Гвен Стейси - Эксгибиционистка

Гвен кружилась в ритме басов, чувствуя, как пот стекает по спине, пропитывая тонкую ткань топа-сетки, который уже лип к коже, словно мокрая марля. Этиловый жар медленно расползался по телу, начиная с низа живота: сначала тёплой волной прошёлся по венам вверх, добрался до груди и остановился на сосках, вызывая невыносимый зуд — будто чей-то грубый язык агрессивно дразнил их, цеплял пирсинговые кольца, тянул, растягивал, заставляя соски набухать и ныть терпкой, острой болью, которая тут же переливалась в густое, неиссякаемое удовольствие и стекала обратно вниз, встречая поднимающийся жар, как два потока, сталкивающихся в узком проходе. Тем временем алкоголь продолжал карабкаться выше — упрямо, неторопливо, словно альпинист, который знает, что вершина уже близко: через горло, через виски, к умной, всегда собранной голове Гвен, которая даже во сне пыталась держать в узде своё извращённое нутро, но уже трещала по швам, пропуская первые трещины лихорадочного желания. Гвен чувствовала пробку каждое мгновение, даже когда пыталась не думать о ней — это было сложно, почти невозможно, и в то же время чертовски приятно. А ещё была эта постоянная, неумолимая влага между ног: щель текла без остановки, капли медленно скользили по гладкой, выбритой коже внутренних бёдер, оставляя прохладные, липкие дорожки, которые тут же испарялись от жара кожи или размазывались при движении. Смесь горячего тела и холодка испаряющейся жидкости дразнила по-другому — не так грубо и требовательно, как пробка, а тихо, настойчиво, как фоновый шум, к которому быстро привыкаешь, но от которого не избавиться. Это было постоянное напоминание о том, насколько она уже мокрая, насколько готова, и от осознания этого по спине пробегали мурашки — те же самые, что от пробки, от трения сетки чулок и топа о кожу, от осознания, что под короткой юбкой ничего нет, кроме этой текущей, стыдной влажности. Стыд только подливал масла в огонь. Фил, Гвен и Эм-Джей тесно прижимались друг к другу в гуще танцующих тел, их движения уже не были просто танцем — они стали одним общим ритмом, медленным и тяжёлым, как будто музыка теперь билась внутри них. Его руки скользнули на талию Гвен, не хватая жадно, а просто ложась ладонями, пальцы медленно провели по изгибу бёдер, где юбка едва прикрывала кожу, и ткань под его прикосновением казалась тонкой; Гвен не отстранилась, наоборот — чуть подалась вперёд, позволяя теплу его ладоней просочиться сквозь материал, разжигая мелкие искры внизу живота, которые тут же вспыхивали ярче, когда он слегка сжал пальцы. Эм-Джей прижалась сбоку, её грудь мягко упёрлась в бок Гвен, дыхание горячее и влажное обожгло шею, рыжие пряди щекотали кожу, цеплялись за потные волосы, пока она шептала что-то неразборчивое — слова тонули в басах, но вибрация её голоса передавалась прямо через кожу. Медленно и верно поток мыслей Гвен начал мутнеть, сознание словно поместили в бочку с медом, приторно сладким но тягучиим и липким медом. Поддавшись азарту она уже не просто принимала знаки внимания от парня рядом но и сама проявляла знаки внимания и подавая тайные сигналы к действию, ее пальцы нежно проводили по его мускулистому телу в потной майке его мышцы были отчетливо проявлены и привлекали ее внимание. Далее в дело пошло оружие по крупнее – она стала прижиматься к нему грудью терлась о него сосками упирая в его твердые грудные мышцы своими мягкимми с твердыми точечками посередине и твердые ни были не только из за колечек метала что встали посередине милых сосочков как родные, но и из за самих сосков чт встали дыбом и за медленно развращающегося сознания молодой девушки с исключительными физическими данными и потенциалом к развратнй половой жизни. Фил проявлял к ней всё больше интереса, и его взгляд медленно спустился вниз, задержавшись на самом ярком, что сегодня бросалось в глаза — на золотых колечках пирсинга в сосках, которые непристойно проступали сквозь крупную сетку топа. Обычно самой яркой чертой Гвен были глаза — голубые, как океан в ясный полдень, чистые и цепляющие, но не сегодня: в них клубился густой, молочный туман, будто кто-то разлил туда дым от сигареты, смешанный с алкоголем и желанием. Этот взгляд всё ещё был зрелищем — представьте самую скромную, милую девушку из вашего круга знакомых, ту, что всегда улыбается тихо и отвечает вежливо, но теперь её глаза смотрят прямо на тебя, умоляюще, жадно, без слов крича: «трахни меня, заполни меня, напихай своим семенем все эти зудящие, разъёбанные желанием дыры, которые уже не могут ждать». Фил не отводил глаз, его зрачки расширились, дыхание стало глубже, и он чуть наклонился ближе, так что Гвен почувствовала его выдох на своей щеке — горячий, с привкусом виски, — пока его пальцы на талии сжались сильнее, не грубо, но уверенно, как будто он уже принял решение и теперь просто ждал, когда она даст последний, едва заметный кивок. Её рука скользнула вниз, как бы случайно, как бы невзначай, и пальцы коснулись грубой джинсовой ткани там, где она натянулась тугим холмом. Ладонь на мгновение задержалась, ощутив под плотным материалом живой жар, упругую твёрдость, отзывающуюся на прикосновение едва заметным напряжением. Гвен распахнула глаза слишком широко, слишком невинно и отдёрнула руку, словно обожглась. На скулах расцвёл румянец, алый и яркий, будто маковые лепестки на первом снегу. Но притворство длилось лишь мгновение. В следующую секунду в её глазах заплясали чертята, озорные и голодные, а губы медленно изогнулись в усмешке, обещающей неприятности самого сладкого толка. Она знала, что сделала. Она знала, что он знал. И ей это нравилось. Гвен крутнулась на месте, стремительно и грациозно, и её бёдра описали дугу, дразнящую и откровенную. Волна платиновых волос хлестнула Фила по лицу шёлковой плетью, оставляя на губах её запах. Аромат её разгорячённого тела окутал его невидимым коконом, проникая в ноздри, оседая на языке, заставляя сердце пропустить удар. Мягкие округлости её ягодиц нашли его пах с безошибочной точностью, и Фил почувствовал, как сквозь тонкую ткань её юбки и грубый деним его джинсов проступает твёрдое основание пробки. Она вжалась в него коротко, дразняще, ровно на одну долю такта, и тут же отстранилась, оставив после себя пульсирующий фантом давления и жара. Это не было случайностью. Это было приглашением, написанным языком тела так ясно, что слова стали бы лишь бледной тенью сказанного. Всё это время они молчали. В словах не было необходимости, да и какие слова могли бы описать то, что происходило между ними? Их тела вели диалог на языке куда более древнем и честном. Но с каждой секундой Мэри Джейн ощущала, как её вытесняют из собственного пространства. Эта развратная парочка словно забыла о её существовании, растворившись друг в друге, прижимаясь всё теснее и откровеннее, превращая танцпол в прелюдию к чему-то, для чего обычно закрывают двери. Рыжая оказалась на задворках их маленькой вселенной, как забытый реквизит на сцене, где разыгрывалась совсем другая пьеса. Это её возмутило. Естественно. Хотя нет, она не ревновала к Гвен. По какой-то причине, необъяснимой ей самой, ревности не было. Лёгкая обида, что про неё забыли посреди собственной вечеринки? Да. Уязвлённое самолюбие королевы, которую вдруг перестали замечать? Безусловно. Но ревность? Нет. Впрочем, Эм-Джей не была мстительной девушкой. Она просто отомстит и забудет. А потом отомстит ещё раз, потому что забыла. Сначала она решила не нарушать эту идиллию. Пусть резвятся. Пусть тешат друг друга этим медленным огнём, который разгорался между ними с каждым касанием. Но когда Гвен в очередной раз вжалась в Фила, и её тело изогнулось в немой мольбе настолько откровенной, что читалась она безошибочно: возьми меня, здесь, сейчас, жёстко... Мэри Джейн поняла, что пора вмешаться. Пока эти двое не начали воплощать свои желания прямо посреди толпы. «С каких это пор я стала самой рассудительной на этой тусовке?» — мелькнула мысль, и Мэри Джейн едва не рассмеялась от абсурдности ситуации. Она, королева провокаций и сомнительных решений, вдруг оказалась голосом разума. Мир определённо сошёл с ума. Или эти двое просто свели его с ума быстрее, чем она успела взяться за дело. Но им определённо стоило сменить локацию. Нет, она совершенно не возражала против того, чтобы Фил и Гвен трахнулись прямо здесь, посреди этого гудящего хаоса тел и музыки. Пусть хоть на импровизированной барной стойке, если им так приспичило. Но эй, она тоже хотела повеселиться. А наблюдать за чужим весельем со стороны, пока твоё собственное тело плавится от неудовлетворённого жара, было как-то несправедливо. Даже обидно. К тому же Фил изначально был её потенциальной жертвой. Её добычей. Это она присмотрела его первой, это она строила планы на этот вечер, и это её охотничьи угодья Гвен сейчас так бесцеремонно топтала своими стройными ножками. Мэри Джейн Уотсон не привыкла быть зрительницей на празднике, который сама же и устроила. И уж тем более не собиралась уступать свою добычу без боя. Даже если этот бой придётся вести втроём. Особенно если втроём. Мэри Джейн подошла к ним со спины и положила ладони на плечи обоим, втиснувшись между разгорячёнными телами. — Вы двое собираетесь так и танцевать до утра, или у кого-то есть план получше? — промурлыкала она Филу в ухо, но достаточно громко, чтобы Гвен тоже услышала. — Потому что, судя по тому, что я вижу и чувствую, вам нужна комната, а не танцпол. — А ты что, решила присоединиться к веселью? Или просто посмотреть? — Детка, я не смотрю. Я участвую. — Эм-Джей скользнула пальцами по шее Гвен, заправляя платиновую прядь за ухо. — Вопрос в том, готовы ли вы к зрителю, который любит вмешиваться. — Это дом моего однокурсника. У меня есть доступ в хозяйскую спальню на втором этаже. Большая кровать, запирающаяся дверь. И никакой музыки, кроме той, что мы создадим сами. Гвен и Мэри Джейн переглянулись. Никаких слов не понадобилось. Одинаковые хищные улыбки расцвели на их губах. — Веди, — выдохнула Гвен. — И поторопись, — добавила Эм-Джей, — пока мы не начали без тебя, ковбой.