Техника безопасности

      Рома Пятифанов, среди прочего, ненавидел три очень конкретные вещи. Когда лезут в лицо. Когда трогают без спроса. И когда Петров смотрит вот так.              Как сейчас.              Сидит через две парты, подперев щёку ладонью, глаза прищурены, вроде слушает химичку, а сам буравит взглядом Ромин затылок. И Рома это чувствует прямо. Потому что между лопатками у него будто оголённый провод — искрит, бьёт током, заставляет ёрзать на стуле. Сжимать ручку так, что трещит пластик.              — Пятифанов, ты слушаешь? — голос химички пробивается сквозь вату в ушах.              — А? Да, слушаю. Амфотерные гидроксиды, бля… Тьфу. Свойства.              Класс ржёт, кто-то свистит. Рома не оборачивается, но знает — Петров не смеётся. Петров улыбается своей спокойной улыбкой, от которой хочется то ли врезать, то ли спрятаться. Рома хочет выбрать первое, но сжавшиеся кулаки разжимает усилием воли. Потому что драться с Петровым нельзя. Не потому, что тот слабый — нет, вовсе нет, Петров жилистый, телом владеет, уворачиваться умеет, да и вмазать в ответ может. Скорее потому, что после драки Петров посмотрит виновато и спросит: «Больно?», полезет смотреть ссадину, и Рома тогда точно кончится.              Потому что, когда Петров лезет с заботой, у Ромы внутри всё переворачивается и орёт благим матом. Потому что Рома не знает, как это назвать. Страх? Нет. Злость? Ближе. Стыд? Блядь, да.              Стыдно ему, мать его.              На перемене Рома вылетает в коридор первым. Локтями проталкивается, по сторонам не глядит, на глазах будто шоры, как у лошади. Нужно в туалет. Не по делу — просто там можно минуту постоять, прислониться спиной к холодной плитке и выдохнуть.              Не успевает.              — Пятифанов, стой.              Голос у Петрова — спокойный до опизденения, как у транспортного диспетчера. Рома по инерции делает ещё два шага и только потом тормозит. Не потому, что послушался. А потому, что ноги сами останавливаются, прирастают к полу. Это бесит отдельным пунктом. В дополнение к первым трём.              — Чего тебе? — Рома разворачивается, складывает руки на груди, показательно опасно хмурит брови. Поза закрытая, ударная. «Иди на хер» без слов.              Петров подходит. Не торопится, сука. Форма школьная выглажена по всем стрелочкам, очки натёртые, аж слепят. Волосы эти почти белоснежные, пидорские. В одной руке книжка, в другой — шоколадка. Маленькая, в красной обёртке.              — Держи. — протягивает шоколадку, как повестку.              — Не хочу.              — Ты не пробовал.              — Я не люблю сладкое.              — Врёшь. Я видел, как ты на Новый год стырил три конфеты с учительского стола.              Рома краснеет: густо, стыдно, жарко. Ему плевать, что кто-то увидел. Плевать, да не плевать. Потому что видел не кто-то, а Петров. И Петров запомнил. Смотрел на него в тот момент. Петрову было дело до того, что Рома Пятифанов, блядь, жрёт конфеты, пока никто не видит.              — Отъебись, Петров.              — Не стану. — Петров делает шаг ближе, и Рома инстинктивно отступает. Упирается спиной в стену. Охуенно. Просто охуенно. Сам себя загнал в угол, без помощи.              Петров теперь прямо перед ним. Близко. Так, что Рома видит родинку у него на нижнем веке, видит, как блестят голубоватые акварельные глаза. Петрову нравится. Он, тварь такая, кайфует от того, что Рома сейчас как мышь, у которой спасение одно — добровольно в мышеловку сигануть.              — Ты чего боишься? — спрашивает Петров тихо.              — Чё спизданул, мудила? Ничего я не боюсь.              — Тогда возьми шоколадку.              Рома сглатывает. Протягивает онемевшую руку. Пальцы дрожат, он сам это видит, и Петров тоже это видит. Рома хватает шоколадку, суёт в карман, не глядя.              — Всё? Отстал?              Петров улыбается, кивает.              Но не отходит. Вместо этого тянет руку и поправляет воротник Роминой олимпийки. Легко, как само собой разумеющееся. И Рома застывает. Потому что шея — это святое. Шею не трогают. Это уязвимая зона, её прикрывают, её берегут. А Петров просто берёт и проводит пальцами по воротнику, будто случайно касаясь кожи, и у Ромы внутри всё взрывается, как на пороховом складе — кишки превращаются в фейерверки, дырявят корпус, оставляя обугленные, тлеющие внутрь рваные края.              — Ты, блядь, охренел, — выдыхает Рома.              — Поправил просто.              — Не надо мне нихуя поправлять.              — Хорошо, — Петров отступает на шаг. — В следующий раз спрошу разрешения.              — Не будет следующего раза.              — Будет.              Петров разворачивается и уходит. Спокойно, будто кот по подоконнику гуляет. Рома остаётся стоять, прижавшись спиной к стене. Чувствует, как горит шея там, где коснулись прохладные пальцы. Трогает это место сам — и злится. Потому что собственное прикосновение не греет. Вообще ни хера не так.              «Сука, — думает Рома. — Сука, сука, сука, сука-а-а»              Вытаскивает шоколадку из кармана. Смотрит на неё, хочет выбросить в урну, но рука не поднимается.              «Потому что сладкое люблю, — оправдывается перед собой, жалкий придурок. — Не из-за него. Просто жрать хочется»              Разворачивает фольгу, откусывает половинку. Парадокс горького шоколада в том, что он так-то тоже сладкий. Хули вообще мозги ебать названиями, шоколад и шоколад. Но молочный, конечно, пизже.              И Петров тоже.              После шестого урока Рома нарывается.              Не специально. То есть, специально, конечно, но ему жизненно необходимо выпустить пар, а то батарея уже вздулась и вот-вот взорвётся от перегрева. Он находит Димку Гвоздя в раздевалке, цепляется: «Ты на кого пялил, Гвоздь?», хотя Димка смотрел в телефон. Рома сам это знает, но не может придумать ничего получше. Голова не варит абсолютно.              Драка выходит быстрой и тупой. Рома пропускает удар в челюсть — специально, чтобы больно было, чтобы боль отвлекла. И только потом даёт сдачи. Гвоздь падает, Рома уходит, чувствуя себя полнейшим кретином.              В раздевалке пусто, и Рома садится на скамейку, трогая разбитую губу. Кровь. Солёненькая. Вот и отлично.              — Ты идиот.              Рома поднимает голову, почти не удивившись. Петров стоит в дверях. Злым его Рома никогда не видел, и сейчас он тоже просто усталый. Как будто Рома — его бедовый младший брат, который в сотый раз наступил на те же грабли и больно получил по лбу.              — Иди на хуй, — бормочет Рома.              Петров подходит, садится рядом. Достаёт из кармана влажные салфетки, и Рома этому даже не удивляется. Петров всегда ходит с аптечкой, как ёбаный походный фельдшер.              — Дай посмотреть.              — Могу дать пососать.              — Рома.              Когда Петров называет его по имени — не по фамилии, не «Пятифанов», а именно «Рома», — у него внутри что-то щёлкает. Сопротивление тупо отключается на секунду, какой-то ебучий инстинкт срабатывает. Он позволяет взять себя за подбородок, повернуть голову к свету.              Петров аккуратно промокает губу. Рома шипит от боли, но не отдёргивается.              — Зачем ты это сделал? — спрашивает Петров.              — Он бесил.              — Он смотрел в телефон.              — А мне показалось, что на меня.              — Ты врёшь.              — А тебе какое, нахуй, дело?              Петров убирает салфетку. Не отодвигается. Сидит рядом, плечо почти касается плеча. Рома чувствует тепло чужого тела через ткань олимпийки.              — Мне есть дело, — говорит Петров спокойно. — Ты знаешь, что мне есть дело.              Рома молчит. Он знает. И это хуже, блядь, всего, это знание. Оно его выворачивает каждый раз, как носок, связанный ни по одной из известных вязальному миру схем. Дурацкий, самодельный, неказистый. Выворачиваешь — изнанка вся в торчащих нитках и неумелых узлах. Такое могут принять в подарок, но носить постесняются.              — Ты не можешь всё время бить кого-то, чтобы не чувствовать, — продолжает Петров. — Это не работает.              — А что работает? — огрызается Рома.              — Это ты мне скажи.              Рома поворачивает голову так резко, что хрустят позвонки. Смотрит в глаза Петрову, хочет сказать что-то едкое, типа «твоя забота не работает», но не говорит. Слова застревают между зубов, не в силах опериться и вылететь изо рта. Потому что это ложь.              Потому что забота Петрова работает. Бесит, пугает, ломает — но работает.              — Отъебись, — выдыхает Рома.              — Нет.              — Ты конченный, ясно тебе?              — Я знаю.              Они сидят так минуту, две. Потом Петров встаёт, протягивает руку.              — Вставай. У тебя кровь на футболке. Нужно застирать.              — Сам застираю.              — Ты не умеешь.              — Откуда ты знаешь?              — Ты в прошлый раз застирал рубашку белую, и она стала розовой. Я видел.              Рома хочет спросить, откуда Петров видел его рубашку, когда та стала розовой, но не спрашивает. Потому что ответа он не выдержит.              Петров просто смотрит. Прямо, в глаза. И Рома, сам не понимая, как, берёт его за руку, встаёт. Рука у Петрова тёплая, сухая. Пальцы смыкаются, как кандалы, и Рома чувствует, как его собственная дрожь передаётся Петрову. Но он не отпускает.              Ведёт к раковине, открывает воду, мочит Ромину футболку прямо на нём. Холодная вода течёт по животу, и Рома вздрагивает, но не отступает.              — Просто дыши, — говорит Петров.              — Я дышу.              — Ты забываешь, когда я рядом.              Рома замирает. Потому что это правда. Петров и это заметил. Петров запомнил. Он вообще всё замечает и всё запоминает, диспетчер ебучий.              — Иди. На. Хуй, — шепчет Рома.              Но шаг назад не делает и позволяет Антону закончить с его футболкой.              Дома Рома заваливается на кровать, смотрит в потолок. Футболка ещё влажная, пахнет дешёвым мылом для рук из мужской раздевалки и, почему-то, Петровым. Рома натягивает ворот на нос, лежит и нюхает, сам не понимая, зачем. Злится. Переворачивается на живот, зарывается лицом в подушку.              Телефон пиликает.              Петров: «Губа сильно болит?»       Рома хочет ответить «отъебись». Но пишет: «нормально»       Петров: «Завтра принесу мазь»       Рома: «не надо»       Петров: «Принесу.»       Рома: «ты конченный»       Петров: «Ты говорил уже»              Рома смотрит на экран. Пальцы сами набирают: «спокойной ночи». Он стирает, пишет: «отъебись». Опять стирает. И в итоге не пишет ничего.              Выключает свет, закрывает глаза.              А там, перед глазами, всё одно и то же, цирк с конями какой-то. И Петров. Рома видит, как он поправляет воротник, как промокает губу. Как смотрит.              Рома засыпает с мыслью, которая страшнее любой драки: «Мне нравится. Блядь. Мне это всё, сука, нравится».