Гвен Стейси - Эксгибиционистка

Открыв дверь своей комнаты, Гвен замерла на пороге, и в глубине сознания, словно эхо далекого предчувствия, заиграла тревожная, вибрирующая мелодия. Тени от утреннего света, пробивающегося сквозь шторы, ложились неровными полосами на пол, а воздух в коридоре казался густым, пропитанным ароматом вчерашнего кофе и свежей краски от недавнего ремонта. Она опустила взгляд — и сердце пропустило удар. Перед ней возвышалось неприлично огромное препятствие. Розовая прядь волос выскользнула, пойманная периферийным зрением, и Гвен вздрогнула сильнее, чем от внезапного сквозняка. «Боже, если бы я вышла такой... Родители за завтраком, отец с его строгим взглядом... Я бы умерла на месте, скорее провалюсь сквозь землю, чем попробую объяснить эти... изменения». Мысль о последствиях сжала грудь холодным обручем — смерть казалась уютной альтернативой, безопасной, без этого жгучего стыда. С усилием, будто дергая за невидимый рубильник в разуме, Гвен мысленно щёлкнула переключателем. Звонкий, внутренний щелчок отозвался эхом в висках, и изменения отступили, как приливная волна. Глаза вернули свой невинный, обворожительный оттенок — самый голубой оттенок океанского течения, где вода искрится под солнцем. Вернулась та самая папина дочка, которой восемнадцать лет радовала родителей успехами в школе, идеальными оценками и той тихой гордостью, что была плодом их кропотливого воспитания. Хелен с ее теплыми объятиями, Джордж с его редкими, но крепкими похвалами — они заслуживали этой версии Гвен, чистой и предсказуемой. Она выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах тает, и шагнула вперед, покидая свое убежище. В нос ударил аромат, далекий от привычного американского завтрака с беконом и тостами. Сегодня Хелен, видимо, решила побаловать семью — воздух наполнился сладковато-солоноватым паром удона с цыпленком терияки, где ноты соевого соуса переплетались с пряным имбирем и нежным дымком жареного мяса. Гвен вдохнула глубже, и воспоминания нахлынули, теплые, как солнечные лучи в детстве. Она уже и не помнила, когда это началось — возможно, с того самого первого раза, когда мир сузился до одного вкуса и одного дня. В один из тех редких выходных отца — а у капитана полиции их было не густо, особенно у честного копа вроде Джорджа Стейси, — преступность не дремала, и он не мог себе позволить расслабиться. Преступники думали так же. Но в тот день, много лет назад, когда Гвен было чуть меньше пяти, родители все-таки вырвались в парк аттракционов. Малышка, с ее копной светлых волос и неуемной энергией, не понимала всех нюансов — для нее это был просто праздник. Добрые люди, спасенные отцом от какого-то преступления, работали в парке и, узнав о его семье, подарили билеты. Джордж, конечно, сначала упирался — честный коп не берет ничего бесплатно, тем более от жертв. Но настойчивость, да и воспоминание о грустных глазах дочери, когда они проезжали мимо парка после визита в больницу... Вы не подумайте, Гвен всегда была образцом здоровья — просто рутинная проверка и эти проклятые уколы, которые взрослые называют «комариным укусом». Любой ребенок скажет: их ни разу не кусали настоящие комары! Для малышни это холодная, острая машина для запугивания, а не безобидный зуд. Страшно представить, какой же укус для этих «неженок», если они сравнивают его с прививкой — ведь для комара это всего лишь способ выжить и накормить своих деток. У входа в парк стоял прилавок — типичный передвижной киоск, потрепанный временем, но полный жизни. Колесики, обшитые резиной, покрытые слоем пыли и грязи от городских улиц, позволяли легко маневрировать по асфальту. Зонтик над прилавком, ярко-красный с белыми иероглифами, трепетал на ветру, отбрасывая пятнистые тени на потертый деревянный прилавок, где пар от кастрюль клубился, как утренний туман. Рядом с ним — небольшой гриль, шипящий и плюющийся искрами, с решеткой, покрытой слоем жира, и стопкой пластиковых контейнеров. В воздухе витал запах жареного теста и специй, притягивая случайных прохожих, словно магнит. Поварами и хозяевами были милая пара стариков азиатского происхождения — скорее всего, мигранты из Японии. Как потом узнала Гвен на уроках истории, в те годы в стране Восходящего Солнца бушевал кризис, лишивший многих крыши над головой и хлеба насущного. Им ничего не оставалось, кроме как покинуть родину и отправиться на другой конец света, в поисках новой жизни. Один лишь запах заставлял носик милой девочки с двумя косичками убийственно мило подрагивать, а рот — непроизвольно наполняться слюной страстного, преданного едока. Хелен, бдительно наблюдавшая за своим орленком, еще не расправившим крылья и впервые вылетевшим из гнезда, уловила эту трогательную милоту и заулыбалась той самой материнской улыбкой — теплой, всепрощающей, как летний дождь. Учуяв аромат, вся семья начала вертеть головами, выискивая источник этой амброзии. Первым цель обнаружил самый опытный — офицер нью-йоркской полиции Джордж Стейси, тогда еще лейтенант. Его взгляд, острый, как лезвие, скользнул через дорогу, и он указал на киоск с классическим зонтиком и колесами. Остальные устремили жадные, полные слюны взгляды на клубящийся паровой шлейф, манящий, как сирена. Девочка мило улыбнулась, повернувшись и устремив свои влажные, широко раскрытые голубые невинные глаза сначала на папу, потом на маму. Гвен знала, кто в семье хозяин, но деньги приносил отец. — Мама, папа, можно попробовать? — спросила она, голосок дрожал от предвкушения, а ручки сжались в кулачки. — Джордж, что скажешь? — повернулась Хелен, ее глаза искрились мягким любопытством. — Да, почему бы и нет? — отозвался Джордж, складывая руки на груди, но уголки губ уже подрагивали. — Пойдем, доченька. — Ура! — воскликнула Гвен, и ее радость вспыхнула, как фейерверк, распространяясь на милю вокруг, заражая всех позитивом. Энергия дошла даже до пары через дорогу — они обратили внимание на семью из трех человек, направляющихся к ним. По жадным взглядам маленькой девочки, чьи глаза не отрывались от рук поваров, крутящих тесто, старики сразу поняли: вот они, настоящие ценители. Подойдя ближе, семья разглядела, что пара готовит именно лапшу — удон, как они потом назвали блюдо, — с мясом птицы, скорее всего курицей, обжаренной в терияки. Джордж профессиональным взглядом сразу уловил национальность пары и не мог не омрачиться. В последнее время из-за наплыва мигрантов со всего мира безопасность в городе сильно просела — это его касалось лично. Раньше он мог чаще бывать с семьей, проводить время с женой, играть с дочерью. Но обстановка накалялась: количество преступлений росло, преступники множились, благополучные районы медленно превращались в зоны, куда даже копы не осмеливались заезжать на патрулирование. Это не добавляло очков благополучию таким кварталам. Джордж еще будучи новичком в полиции горел желанием помогать людям, быть тем самым добрым дядей-полицейским, что карает зло и причиняет добро. Но годы шли, и чем больше крови и трупов он видел, чем больше жестокости в людских сердцах узнавал, тем тусклее горел его огонь. Не облегчало и то, что полиция зачастую не предотвращает преступления, а лишь карает виновных — не всегда виновных и не всегда карает. Лишь невинные голубые глаза дочери и благодарности тех немногих, кого удалось спасти до беды, и их близких, что не потеряли частичку себя, не позволяли этому огню потухнуть окончательно, перестав освещать улицы города навсегда. Гвен запомнила тот день как самый теплый и самый вкусный в ее жизни. Удон — так назвали блюдо японские повара. Ей было пять, и в тот год она повзрослела. Отец ушел в работу с головой, а мать, беспокоясь за мужа-копа, не находила себе места, шарахаясь от каждого звонка — в ужасе представляя, что сообщают коллеги из участка о трагедии. Как слышала она от других жен на похоронах или в телевизионных новостях: смерть полицейского в городе Греха никого не удивит, кроме семьи этого копа. Как говорится, сытому голодного не понять — так и беду жены и детей полицейского. В следующий раз Гвен уже была слишком взрослой и немного обиженной для такого семейного дня. Но она навсегда запомнила тот теплый день — те лучи солнца, что грели ее тело, и те улыбки родителей, что грели душу. Гвен тряхнула головой, отгоняя наваждение, и поспешила на кухню с небольшой подпрыжкой, чувствуя, как половицы под ногами поскрипывают в такт ее шагам. Кухня встретила ее уютным беспорядком: солнечные лучи пробивались сквозь окно над раковиной, отбрасывая золотистые блики на белые шкафчики, а воздух был густым от паров, с ноткой специй, что щекотали ноздри. Отец, как всегда, уже сидел за столом с газетой в руках — его плечи слегка ссутулились от привычной усталости, но глаза под очками оставались цепкими. Мать все еще хлопотала у плиты, заканчивая последние штрихи: помешивала соус, и ложка тихо стукала о край кастрюли, обещая отличное начало дня семье. — Доброе утро, солнышко, — произнесла Хелен, не оборачиваясь, но ее голос был теплым, как объятия. — Садись, удон почти готов. Твой любимый. — Доброе, мам, — ответила Гвен, опускаясь на стул с легким скрипом. Она бросила взгляд на отца, который перевернул страницу газеты, и воздух между ними на миг сгустился — обычная пауза, полная невысказанных забот. — Как спалось? — спросил Джордж, не отрываясь от чтения, но его тон был мягким, почти игривым. — Нормально, пап. А у тебя? Опять полночи с бумагами? — Гвен налила себе сок, чувствуя, как пальцы слегка дрожат от утреннего напряжения. Хелен поставила тарелки на стол — пар клубился, неся аромат, что будил аппетит, как старый друг. Семья принялась за еду: вилки тихо звякали о посуду, а разговор тек лениво, как река в тихий день. — Этот город сходит с ума, — пробормотал Джордж, жуя, и кивнул на газету. Завтрак подошел к концу в уютной суете: тарелки звякнули в раковине, кофе допит, и воздух наполнился ароматом мыла от посуды. Джордж встал, поправляя ремень, и повернулся к дочери. — Гвен, тебя подвести? Я не опаздываю, могу немного задержаться сегодня. Она замерла на миг, чувствуя тепло его заботы, как щит от мира. Но школа — ее зона, и автобус казался безопаснее, без лишних вопросов. — Нет, пап, спасибо. Я на автобусе, как обычно. — Ладно, будь осторожна. Город... ну, ты знаешь, — он кивнул, сжимая ее плечо — крепко, но нежно, — и вышел, оставив после себя легкий запах одеколона и газетной краски. Гвен схватила рюкзак и вышла на улицу, где утренний воздух Нью-Йорка обдал ее прохладой — смесью выхлопов, свежей выпечки из булочной напротив и далекого гула трафика. Автобус подошел с шипением дверей, и она забралась внутрь, найдя место у окна. Пока машина набирала скорость, Гвен наблюдала за проскальзывающими мимо зданиями — серыми громадами с граффити на стенах, волнами людского моря на тротуарах, где лица сливались в мозаику спешки и равнодушия. Мысли закружились, тихие, но настойчивые. «Чего я хочу от жизни? Провести годы в лаборатории, разбирая формулы и гены, или посвятить себя альтер эго — той сущности, что будит голод фетиша, жажду адреналина и... запретных ощущений? Можно совмещать, правда? Наука днем, фетиш ночью — одно питает другое, не давая сгореть». С каждым толчком автобуса в теле нарастало тепло — анальная пробка, все еще внутри, отзывалась на движение мягкими, пульсирующими волнами удовольствия. При ходьбе она терлась, посылая искры по нервам, заставляя бедра сжиматься; сидя, она давила глубже, и Гвен еле сдерживала дыхание, чувствуя, как щеки краснеют. «О боже, это... слишком». Гвен почувствовала предательский след: когда она встала, чтобы выйти, на сиденье осталась влажная метка — тонкий, блестящий отпечаток ее возбуждения. Она поспешила прочь, щеки горели, но в груди теплилось странное, запретное удовлетворение.