожилкой, похожей на молнию. Нашёл его во дворе, когда поливал деревья, и почему-то сразу подумал о ней. ‎— Держи, — сказал он. — Это камень-молния. Чтобы… ну, чтобы ты знала, что даже в самую сильную грозу можно устоять. ‎Она взяла камешек, повертела в пальцах. Улыбнулась — той улыбкой с ямочками, которая была только для него. ‎— Мы как старые бабки, — сказала она. — Обмениваемся побрякушками. ‎— Ага, — согласился он. — Старые и мудрые. ‎Она засмеялась — коротко, звонко, и он понял, что готов слушать этот смех вечность. ‎День тридцать пятый. Гроза. ‎Ночью разразилась гроза. Такая, каких в Доме не было давно — молнии били прямо в стены, гром гремел так, что дрожали стёкла, и даже самые бесстрашные из Птиц попрятались под одеяла. ‎Пират сидел на подоконнике в том коридоре, который они с Гекатой считали своим, и смотрел, как небо разрывается белыми нитями. Грозы он не боялся — его пугала тишина, а гром был громким, живым, наполнял пространство звуком, который не давал провалиться в пустоту. ‎Она пришла неожиданно — он не слышал шагов за раскатами грома. Просто оказалась рядом, и её рука легла на его плечо. ‎— Ты не спишь, — сказала она. ‎— А ты? ‎— Я никогда не сплю. ‎Молния осветила её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, но спокойное. Она не боялась грозы? Или пришла потому, что знала, что он будет здесь? ‎— Геката, — сказал он. ‎— М? ‎— А ты веришь, что всё, что происходит, происходит не просто так? ‎Она зажгла сигарету, выпустила дым в распахнутое окно. ‎— Не знаю, — сказала она честно. — Раньше я верила, что всё — наказание. Потом — что ничего не имеет значения. А теперь… ‎Она замолчала. Громыхнуло так, что подоконник задрожал. ‎— А теперь? — спросил он. ‎— А теперь я думаю, что некоторые вещи случаются, чтобы мы могли встретить кого-то. Чтобы не быть одними. ‎Он повернулся к ней. В темноте он не видел её лица, но знал, что она смотрит на него. ‎— Ты про нас? — спросил он прямо. ‎Она не ответила. Вместо этого взяла его здоровую руку и прижала к своей груди — там, где сердце. Оно билось быстро, неровно, совсем не так, как она хотела показать. ‎— Слышишь? — спросила она. — Это ты. Это всегда ты. ‎Мир замер. Гром, молнии, дождь — всё исчезло. Остались только они двое в узком коридоре, и её сердце под его ладонью, и его дыхание, смешавшееся с табачным дымом. ‎— Геката, — прошептал он. ‎Она подалась вперёд, и их губы встретились. Это было неловко, неумело — она впервые целовала кого-то, он тоже. Он чуть не задел её крюком, она рассмеялась ему в губы, и этот смех был таким живым, таким настоящим, что у него закружилась голова. ‎— Дурак, — выдохнула она, когда они отстранились. ‎— Твоя правда, — ответил он, прижимаясь лбом к её лбу. ‎Гроза стихала. Стены, серые и древние, шептали что-то одобрительное. ‎А два маленьких дерева во дворе, мокрые от дождя, качались на ветру, переплетаясь ветвями, и им было не страшно. ‎День сорок второй. Имя. ‎Они сидели на подоконнике, и Пират сжимал в руке мешочек с косточками, из которого осталось всего три. ‎ ‎— Геката, — сказал он. ‎— М? ‎— А ты знаешь моё настоящее имя? ‎Она повернулась к нему. Сигарета замерла у губ. ‎— Ты никогда не говорил. ‎— Потому что никто не спрашивал, — он усмехнулся. — Здесь все по кличкам. Но я хочу, чтобы ты знала. ‎Он помолчал, собираясь с мыслями. Её имя — Хильде — он узнал случайно, когда она показывала ему свои амулеты и на одном была вырезана руна, обозначающая её настоящее имя. Он тогда ничего не сказал, просто запомнил. А теперь хотел, чтобы и она знала. ‎— Александр, — сказал он. — Меня зовут Александр. Но все звали Саша. ‎Она выпустила дым, разглядывая его. ‎— Александр, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Длинно. ‎— Можно Саша. ‎— Саша, — она улыбнулась. — А я Хильде. ‎— Я знаю, — сказал он. — Я видел на амулете. ‎Она удивилась, потом усмехнулась. ‎— Наблюдательный. ‎— За тобой — да. ‎Она отложила сигарету и вдруг, неожиданно для них обоих, обхватила его лицо ладонями. Перчатки были тёплыми, кожа под ними — живой. Она смотрела ему в глаза — карие с зелёным отливом — и говорила серьёзно, без тени обычной насмешки: ‎— Саша. Я хочу, чтобы ты знал. Я никогда никого не ждала. Никогда ни к кому не тянулась. А к тебе… к тебе я тянусь, как к воздуху. И это страшно. ‎Он накрыл её руки своими. ‎— Мне тоже страшно, — сказал он. — Я боюсь, что однажды проснусь, а тебя нет. Или что ты перестанешь на меня смотреть. Или что я сделаю что-то не так, и ты уйдёшь. ‎— Не уйду, — сказала она. ‎— Обещаешь? ‎— Обещаю. ‎Она поцеловала его — легко, едва касаясь губами, и это было похоже на клятву. Без свидетелей, без бумаг, только стены Дома, которые видели всё и помнили всех. ‎Потом они сидели, обнявшись, и смотрели на луну. Геката курила, Пират перебирал оставшиеся косточки. ‎— Посадим их завтра, — сказала она, кивая на мешочек. — Три дерева. Будет маленький сад. ‎— А что посадим? — спросил он. ‎— Что осталось. Слива, персик… и что-то новое. Вишню, может. Или яблоню. ‎— Яблоня цветёт розовым, — мечтательно сказал он. ‎— Знаю, — она прижалась к нему плотнее. — Я всё знаю про цветы. Мама любила. ‎Он не стал спрашивать про маму. Просто обнял её крепче, чувствуя, как её дыхание выравнивается, становится глубже. ‎— Спи, — сказал он. — Я посторожу. ‎— Мы будем сторожить друг друга? — сонно спросила она. ‎— Всегда, — ответил он. ‎И она заснула — на его плече, под луной, под шепот стен, под шум ветра в кронах двух деревьев, которые росли во дворе, переплетаясь ветвями, как два человека, которые нашли друг друга в самом тёмном месте и теперь не хотели отпускать. ‎А Дом, серый и древний, хранил их тишину, их разговоры, их первый поцелуй, их имена. И знал, что это только начало.