Promise

      Утро после сна проходит тяжело.       Тэхён просыпается слишком рано, но долго не встаёт. После сна с Чонгуком прошло несколько дней, но засыпать плотно так и не получается. Ким заставляет себя просыпаться каждый раз, когда чувствует хотя бы намёк на присутствие альфы во сне. Как и каждое утро, он лежит на боку, уставившись в стену, и пытается думать о чём угодно, кроме школьного коридора, растрёпанных волос Чонгука и его слишком серьёзного лица перед поцелуем.       Не выходит.       Стоит закрыть глаза — всё возвращается. Не сам поцелуй даже. А то, что во сне Тэхён не удивился. Как будто это и правда должен был быть Чонгук. Как будто именно его он ждал у лестницы, именно его руку должен был взять, именно с ним пойти в то дурацкое кафе-мороженое. — Бред, — тихо говорит Тэхён в пустую комнату. Комната, разумеется, не спорит. Он был бы благодарен, если бы поспорила.       Омега всё-таки поднимается, умывается холодной водой, заваривает чай, который забывает выпить. Кружка остывает на столе, а Тэхён несколько раз за утро берёт телефон, открывает общий чат с Хосоком, видит имя Чонгука среди последних сообщений и тут же блокирует экран.       Так глупо он себя не чувствовал уже очень давно. Ведёт себя как школьник, назначивший первое свидание, но совершенно не знающий, как себя вести. И единственное, что приходит ему в голову — занять себя работой, пока мысли не ушли не в ту сторону.        К обеду приходит сообщение от Хёндже. Дже: «Встретимся вечером. Надо поговорить.»       Тэхён смотрит на экран несколько секунд, водя глазами по строчке. Не «как ты?», не «доброе утро». Не даже привычное сухое «ты занят?». Обычная констатация факта — ему нужно поговорить с Тэхёном, а есть ли у омеги планы — второстепенное дело. От сообщения внутри неприятно холодеет, хотя Ким не может объяснить почему. Может, потому что в отношениях с Хёндже разговоры редко означают разговоры. Чаще — объяснения, разборки. Напоминания омеге, что он опять что-то чувствует неправильно. Он печатает короткое: «Хорошо»       И почти сразу жалеет, что согласился.

***

      Ссора начинается не громко.       Вообще, почти все их ссоры с Хёндже начинаются не громко. Без хлопающих дверей, без криков, без резких жестов. Слишком аккуратно. Слишком спокойно. Так, что со стороны их можно принять за обычный разговор двух взрослых людей, у которых просто немного разошлись взгляды.       Тэхён иногда думает, что именно поэтому ему так сложно объяснить, почему после этих разговоров он чувствует себя опустошённым. Будто никто не сделал ничего ужасного, но дышать всё равно тяжело.       Они сидят у Хёндже в гостиной. За широким окном медленно темнеет город, по стеклу ползут редкие капли дождя, не прекращающегося уже вторую неделю, оставляя тонкие прозрачные дорожки. В комнате горит только напольная лампа, и её мягкий свет делает всё вокруг почти красивым: серый диван, стеклянный столик, аккуратно сложенный плед, книги на полке, расставленные по размеру.       Квартира Хёндже всегда выглядит так, будто в ней никто не живёт, а только иногда бывает. Ким не любил оставаться тут на ночь: утром всегда было ощущение холода, даже если в комнате было жарко. Ему постоянно казалось, что он просыпается в музее, а не дома у любимого парня.       Тэхён сидит на краю дивана, сжимая чашку с уже остывшим чаем. Напротив, в кресле, Хёндже листает что-то в телефоне. Не спешит говорить. Не спешит смотреть. Ким думает, как сильно он устал ждать. — Ты сказал, что нам нужно поговорить, — напоминает омега наконец, поставив чашку на столик. Никакой надобности в ней не было, разве что занять руки.       Хёндже поднимает глаза. — Да, — кивает он и снова делает паузу.       Тэхён смотрит на него и вдруг ловит себя на злой, почти некрасивой мысли: даже сейчас Хёндже выглядит безупречно. Белая рубашка, тёмные брюки, ровная линия плеч, спокойное лицо. Красивый альфа, с которым не должно быть стыдно появиться где угодно. Только почему-то рядом с ним Ким всё чаще чувствует себя не любимым парнем, а неправильно поставленным предметом. — Мне кажется, нам нужно обозначить границы, — говорит Хёндже.       Тэхён медленно моргает, обрабатывая его слова. — Границы? — Да.       Хёндже откладывает телефон экраном вниз, будто этим жестом показывает: теперь он уделяет разговору внимание. Почему-то от этого не становится легче. Тэхён едва заметно морщит нос. — После возвращения Чонгука ты ведёшь себя странно, — продолжает он. — И я не хочу делать вид, что не замечаю.       Тэхён снова хватается за чашку и сжимает пальцами. В этом жесте приходит чувство хоть какой-то защиты. От чего — омега сам не знает. — Что значит «странно»? — Рассеянно, нервно. Постоянно проверяешь телефон. — Я не проверяю постоянно телефон.       Хёндже смотрит на него молча, с тем самым выражением, от которого Тэхёну сразу хочется защищаться, даже если он не сделал ничего плохого. — Прекрати так смотреть, я не ребёнок, — глухо говорит Тэхён неожиданно, слегка сжавшись под этим взглядом альфы. — Я этого не говорил. — Ты так смотришь. И ведешь себя так. — Вот именно это я и имею в виду, — Хёндже тихо выдыхает через нос, прикрыв глаза.       Тэхён усмехается, не поднимая взгляда. — Что? — Ты реагируешь слишком резко на простые вещи.       Простые вещи. Тэхён закрывает глаза на секунду. Ему хочется рассмеяться. Или встать. Или лучше просто сказать, что он устал, но он не делает ничего из этого, потому что слишком хорошо знает, как Хёндже посмотрит потом. Как на человека, который снова не справился с собой. Как на капризного ребёнка. — Тебе не кажется, что проблема не в том, как я реагирую? — спрашивает Тэхён тише. — А в чём ещё?       Хёндже говорит спокойно и серьёзно, но в этом спокойствии нет желания услышать ответ. Только готовность объяснить, почему ответ будет неправильным. Тэхён чувствует это слишком ясно. — В том, что ты вообще не слушаешь. — Я слушаю, — Хёндже чуть хмурится. — Нет, — Тэхён качает головой. — Ты ждёшь, пока я закончу, чтобы объяснить мне, почему я не прав.       За окном проезжает машина, свет фар на секунду скользит по потолку и исчезает. Тэхён отвлекается на этот свет, словно пытается удержать себя в этом кресле чуть дольше и не сбежать от гадкого разговора. — Ты сейчас несправедлив, — говорит Хёндже уверенно, как привык. — Может быть, — едва слышно соглашается Тэхён. Тоже так, как привык. — Вот видишь, — альфа пожимает плечами, и Ким поднимает на него взгляд. — Что? — Ты сам не уверен. Кто-то из нас должен быть уверенным.       Внутри что-то срывается вниз. Не резко и не страшно, как это описывают в книгах. Просто Тэхён вдруг понимает, что больше не хочет доказывать. Не хочет подбирать слова, чтобы его наконец поняли. Не хочет сглаживать собственные эмоции до удобного размера. Не хочет слышать, что его чувства слишком большие, слишком сложные, слишком не вовремя. — Я уверен в одном, — говорит он тихо, собирая всё мужество, чтобы сказать прямо. — В чём? — Хёндже смотрит на него внимательнее. — Мне плохо рядом с тобой.       Тишина становится такой плотной, что Тэхён слышит, как на кухне тихо гудит холодильник. Хёндже отвечает не сразу, и впервые за вечер его лицо меняется. Не сильно, но достаточно, чтобы Тэхён заметил. — Это из-за него? — спрашивает альфа.       Тэхён даже не сразу понимает. — Что? — Из-за этого Чонгука.       Имя звучит в комнате слишком громко, как приговор. Тэхён чувствует, как всё внутри напрягается. — Не своди всё к нему. — А к чему мне сводить? — голос Хёндже остаётся ровным, но в нём появляется холод. — Ты несколько недель ведёшь себя так, будто твоя жизнь внезапно сдвинулась с места только потому, что вернулся младший брат твоего друга.       Тэхён встаёт, все же не сумев сдержать себя на месте. Хотелось сбежать от этого разговора как можно скорее. Разве Чонгук имел хоть какое-то отношение к тому, что Хёндже вёл себя с ним, как мебелью? — Хватит. — Я просто называю вещи своими именами. — Нет, — омега качает головой. — Ты называешь удобную для себя версию.       Хёндже тоже поднимается, медленно, будто не хочет делать резких движений. — А какая версия неудобная, Тэхён? Что ты начал путаться в чувствах?       Ким молчит, потому что фраза внезапно попадает слишком близко к правде. И альфа это замечает: на его лице мелькает что-то похожее на удовлетворение. Не радость, не ревность и не злорадство. Скорее холодное подтверждение: он снова оказался прав.       Тэхёну становится противно. — Я не знаю, что чувствую, — говорит он наконец. — Но это не даёт тебе права говорить со мной так, будто я провинился. — Я говорю с тобой как с партнёром, — с раздражением кидает мужчина, но Ким отступает на шаг ближе к коридору. — Нет, — Тэхён поджимает губы. — Как с проблемой. Ты всегда так со мной говоришь.       Хёндже молчит, и этим молчанием подтверждает больше, чем мог бы словами.       Тэхён проходит в прихожую. Куртка висит на том же месте, что и всегда — на третьем крючке от двери. Чужом, правильном, аккуратном. Он снимает её одним резким движением и вдруг чувствует странное облегчение. Будто уходит не из квартиры, а из роли, в которой слишком долго стоял неподвижно. — Тэхён, — зовёт Хёндже за спиной. Омега замирает, но не оборачивается. — Сейчас не время уходить.       Тэхён хмыкает, продолжая собираться. — И для чего же время?       Ответа от так и не слышит за ту минуту, что завязывает кроссовки. Ким надевает куртку, открывает дверь и всё-таки оглядывается. Хёндже стоит в проёме гостиной. Красивый, спокойный, раздражающе собранный. Даже все его недовольство больше не отображается на лице. — Ты даже сейчас не спросил, куда я пойду, — тихо говорит Тэхён.       Хёндже чуть хмурится. — Ты взрослый человек, зачем мне спрашивать? — Да. Именно, — кивает он, чувствуя горечь на языке от этого согласия.       Дверь за его спиной тихо закрывается, отрезая от светлой, неуютной квартиры Хёндже.

***

      На улице дождь уже закончился, но воздух остаётся влажным и холодным. Не настолько, чтобы дрожать, но достаточно, чтобы сырость пробиралась под воротник куртки и неприятно цеплялась за кожу. Под ногами блестит мокрый асфальт, фонари отражаются в лужах дрожащими жёлтыми пятнами, а красные огни машин растягиваются по дороге длинными размытыми полосами.       Город после дождя кажется тише, хотя машин меньше не становится. Просто все звуки звучат иначе — глуше, ближе. Шум шин по воде кажется слишком громким, редкие голоса прохожих теряются под козырьками магазинов, где люди задерживаются на пару секунд, стряхивая капли с зонтов. Где-то у остановки мигает вывеска круглосуточного магазина, у входа в знакомую кофейню догорает тёплый свет, пахнет мокрой землёй, сыростью и чем-то сладким — выпечкой или сиропом, вырвавшимся из приоткрытой двери.       Тэхён идёт без направления. Сначала просто вперёд. Потом медленнее, словно ноги сами сбавляют шаг, не желая вести его ни домой, ни обратно к Хёндже. Куртка неприятно липнет к плечам, влажные волосы цепляются за лоб, но он почти не замечает этого. В голове слишком шумно, гораздо громче, чем на улице.       Ким останавливается у перекрёстка, где красный свет светофора окрашивает мокрую дорогу в тёмно-алый. На противоположной стороне кто-то смеётся, прикрываясь от ветра сумкой, рядом пожилая женщина поправляет шарф. Всё вокруг движется, живёт, куда-то спешит. А Тэхён чувствует себя застывшим посреди этого движения.       В кармане лежит телефон, и омега мысленно просит себя его не вытаскивать, чтобы не натворить глупостей. И всё равно опускает руку.       Пальцы сами касаются холодного корпуса сквозь ткань кармана, и от этого внутри становится ещё тревожнее. Хосоку писать не хочется — не потому что не доверяет, конечно, нет. Хосок бы понял. Хосок всегда понимает. Он открыл бы дверь, усадил на кухне, поставил бы перед ним чай, начал ругаться на Хёндже и одновременно гладить Тэхёна по плечу, будто тот снова получил С по корейской литературе. Но именно поэтому сейчас не хочется. Там будет слишком много заботы, слишком много вопросов, слишком много привычного спасения. А Ким не хочет, чтобы его снова прятали от грустных мыслей под чужим пледом.       Он хочет…       Он не заканчивает мысль. Она обрывается где-то внутри, слишком опасная, чтобы дать ей форму.       Тэхён достаёт телефон. Экран загорается холодным белым светом, режущим глаза после тусклой улицы. Капля воды падает на стекло, и он машинально стирает её большим пальцем. Открывает чат с Чонгуком. Пустое окошко для сообщения кажется почти опасным. Последние сообщения всё ещё там. Ким пробегается по ним глазами: JK: «Ты дома?» «Почти» JK: «Напиши, когда будешь.» «Дома» JK: «Хорошо.»       И всё, ничего особенного. Несколько коротких фраз без смайликов и без лишней нежности. Их можно было бы принять за простую вежливость, если бы не то странное, почти болезненное тепло, которое поднималось в груди каждый раз, когда Тэхён смотрел на это «напиши, когда будешь».       Он смотрит на него и почему-то чувствует, как к горлу подступает ком. Хёндже не спросил. Хёндже никогда не спрашивает так. Не потому что не умеет писать короткие сообщения. Умеет, очень даже умеет. Его сообщения всегда короткие, ровные, сухие — «Я занят», «Буду позже», «Не начинай», «Напишу потом». Просто за его короткими сообщениями всегда стоит контроль. Проверка. Пункт, который нужно закрыть, а за сообщениями Чонгука — ожидание. Тэхён сжимает телефон крепче. Настолько, что пальцы начинают ныть. Печатает: «Ты дома?»       Буквы появляются на экране слишком быстро. Омега смотрит на них пару секунд, чувствуя, как сердце ускоренно бьётся где-то под рёбрами. Отправляет раньше, чем успевает передумать. Светофор переключается на зелёный, но Тэхён не двигается. Ответ приходит почти сразу. JK: «Да.» JK: «Ты где?»       Тэхён смотрит на вопрос и едва не улыбается. Чонгук не спрашивает, что случилось, что он хочет и почему спрашивает. Только узнает, где он сам. Словно бы хотел пойти навстречу, и уже встал, чтобы выйти. Будто ему важно не объяснение, а то, где конкретно омега сейчас стоит посреди холодной и мокрой улицы.       Ким быстро печатает: «Недалеко»        Смотрит на слово и стирает. Пишет снова: «Можно я зайду?»       Палец зависает над кнопкой отправки. На секунду он слышит только улицу: мокрые шины, далёкий сигнал машины, шорох собственной куртки, тяжёлое дыхание. Потом отправляет. JK: «Да. Конечно.»       Тэхён стоит под светофором и несколько секунд просто смотрит на экран. Красный свет снова загорается, отражаясь в мокрой дороге, и его лицо на мгновение окрашивается этим тревожным цветом. Омега прячет телефон и шагает в другую сторону, теперь зная, куда направляется.       Подъезд дома Хосока встречает знакомым полумраком и запахом сырости, старой краски и чужих ужинов. На первом этаже кто-то оставил мокрый зонтик у стены, возле почтовых ящиков лежит рекламная листовка, разбухшая от воды. Лампочка под потолком мигает, как всегда, и Тэхён почему-то замечает это особенно ясно. Он поднимается по лестнице, не вызывая лифт.       Ступени чуть влажные от чьих-то следов, перила холодные под пальцами. С каждым этажом становится тише. Город остаётся внизу, за стенами, а вместе с ним будто остаётся и часть того тяжёлого вечера, от которого Тэхён всё ещё не может избавиться. У двери он останавливается, но позвонить не успевает: дверь открывается сама.       Чонгук стоит на пороге, будто действительно ждал у входа. На нём тёмная футболка и свободные домашние штаны, волосы чуть влажные, видимо, после душа, несколько прядей падают на лоб. На лице ни сна, ни удивления. Только внимательный взгляд, от которого Тэхёну почему-то становится одновременно и легче, и тяжелее. За его спиной — тёплый, мягкий свет, знакомая вешалка. Всё такое обычное, домашнее, живое, что омеге на секунду хочется просто закрыть глаза. — Привет, — говорит он негромко.       Голос звучит не так, как он хотел. Слабее и тише, будто он оставил уверенность где-то у того перекрёстка. Чонгук смотрит на него всего секунду и отступает в сторону. — Заходи.       Квартира Хосока встречает его теплом и привычным беспорядком. В коридоре стоит лишняя пара кроссовок, на полке валяются ключи, квитанции и старый брелок, который Хосок всё никак не выбросит, потому что это, кажется, брелок Юнги. На крючке висит куртка, с рукава которой ещё капает вода в маленькую лужицу на полу. Из гостиной льётся мягкий свет торшера, рядом с диваном брошен плед, на столике стоит недопитая чашка чая, а пульт лежит прямо на раскрытом журнале. Пахнет стиральным порошком, чем-то жареным и мятой.       Живой дом. Не идеальный. Не вылизанный до пустоты, как квартира Хёндже. Сюда можно было прийти уставшим, мокрым, злым, потерянным — и не бояться нарушить порядок одним только своим существованием. Ким глубоко вздыхает. Снимает обувь, но пальцы путаются в шнурках. Он раздражённо выдыхает, наклоняясь ниже, и чувствует, что Чонгук стоит рядом, дожидаясь. Не торопит. — Хосока нет, он у Юнги, — говорит Чонгук, намекая, что до завтра брат тут не появится. — Я знаю.       Альфа смотрит на него внимательнее. — Ты пришёл ко мне?       Вопрос звучит неожиданно интимно в этом тихом коридоре. Тэхён не слышит в нём ничего, что могло бы заставить подумать не о том, но всё равно смущается. Ему вдруг ужасно хочется соврать. Сказать, что просто некуда было идти, что он думал, Хосок вернулся, что это все — большая случайность. Он просто оказался рядом, просто… Что угодно, лишь бы не признавать вслух то, что и так уже висит между ними.       Но после вечера с Хёндже ложь кажется слишком тяжёлой. Такой, для которой у него уже нет сил. — Да, — отвечает он тихо.       Чонгук кивает и больше ничего не спрашивает.       На кухне свет мягкий, жёлтый. Ложится на деревянный стол, на цветастые чашки в сушилке, на кастрюлю у плиты, на мелкие царапины столешницы. За окном темнеет мокрый двор; фонарь у подъезда горит тускло, и его свет дробится в каплях, оставшихся на стекле. Где-то в трубах тихо шумит вода, холодильник гудит низко и ровно, почти успокаивающе.       Чонгук ставит перед ним чай — без сахара, в большой чашке Хосока с едва сколотой ручкой. Сам садится напротив, не слишком близко. Между ними остаётся стол, кружки, тёплый пар, осторожная дистанция. Тэхён греет ладони. Пар касается лица, пахнет мятой и чем-то травяным. Тэхён смотрит в чай так долго, будто там можно найти объяснение всему, что происходит.       Долго молчит, и Чонгук тоже не торопит. Это ломает Тэхёна изнутри пополам.       Потому что с Хёндже молчание всегда было наказанием. Тяжёлым, неправильным, демонстративным. Оно означало: подумай, что сказал, соберись, перестань, наконец, быть неудобным. А здесь молчание было другим: здесь можно было отдышаться. Можно было не знать, с чего начать. Можно было просто сидеть за чужим столом с горячей чашкой в руках и не бояться, что тебя сейчас разберут по частям. — Мы поссорились, — говорит Тэхён наконец. — Сильно? — спрашивает альфа совершенно без удивления. Ким усмехается, глядя в чай. — Не знаю, но я сбежал посреди разговора. — Значит, сильно.       Омега смотрит на него и вдруг улыбается, совсем немного. Улыбка выходит усталой, но совершенно не натянутой. — Ты стал очень уверенным в своих выводах. — Я всегда был, — Чонгук слегка пожимает плечами, отпивая свой чай. — Нет. — Просто ты не замечал.       Фраза звучит почти легко, но после неё в кухне становится тише. Даже дождь за окном будто на секунду стихает, оставляя только глухой шум города где-то далеко внизу. Тэхён опускает взгляд в свою чашку. — Может быть.       Альфа не отвечает. Ким чувствует, как внутри снова поднимается тяжесть, и говорит быстрее, пока не передумал: — Он сказал, что я постоянно путаюсь. Что всё это из-за твоего возвращения, и что я цепляюсь за прошлое.       Чонгук едва заметно напрягается, но омега видит, как замирают его пальцы возле чашки, как взгляд становится чуть темнее, как плечи на мгновение будто собираются. — А ты? — Что я? — Ты цепляешься?       Тэхён не знает, что ответить. На стекле за его спиной тонкая капля ползёт вниз, сливаясь с другой, и оставляет после себя прозрачную дорожку — Чонгук наблюдает за ней взглядом, позволяя Киму разобраться со своими мыслями. Омега, наконец, тихо отвечает: — Не знаю.       Он ждёт, что сейчас Чонгук скажет, что это плохо, что Хёндже прав. Что Тэхён должен разобраться, прежде чем приходить к нему, садиться на его кухне, пить его чай и путать всё ещё сильнее. Но Чонгук только кивает. — Ладно.       Тэхён поднимает взгляд. — Просто «ладно»? — Ты не обязан знать все ответы сразу, Тэхён.       Эта простая фраза почти выбивает из него воздух. Ким смотрит на него и думает, что это должно быть нормой. Наверное, так и должно быть между людьми. Можно не знать, можно путаться. Можно прийти мокрым, уставшим, злым, пустым — и тебя не начнут тут же собирать по чужой инструкции. — С тобой странно, — вырывается у него. — Вот спасибо, — Чонгук вскидывает бровь, на что Тэхён тут же добавляет: — Я не в плохом смысле. — Уже лучше.       Тэхён тихо смеётся, и смех выходит таким неожиданным, что он сам почти пугается. Он звучит хрипло, коротко, но всё равно разрезает тяжесть между ними. Чонгук смотрит на него слишком мягко и слишком внимательно для того, кто просто решил выступить в роли спасительного плеча для слёз. — Что? — спрашивает он, но Чонгук качает головой. — Ничего. — Ты всегда так говоришь, когда думаешь о чём-то серьезном. — А ты всегда спрашиваешь, даже если не уверен, хочешь ли знать ответ.       Тэхён глубоко вздыхает, прикрывая глаза. — Ненавижу, когда ты прав. — Привыкай, такое бывает весьма часто.       Тэхён пытается улыбнуться, но в этот раз ничего не получается. В кухне снова становится тесно. Слишком тесно для мягкого жёлтого света, для двух чашек на столе, для недосказанного, которое уже не помещается между ними.       В гостиную они переходят почти случайно. Чай допит наполовину, разговор оборван на какой-то мелочи, а сидеть друг напротив друга за столом становится слишком трудно. Кухня, ещё недавно казавшаяся безопасной, вдруг начинает давить близостью: низким гулом холодильника, паром над кружками, светом лампы, который делает каждую паузу слишком заметной.       Тэхён садится на диван, забираясь с ногами, как делал всегда. Обивка мягко проседает под ним, рядом пахнет кондиционером от выстиранного пледа, и чем-то знакомым — домом Хосока, вечерами, когда они смотрели фильмы и спорили о финалах. Чонгук включает второй торшер, и комната наполняется мягким золотистым светом. Он не разгоняет полумрак полностью, только делает его теплее. Углы комнаты остаются тёмными, на стене дрожит слабая тень от шторы, за окном с новой силой начинается дождь — едва слышный, ровный, будто кто-то осторожно перебирает пальцами по стеклу.       Телевизор выключен, и от этого тишина в комнате кажется почти осязаемой.       Тэхён чувствует, как Чонгук садится рядом. Не слишком близко, но и не далеко. Между ними остаётся расстояние в один небрежно брошенный плед и слишком много мыслей, которые нельзя произносить вслух. — Ты можешь остаться, — говорит Чонгук неожиданно, не поворачиваясь к нему. Он говорит это негромко, почти буднично, отчего Ким слегка вздрагивает. Он поворачивает голову не сразу: сначала смотрит на выключенный телевизор, в чёрном экране которого смутно отражаются они оба: он, забравшийся на диван с ногами, и Чонгук рядом — слишком близко для спокойствия и слишком далеко для честности.       Свет торшера убаюкивает. Не освещает всё целиком, только выхватывает отдельные куски: край пледа между ними, чашку на журнальном столике, складку на футболке Чонгука, его пальцы, неподвижные на колене. — Что? — спрашивает Тэхён.       Голос снова выходит тише, чем он хотел. Чонгук не смотрит на него сразу — его взгляд задерживается где-то у окна, на мокром стекле, за которым фонарь во дворе расплывается бледным жёлтым пятном. — Уже поздно.       Тэхён нервно сглатывает. Он знает, что поздно, знает, что дорога домой будет холодной, пустой и неприятно длинной. Знает, что в квартире его встретит тишина, слишком аккуратная для человека, у которого внутри всё разъехалось по швам. Знает, что остаться здесь было бы легче. И знает, что он хочет остаться.       И именно поэтому нельзя. — Я дойду. — Я знаю, — Чонгук отвечает сразу, так же негромко. Не пытается Тэхёна ни в чём убедить. Омега думает, что так даже хуже — уж лучше бы он начал спорить, как делает Хосок.       Пауза растягивается между ними. Тэхён снова фокусируется на гуле холодильника в кухне и шуму дождя за стеклом. Чонгук всё ещё смотрит не на него, а куда-то в сторону окна, будто так проще. Будто, если он повернётся, слова станут слишком осязаемыми. Слишком очевидными. — Но ты всё равно можешь остаться.       Тэхён смотрит на него. На профиль, подсвеченный тёплым светом, на напряжённую линию челюсти, на влажные после душа волосы, которые уже почти высохли, но всё ещё лежат чуть беспорядочно. На пирсинг в брови, который ловит свет каждый раз, когда Чонгук едва заметно двигается.       И снова вспоминает Хёндже. «Ты взрослый человек.»       Омега давно заметил, как удобно звучит, когда не хочешь заботиться. Как легко этими словами прикрыть равнодушие, неучастие, нежелание встать, выйти, спросить, остаться рядом. Не потому что обязан и не потому что так правильно, а потому что невыносимо представить, что человек, который тебе дорог, сейчас один идёт по мокрым улицам. Тэхён чувствует, как внутри поднимается что-то обиженное и горькое. — Я не должен, — говорит он, на что Чонгук понимающе кивает. Словно заранее ставит себя на то место, подсвеченное запретной зоной, и не хочет тянуть омегу за собой.       Тэхён чувствует абсурдный и совершенно неуместный укол разочарования. Он ведь сам сказал, что не должен. Чонгук просто принял это: не давил, не спорил, приводя аргументы. Не делал из его растерянности повод приблизиться. И всё равно внутри что-то неприятно шевелится, будто какая-то глупая часть Тэхёна хотела, чтобы его остановили. Омега думает, что ему хватило бы простого «Пожалуйста». — Ты даже спорить не будешь? — спрашивает Ким, сразу же желая ударить себя по длинному языку.       Чонгук наконец смотрит на него. Взгляд у него спокойный, но не пустой. В этом спокойствии слишком много сдержанности, будто под тонким льдом ходит тёмная вода. — Ты хочешь, чтобы я спорил?       Тэхён открывает и тут же закрывает рот. Он не хочет спорить, он хочет услышать: останься. Не как просьбу из вежливости и не как заботу друга, а как что-то более личное. Такое, после чего уже не получится сделать вид, что всё между ними по-прежнему.       За окном капли скользят по стеклу, оставляя длинные следы. Свет фонаря во дворе попадает в комнату бледным пятном, и на секунду лицо Чонгука кажется почти чужим — взрослым, спокойным, слишком сдержанным. Не тем мальчишкой, который когда-то бегал за ним с шоколадками. Не младшим братом Хосока. Альфой, рядом с которым Тэхён вдруг слишком остро чувствует себя омегой.       Эта мысль заставляет его опустить взгляд. Чонгук чуть отводит глаза первым. — Я не буду тебя удерживать. — Почему? — тихо спрашивает Ким, чувствуя, как пересохло у него в горле.       Чонгук медленно выдыхает. Так тихо, что этот выдох почти теряется в шуме мира вокруг них, но Тэхён всё равно слышит. Видит, как на секунду опускаются его плечи, будто слова, которые он собирается сказать, слишком тяжелые. — Потому что я слишком долго хотел, чтобы ты остался.       Тэхён замирает, буквально видя, как всё вокруг них меняется. Даже дождь за окном начинает звучать иначе — громче, ближе, будто комната сужается вокруг них, оставляя только диван, тёплый свет и это расстояние между их руками. Ким смотрит на Чонгука, не моргая. Внутри становится пусто и тесно одновременно. Он всё ещё не хочет знать до конца, и всё ещё не хочет сидеть в этом неведении. — Что это значит?       Чонгук усмехается, но совсем без веселья. Улыбка появляется на секунду и тут же исчезает, как будто он сам пожалел, что позволил ей случиться. — Ничего, что тебе нужно разбирать сегодня. — Не решай за меня, — слова вырываются резче, чем Тэхён хотел. Наверное, потому что после Хёндже любое «не сейчас», любое «не думай», любое «ты не понимаешь» звучит слишком болезненно знакомо. Но Чонгук не раздражается, как ожидает омега, а только снова поднимает на него уставший взгляд. — Я не решаю, — говорит он. — Я пытаюсь не воспользоваться тем, что тебе сейчас плохо.       Тэхён не сразу понимает, почему от этого становится так больно, словно его сердце сжали в кулаке. Это ведь он пришёл сюда — совершенно не случайно, не по глупости, не потому что квартира Хосока оказалась ближе. Он хотел оказаться здесь, пришёл к Чонгуку — мокрый после улицы, злой, растерянный, с чужими словами под кожей и с собственными мыслями, от которых становилось страшно.       Чонгук мог бы сделать шаг вперёд. Мог бы сказать что-то мягкое, слишком личное. Мог бы коснуться. Мог бы воспользоваться тем, что Тэхён сейчас не удержит границы так уверенно, как должен. Но он всё ещё стоит на том самом месте в красной зоне. Держит себя так крепко, что Тэхён почти видит, как тяжело ему это даётся. — Ты всегда такой правильный теперь? — почти шёпотом спрашивает Тэхён.       Вопрос должен был звучать насмешливо — так Ким это представлял. Но он получается настолько жалобным, что Ким сам вздрагивает. — Нет. — А сейчас? — Сейчас я стараюсь, Тэхён.       Тэхён смотрит на его руки. На пальцы, сцепленные между собой. Слишком сильно сцепленные. На татуированные линии, уходящие под рукав футболки. На костяшки, чуть побелевшие от напряжения. И в голове роятся мысли: Чонгук сдерживает себя в каждом вздохе рядом с ним, в каждом маленьком движении. Сдерживается в том, как не касается, хотя хочет. В том, как не придвигается ближе, хотя мог бы. В том, как не просит остаться снова.       Ким вспоминает подростка из сна — красного до ушей, с шоколадкой и карманными деньгами на кафе-мороженое. Того, кто во сне подошёл к нему вместо первого парня, поцеловал невинно, неловко, а потом так серьёзно пообещал порадовать его, будто это было самое важное дело в мире. Ему так хотелось рассказать об этом.       Про то, как во сне он не удивился, увидев Чонгука на месте человека, которого тогда ждал. Про то, что до сих пор помнит ощущение первого, невозможного поцелуя, которого никогда не было. И у него вырывается почти случайно: — Ты мне снился. — Что? — Чонгук плотнее сцепляет пальцы между собой, и Ким видит, как он напрягся чуть сильнее. Щёки омеги начинают гореть. Тепло поднимается от шеи к лицу так быстро, что он почти злится на собственное тело. В комнате и без того жарко — от торшера, от пледа, от близости Чонгука, от всего недосказанного между ними. — Забудь. — Нет. — Боже, Чонгук, — обреченно стонет Ким. — Теперь точно нет, — в голосе альфы появляется что-то почти прежнее. Лёгкое, упрямое. То, что раньше раздражало Тэхёна и заставляло смеяться одновременно. Тэхён закрывает лицо ладонью. — Просто… снилась школа.       Сердце бьется чуть быстрее от картинок в глове и этой легкой лжи, оставшейся на губах. Он убирает руки от лица, чтобы посмотреть на него. Расстояние между ними на диване будто незаметно сократилось. Или это он сам подался ближе, не заметив. Плед между ними смялся, одна его складка почти касается бедра Чонгука. Тэхён чувствует тепло от его тела — не явно, не грубо, но достаточно, чтобы всё внутри стало беспокойным.       Чонгук сидит рядом, никак не двигаясь в его сторону. Его руки все так же опущены и сцеплены между собой, словно альфа боится сделать лишнее движение. Словно знает, что одно прикосновение сейчас может оказаться не просто прикосновением.       Тэхён вдруг думает, что это сводит его с ума. Не Чонгук рядом, а то, что он мог бы прикоснуться — и не прикасается. Мог бы попросить, но молчит. Мог бы потянуться, но не двигается. Мог бы сломать это расстояние первым, но всё равно ждёт. — Ты так смотришь, — тихо говорит Чонгук. — Как? — Тэхён неосознанно облизывает сухие губы. Чонгук смотрит на него прямо, и от этого вопрос уже не кажется безопасным. — Будто ждёшь, что я что-то сделаю.       Воздух в комнате становится гуще.       Где-то в подъезде хлопает дверь, но звук кажется далёким, почти нереальным. В этой комнате всё лишнее отступает: город, Хёндже, ссора, мокрые улицы, даже собственные попытки Тэхёна думать правильно.       Остаётся только Чонгук. Его голос, взгляд, руки, всё ещё удержанные при себе. Ким знает, что должен отвернуться. Должен сказать что-нибудь лёгкое, чтобы вернуть им обоим воздух, но у него не получается. Он не отворачивается. — А ты сделаешь?       Чонгук закрывает глаза на секунду, и это первый раз за вечер, когда его спокойствие по-настоящему трескается. Тэхён видит, как тот меняется в лице, становясь жёстче в чертах. — Не спрашивай так. — Почему?       Чонгук открывает глаза, смотрит, кажется, прямо. Взгляд у него тёмный, тяжёлый, почти болезненный. — Потому что я отвечу неправильно.       Тэхён не понимает, кто из них двигается первым. Может, никто. Может они уже давно сидят настолько близко и не замечают. Чон оказывается ближе настолько, что Тэхён видит, как напряжена его челюсть, как он сдерживает дыхание, как взгляд на секунду падает к губам. Омега не отстраняется. Внутри всё замирает в каком-то опасном, невозможном ожидании. Рука Чонгука медленно поднимается и замирает рядом с его лицом, не касаясь. — Тэхён, — шепчет он, предупреждая.       Тэхён сам не узнаёт свой голос, когда отвечает: — Я знаю. — Нет, — Чонгук качает головой. — Не знаешь.       И всё-таки касается пальцами его щеки. Тэхён закрывает глаза и выдыхает. Этого хватает, чтобы всё внутри рухнуло куда-то вниз. Прикосновение почти невинное, лёгкое осторожное. Такое, от которого можно было бы отмахнуться, если бы тело не отозвалось сразу — жаром под кожей, сбившимся дыханием, странной пустотой в животе. Это похоже на глоток воздуха после долгого погружения.       Чонгук не целует его, не приближается дальше. Только держит ладонь у его лица. — Я не хочу быть тем, к кому ты приходишь, когда больно, — говорит он тихо.       Тэхён открывает глаза. Слова будто медленно доходят до него, словно через толщу воды. Сначала смысл, потом чужая боль, потом честность, от которой невозможно спрятаться. — Тогда кем? — вопрос выходит почти беззвучным, омега сам едва слышит, что спросил. Ему становится страшно услышать ответ и ещё страшнее — не услышать. — Тем, к кому ты приходишь, когда выбираешь.       Ким чувствует ладонь Чонгука у своей щеки, тепло дивана под собой, собственное сердце, которое бьётся слишком быстро. И вдруг понимает: если сейчас не отстранится, то не сможет остановиться. Не потому что Чонгук давит, а потому что он сам уже почти подался ближе. Эта мысль пугает — Тэхён отстраняется. Чонгук сразу убирает руку, слишком быстро для того, кто наслаждался этим прикосновением. — Прости. — Не надо, — быстро говорит Тэхён. — Тэхён- — Не надо извиняться.       Он встаёт с дивана, почти не чувствуя ног. Комната кажется слишком тёплой, слишком маленькой, слишком полной Чонгуком. Торшер, плед, тёмное стекло окна, дождь, запах мятного чая, отпечаток пальцев альфы на щеке — всё вдруг становится невыносимо настоящим. — Я должен уйти. — Хорошо.       Тэхён хочет, чтобы он не соглашался и эта мысль пугает до холода. Пугает сильнее прикосновения и сильнее слов, вертящихся в голове. Сильнее того, что он пришёл сюда сам.        Он быстро идёт в коридор, словно если задержится ещё хоть на минуту, то скажет что-нибудь, после чего уже нельзя будет вернуться назад. Чонгук следует за ним, но не подходит близко.       И это тоже больно.       Тэхён надевает обувь, пальцы снова путаются в шнурках, он злится на себя за дрожащие руки. В узком коридоре снова пахнет мятным чаем и сыростью с улицы; его куртка холодная на ощупь, воротник влажный. Свет здесь ярче, чем в гостиной, и от этого всё кажется слишком резким: белая дверь, тёмные кроссовки у стены, ключи на полке, отражение Чонгука в маленьком зеркале у входа.       У самой двери омега останавливается. — Чонгук. — Мм? Тэхён оборачивается. Слова стоят где-то в горле, но не выходят. «Спасибо», «прости», «я не знаю», «не отпускай» — ничего из этого нельзя сказать, не сейчас. Особенно последнее.       Чонгук смотрит на него и будто читает все эти слова у него в глазах. Всё так же стоит напротив, не делая шаг ближе. Просто остаётся на месте, с руками, опущенными вдоль тела, и взглядом, который держит крепче любого прикосновения. — Не сейчас, — тихо говорит он. — Да, — Тэхён кивает и открывает дверь.       В подъезде пахнет сыростью, пылью и чужим ужином. Снизу доносится глухой звук телевизора, где-то за стеной смеётся ребёнок, а лампочка на площадке снова мигает, на секунду оставляя их почти в полумраке. — Напиши, как будешь дома, — говорит Чонгук.       Тэхён почти улыбается. Фраза теперь звучит совсем иначе — не как забота младшего брата друга и не как привычка. Как тонкая нить, которую Чонгук всё равно протягивает ему вслед, даже отпуская. — Хорошо.       Домой он идёт под мелким дождём, не пытаясь спрятаться под какие-нибудь навесом или вжаться в воротник. Просто идёт, глядя перед собой. Город вокруг размывается: фонари, окна, мокрые деревья, свет машин. Лужи дрожат под редкими каплями, отражая вывески и светофоры мутными цветными пятнами. Воздух пахнет сыростью, холодным асфальтом и поздним вечером, в котором все чужие окна кажутся особенно тёплыми, а прикосновение к щеке — слишком настоящим.       Тэхён поднимает руку и касается этого места пальцами. Там, конечно, ничего нет, но кожа всё равно покалывает. От тёплых пальцев Чонгука, от его осторожности. От того, как он остановился, хотя мог бы не останавливаться. От того, как его голос стал ниже, когда он сказал: «Тем, к кому ты приходишь, когда выбираешь.»       Ким резко выдыхает и опускает руку. Дождь попадает на лицо, но он почти не замечает. В голове снова всплывает гостиная Хосока. Мягкий свет торшера, плед между ними на диване и Чонгук рядом — слишком близко и всё равно недостаточно. Его тёмная футболка, влажные после душа волосы, цепочка на шее, напряжённые пальцы, которые он так упрямо держал при себе.       Тэхён закрывает глаза всего на секунду, и этого хватает — в воображении он снова сидит на том диване, только теперь не отстраняется. Не встаёт и не говорит, что должен уйти. В этот раз он подаётся вперёд сам, позволяя Чонгуку преодолеть последние сантиметры между ними. Позволяя его ладони задержаться на щеке. Позволяя себе не думать, не останавливаться, не искать правильный ответ. Чонгук целует его осторожно — сначала почти невесомо, будто всё ещё ждёт, что Тэхён передумает, но омега не передумывает. Наоборот — цепляется пальцами за его футболку, притягивает ближе, отвечает слишком жадно для человека, который ещё минуту назад уверял себя, что ничего не понимает.       Воображение становится опасно ярким и чересчур живым. Чонгук наклоняется над ним, и они вместе падают на диван — неуклюже, сбивая плед, задевая локтем подушку. Тэхён чувствует вес его тела, тепло, чужое дыхание у своих губ, ладонь на талии. Всё становится ближе, жарче, глубже, чем имело право быть даже в мыслях.       И именно в этот момент Тэхён резко открывает глаза, останавливаясь посреди тротуара. Дыхание сбивается, будто он действительно только что вынырнул из чего-то запретного. — Нет, — шепчет он.       Прохожий обходит его сбоку, бросив короткий взгляд, но Тэхён даже не реагирует. Щёки горят от стыда перед своими мыслями. Он сжимает пальцы в кулаки в карманах куртки и заставляет себя сделать вдох.       Нет.       Он не имеет права думать о таком — не сейчас и не так. У него есть парень. Хёндже всё ещё его парень. Они поссорились, но не расстались, не поставили точку. Ким не может просто выйти из квартиры одного альфы и по дороге домой представлять, как позволяет другому целовать себя на диване.       Тэхён стискивает зубы. Внутри становится гадко и тревожно, будто он поймал себя на чём-то настолько личном, что теперь не знает, куда деть собственное тело.       У меня есть Хёндже.       Мысль звучит вынужденно правильно. Должна звучать правильно, но почему-то не приносит облегчения, а только тяжесть.       Он снова идёт вперёд, быстрее, чем раньше, глядя себе под ноги. Мокрый асфальт блестит под фонарями. Капли цепляются за волосы, скатываются по вискам, прячутся под воротником.       Мы ещё не расстались.       Тэхён замирает на этой мысли. Не сразу понимает, почему она так режет. Ещё.       Будто расставание уже где-то впереди, будто оно не вопрос, а только дело времени. Словно какая-то часть него уже перестала пытаться спасти то, что осталось от их отношений с Хёндже.       Он медленно выдыхает, чувствуя, как в голове ощущается страх. Не потому что он представил Чонгука. Не только поэтому. А потому что, думая о Хёндже, он больше не ищет способ всё исправить. Не думает, что нужно поговорить ещё раз, объяснить лучше, мягче. Вернуться, извиниться, сгладить. Он думает только: мы ещё не расстались.       И в этом «ещё» уже живёт конец.       Тэхён закрывает глаза на секунду, чувствуя, как к горлу снова подступает неприятный ком. Теперь уже невозможно сделать вид, что ничего не происходит. Невозможно сказать, что это просто младший брат Хосока и не получится списать всё на прошлое, сон, постоянный дождь или усталость, потому что сегодня, когда ему стало плохо, он пошёл не домой.       Не к Хосоку.       Не к Хёндже.       К Чонгуку.       И хуже всего — по дороге обратно он впервые подумал не о том, как остановить себя, а о том, что было бы, если бы он не остановился.