Эндюренс

Выпускной должен был пахнуть свободой. Вместо этого он пах тревогой, маггловскими сигаретами и слишком сладким тыквенным пуншем. Башня Гриффиндора гудела. Кто‑то наколдовал над камином золотые буквы «ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ», они временами дрожали и расплывались, когда рядом проходил нетрезвый семикурсник с палочкой наперевес. Музыка из зачарованного граммофона то взлетала, то захлёбывалась, как будто пыталась подстроиться под настроение всех и сразу. Ремус стоял у окна и смотрел вниз, на озеро. С высоты башни оно казалось чернильным пятном, в котором дрожали отражения звёзд. На берегу ещё горели факелы после праздничного ужина, метались маленькие фигурки — младшие курсы никак не могли угомониться и разойтись по спальням. Он касался лбом холодного стекла и слушал шум позади, как слушают далёкий прибой. Каждое «мы сделали это!», каждый пьяный смех звучали немного фальшиво. Как будто все пытались перекричать одно и то же: «А дальше?». Дальше — письма с чёрными каёмками, исчезнувшие фамилии в «Пророке», тёмные пятна на руках в переулках Косой‑аллеи. — Ты будто собираешься выпрыгнуть, — заметил знакомый голос у него за спиной. Сириус не спрашивал, можно ли подойти. Он никогда не спрашивал. Ремус чуть повернул голову. Сириус втиснулся между ним и шторой и встал плечом к плечу. От него пахло чем‑то терпким — остатки одеколона, дым от камина, сладкий алкоголь, чужие прикосновения. И ещё — его собственный, узнаваемый до боли запах: прохладный, с металлической искрой, как воздух перед грозой. Их плечи едва коснулись — и этого оказалось достаточно, чтобы у Ремуса чуть участился пульс. — Слишком драматично, — ответил он, не отводя взгляда от озера. — Слишком мало стиля в том, чтобы просто выпрыгнуть. — Значит, это точно не про тебя, — фыркнул Сириус. — Ты бы как‑то рассчитал траекторию полёта, выбрал бы красивую реплику, а потом передумал. Он сказал это легко, но в голосе что‑то дрогнуло. Ремус уловил, как у него на секунду сместился запах — напряжение, мимолётный страх, тут же стёртый улыбкой. Он сунул руку во внутренний карман мантии. Пальцы нащупали мягкую картонную пачку. Нечто маггловское, плоское, чуть помятое. — Нашёл в вещах отца, — сказал он, доставая сигареты. — Подумал, раз уж мы сегодня прощаемся с детством, можно и с лёгкими заодно. Картон чуть хрустнул. Сириус уставился на пачку, как на экспериментальное заклинание. — Ты серьёзно?.. — в его голосе было сначала удивление, потом — мгновенный, почти детский интерес. — Это те самые маггловские штуки, с табаком типа наших самогарок? — Представь себе, — сухо ответил Ремус. Он вытащил одну сигарету, покрутил между пальцами. Белая бумага смотрелась в его руках так же неуместно, как и сама мысль о том, что завтра он проснётся уже не студентом. Он поднёс её к губам. — Ты понимаешь, что это вредно? — раздалось от двери. Джеймс, конечно, вооружённый очками и расстёгнутой мантией. Он шагал к ним, размахивая кружкой с чем‑то подозрительно пенящимся. — Только представь, — продолжал он, — я буду великим Аврором, а ты — траурная рамка на моей стене. Это испортит интерьер. Кури самогарки, от них хотя бы не умирают. Ремус не оторвал сигарету от губ и посмотрел на него поверх неё, чуть прищурившись. — Тогда тебе стоит заранее продумать мои похороны, — ответил он спокойно. — Я предпочёл бы что‑то лаконичное. Без лишних речей. Сириус тихо хохотнул, но не вмешался. Джеймс закатил глаза. — Ты бы позволил мне драматичную речь, — проворчал он. — Я может даже отрепетирую. — Ты и так говоришь достаточно, — вставил Сириус. — Я за семь лет выучил все варианты твоего «я поймаю снитч» наизусть. — И ловил же, — самодовольно отозвался Джеймс, но улыбка быстро погасла. Он на секунду задержал взгляд на сигарете. — Серьёзно, брось эту штуку, Люпин. Ты мне нужен живой. Ремус щёлкнул пальцами, зажигая кончик коротким заклинанием. Красный огонёк вспыхнул, на стекле отразился крошечным вторым солнцем. Первую затяжку он сделал осторожно, будто пробуя новое зелье. Горечь обожгла горло, лёгкие протестующе сжались. Глаза защипало. — Мерлин, — выдохнул он, кашлянув. — Это отвратительно. — Дай, — тут же протянул руку Сириус. — Нет, — одновременно сказали Джеймс и Ремус. Они переглянулись. Джеймс вскинул бровь: — Слушай, по‑моему, это единственный вопрос, по которому вы двое согласны без споров. — Запиши дату, — сухо заметил Ремус. Сириус фыркнул, но руки не опустил. — Отлично, значит, я просто украду её, когда вы отвернётесь, — заявил он. — Нельзя лишать меня возможности совершить маггловскую глупость. Ремус всё же протянул ему сигарету, с некоторой обречённостью. Сириус сделал затяжку смело — и тут же закашлялся так, что Джеймс чуть не пролил пунш. — Как вы там вообще живёте? — прохрипел он, вытикая слёзы. — Это хуже, чем зелье анимагии на пятом курсе. — Мы? — переспросил Ремус. — Мы, магглы или мы, идиоты? Сириус бросил окурок в подоконник, загасил его одним резким движением. От него пошёл тонкий, резкий дымок, который тут же смешался с запахом камина и праздничной толпы. — Ладно, — Джеймс отступил на шаг, осмотрел их троих, как капитан, проверяющий команду. — У нас есть ещё один час до того, как Макгонагалл начнёт загонять пьяных выпускников спать. Я предлагаю за этот час… Он на секунду задумался, затем улыбнулся шире. — …не думать ни о войне, ни о завтрашнем дне, ни о чём, что выше этой башни. Просто… быть. — Ты же понимаешь, что ты только что звучал как плохой поэт, — заметил Ремус. — Потом скажешь, что я был гениален, — отмахнулся Джеймс. — Пойдём, там Питер пытается спорить с кем‑то из Когтеврана про историю магии, и я чувствую, что это закончится катастрофой. Он ушёл обратно в гул и свет, растворившись в толпе своих. Сириус остался. Какое‑то время они молчали. На озере ползли тени, где‑то в глубине что‑то шевельнулось — гигантский кальмар, наверное, реагировал на ночной шум. — Странно, — сказал наконец Сириус. — Я думал, когда всё это закончится… — он обвёл рукой башню, стены, невидимые за окном классы, — будет легче. — А не легче? — тихо спросил Ремус. Сириус пожал плечами. Плечо чуть сильнее прижалось к его плечу. — В школе всё было… — он поискал слово, поморщился, — ограничено. Да, мы попадались, да, нас отчитывали, да, надвигается война. Но здесь был выбор: спуститься ли в подземелья, украсть ли с кухни пирог, пойти ли на матч. Всё равно ты в безопасности. Он замолчал, ноздри чуть дрогнули. Запах его стал тяжелее — тревога, злость, горькая решимость. — А завтра мы в мире, где за неправильный поворот не ставят выговор, — договорил он. — Там просто убивают. Ремус медленно выдохнул. У него внутри что‑то странно совпало с этим признанием. Слова про стены Хогвартса напомнили ему про другие — серые, холодные, чужие, из детства. И про ещё одну стену — ту, которую он сам выстроил между собой и всеми, кто хоть раз пытался подойти слишком близко. — Ты всё равно будешь лезть напролом, — сказал он. — Это твой стиль. Сириус хмыкнул. — А ты всё равно будешь тащиться следом, чтобы вытаскивать меня за шкирку, — ответил он. — Это твой стиль. Между ними повисло молчание, в котором было слишком много сказанного. Ремус чувствовал, как едва‑едва отзывается его тело на близость. Запах Сириуса складывался с остатками табачного дыма в странный, опасно приятный коктейль. — Смотри, — Сириус лёгким движением подбородка указал вниз. На берегу озера кто‑то запустил маленькие фейерверки. Они взрывались почти неслышно, освещая воду вспышками сине‑золотого света. — Джеймс, — почти уверенно сказал Ремус. — Конечно, — усмехнулся Сириус. — В последний день в Хогвартсе он обязан устроить шоу. Он наклонился чуть ближе к стеклу, но не отодвинулся от Ремуса. Если бы кто‑то посмотрел на них с другой стороны комнаты, то увидел бы просто двух друзей у окна. Завтра предстоял разговор с Дамблдором — тот самый, от которого не отвертишься, как бы ни хотелось задержаться в этой последней ночи.

***

Разговор с Дамблдором начался не с предложений и не с предупреждений. Он начался с игры в Плюй‑камни, как на первом курсе. Кабинет директора пах привычной смесью: лимонными дольками, пергаментом, странными травами, которые проваривали где‑то за занавесками. Фоукс дремал на своей жердочке, время от времени подрагивая крылом. На полках тихо поблёскивали приборы, назначение которых Ремус так и не разгадал за семь лет — хотя пару раз пытался. Посреди стола стояло знакомое поле и мешочек с Плюй‑камнями. — Пожалуйста, садись, — Дамблдор кивнул на кресло напротив и, будто между прочим, придвинул к нему мешочек. Ремус сел аккуратно. Мантия выпускника казалась слишком нарядной для этого кабинета — и слишком взрослой для игры, которой его впервые научили здесь же, на первом курсе, чтобы отвлечь от долгой ночи после полнолуния. — Лимонную дольку? — спросил Дамблдор, как всегда. — Нет, спасибо, — автоматически ответил Ремус. Он всегда отказывался. Зато взял Плюй‑камень. Дамблдор откинулся в кресле, тоже вытянул камень из мешочка и покрутил его в пальцах. — Семь лет, — сказал он, будто пробуя вкус слова, как раньше пробовал вкус попадания камня в центр. — Для школы это целая эпоха. Он бросил камень. Тот шлёпнулся в центр круга. — Для войны, боюсь, — продолжил Дамблдор, глядя не на линии, а на Ремуса поверх очков, — семь лет иногда даже не успевают стать началом. Ремус перекатил свой камень между пальцами и только потом прицелился. Камень проскользил по столу, едва не задев камень директора. Он молчал. Общие фразы он терпел, если за ними что‑то стояло. Дамблдор почти всегда имел в виду больше, чем говорил. — Вы хорошо учились, мистер Люпин, — заметил директор, потянувшись за новым камнем. — И, что куда важнее, вы привыкли смотреть по сторонам, а не только вперёд. Когда твоя жизнь зависит от того, заметят ли лишнюю тень в коридоре или изменение запаха у кого‑то за спиной, как‑то привыкаешь, — подумал Ремус. Следующий камень он бросил точнее: тот несколько раз отскочил от стола и выбил камень Дамблдора. — Это качество… редкое, — продолжал Дамблдор. — Особенно среди гриффиндорцев. Большинство предпочитает бежать прямо на дракона, а не ждать момента. Уголок рта у Ремуса дёрнулся. — Я тоже гриффиндорец, сэр, — тихо напомнил он, прицеливаясь. — Просто бегу чуть позже. Камень пролетел дальше, чем предыдущий, и плюхнулся почти у другого края стола. Директор довольно подобрал его. — Я знаю, — в голосе Дамблдора мелькнуло одобрение. Он взял очередной камешек и подбросил его в руке, словно пробовал на вес. — Именно поэтому я и зову вас не только как выпускника. — Впереди время, когда людям, умеющим ждать, — Дамблдор бросил камень, не глядя, и всё равно попал идеально по камню Ремуса, — придётся решать, сколько ещё они готовы это делать. Люпин выпрямился. Внутри коротко откликнулась знакомая жилка упрямства — та, что вела его в Запретный лес, в подземелья за зельями, в переделки друзей. Он перекатил в ладони следующий камень. — Вы намекаете, сэр, — произнёс он вслух, — что мне следует… не отсиживаться? Он бросил. Камень оказался почти по центру, камни Дамблдора разлетелись в стороны. Директор посмотрел на него поверх очков так, будто именно этой реплики и ждал. — Я опасаюсь, — мягко сказал он, тоже беря новый камень, — что если я предложу вам отсидеться, вы будете на меня обижены. Он лёгким движением отправил камень в круг. — И, возможно, всё равно найдёте способ оказаться в самой гуще событий. Только уже без поддержки. — Вы правы, — спокойно признал Ремус, не сразу дотягиваясь до мешочка — тянул время. — Я… не умею делать вид, что ничего не происходит. Он всё‑таки взял камень, сжал в пальцах. — Если есть работа, которую всё равно придётся кому‑то делать, — сказал он, глядя на хаотично разбросанные камни, — я предпочёл бы знать о ней заранее. И делать её не в одиночку. Дамблдор чуть улыбнулся, словно услышал правильный пароль. — Орден Феникса, — произнёс он и положил ладонь рядом с полем, но не пересекая линию. — Это место, где люди решают не отворачиваться. Даже когда этого от них никто не требует. Ремус почувствовал, как под кожей дрогнуло действие зелья подавления — адреналин, нервная готовность, запах, который рвался наружу и упирался в невидимую стенку. Следующий камень он бросил слишком резко и тот вылетел за границу. — Вы понимаете, мистер Люпин, — голос Дамблдора стал мягче, — что из‑за… особенностей вашей ситуации вам, вероятно, придётся рисковать больше других. Он произнёс это так же просто, как раньше называл число очков Гриффиндору. Ликантроп. Омега. Двойная ставка. — Я и так рискую больше других, сэр, — ответил Ремус. — С того дня, как меня укусили. Он поймал камень Дамблдора, который норовил скатиться со стола, чуть повернул его в пальцах. — Разница лишь в том, — продолжил он ровно, — делаю ли я это для чего‑то большего, чем моё личное выживание. Дамблдор внимательно его изучал, крутя свой камень, но не бросая. — Привычка к риску, — произнёс он, — не то же самое, что готовность умереть. Он поднял чашку с чаем, но так и не сделал глотка. — Мне не нужен мальчик, который считает, что смерть — это единственный способ доказать свою полезность. Ремус выдохнул, посмотрел на поле, где уже не разобрать, какой камень чей. — Я не собираюсь умирать, — спокойно сказал он. — Но если выбор стоит между тем, чтобы сидеть в безопасности, считать чужие потери… Он чуть откинул руку назад и метнул камень дальше. — …и тем, чтобы быть там, где можно хотя бы попытаться их уменьшить, — я знаю, какой вариант выберу. Камень ударил по доске, подпрыгнул несколько раз и растолкал остальные. На губах Дамблдора появилась тень улыбки — усталой, но одобряющей. — Я подозревал, что вы скажете что‑то подобное, — тихо заметил он. — Гриффиндор, как ни крути. Он помолчал, нащупывая в мешочке ещё один камень. — В этом случае, мистер Люпин, позвольте мне быть прямым, — сказал он, не поднимая глаз, будто говорил о ходе, а не о судьбе. — Я бы хотел видеть вас в Ордене. Не как… последнюю надежду. Не как того, кого можно послать туда, куда жалко отправлять других. Он наконец бросил камень. — А как того, кто умеет видеть то, что другие пропускают, и стоять там, где другим не хватит выдержки. Внутри у Ремуса что‑то коротко щёлкнуло на место. Он уже пришёл сюда с этим решением; Дамблдор всего лишь предложил ему сыграть в старую игру, пока меняли правила чего-то более важного. Он взял новый камень — маленький, гладкий. — Тогда, возможно, — сказал Ремус, — правильнее будет, если это приглашение я… официально приму. Он посмотрел прямо на Дамблдора. — Я хочу вступить в Орден Феникса, сэр. Не… когда‑нибудь потом. Сейчас. Он бросил камень, не следя за его полётом. Дамблдор не выглядел удивлённым. Скорее — удовлетворённым тем, что партия закончилась так, как он рассчитывал. — Орден примет вас, — кивнул он. — Но я обязан предупредить: вы будете видеть то, чего не увидите в отчётах Министерства и даже в «Пророке». Его пальцы чуть сжались на чашке с чаем. — Вам придётся держать тайны даже от тех, кому вы… очень доверяете. И жить с тем, что не всех получится спасти. Ремус смотрел на поле. На нём почти не осталось его собственных камней, почти все они аккуратно лежали возле Дамблдора. — Я понимаю, — сказал он. — И всё равно прошу вас не предлагать мне тыл. Дамблдор чуть прищурился, и в этом прищуре было то самое осторожное уважение, которого Ремус не ждал от кого-либо из старших. — В таком случае, — тихо произнёс он, беря последний камень, — мы договорились. Он не стал его бросать. Просто зажал в ладони. — Ваш… особый статус, — слово прозвучало осторожно, но без брезгливости, — будет одновременно вашей слабостью и силой. Он засыпал камни обратно в мешочек. — Позвольте, чтобы Орден помог вам сделать из него второе, а не первое. Но не отдавайте никому право решать за вас, кем вы являетесь. Ремус кивнул. — Я не отдам, сэр, — спокойно ответил он. И впервые за весь разговор позволил себе вдохнуть до конца — как перед прыжком в холодную воду.

***

Сириус влетел в кабинет, дверь почти хлопнула о стену, но остановилась в последний момент — сработали чары или остаток воспитания. — Директор, — кивнул он. — Директор, — так же кивнул Дамблдор, словно отвечая на какой‑то старый, понятный только им шутливый код. Сириус сел, закинув ногу на ногу. В его позе было показное достоинство, но пальцы на подлокотнике стучали в нервном ритме. Запах его в кабинете казался особенно ярким, чуть дерзким. И под ним — тонкая нота осторожности, которую он изо всех сил пытался скрыть. — Впечатляющий выпуск, — заметил Дамблдор. — Квиддич, экзамены, фейерверки… — Это всё Джеймс, — сразу же сказал Сириус. — Я всего лишь помогал. Дамблдор улыбнулся уголками глаз. — Я рад, что вы нашли друзей там, где сами не ожидали, — сказал он. — Это, поверьте, не всем удаётся. Сириус чуть напрягся. — Вы, наверное, не для этого меня позвали, — проговорил он с трудом. — Отчасти — для этого, — мягко возразил Дамблдор. — Я хотел поговорить с вами о… семье. — Мою семью вы знаете, — резко сказал Сириус. — Фамильное древо, чистота крови, все дела. Великолепная коллекция людей, которые считают, что им всё можно. Он говорил быстро, слишком быстро. Запах его стал резче — злость, обида, всё то, что обычно пряталось за шутками. Дамблдор не перебивал. Дал ему договорить, выдохнуть яд. — Ваша семья — это не вы, — произнёс старик наконец. Просто. Без напора. Без «но». Сириус усмехнулся, дёрнув скулой. — Я знаю, — сказал он. — Они сами об этом позаботились. Фраза вышла почти лёгкой, но в груди откликнулась привычная пустота, которую он забивал смехом, квиддичем, «да это не важно», шутками, знающими взглядами Ремуса и всем остальным, что наполняло Хогвартс. — И всё же, — продолжил Дамблдор, — их имя будет следовать за вами. Многие… увидят в вас продолжение традиции. — Пусть смотрят, — отрезал Сириус. — Если кто‑то попробует сравнить меня с ними, я… Он запнулся. Потому что первым, кто всплыл в голове, был не отец, не мать и даже не кузены. Регулус. Регулус с новой, чёрной меткой, которую он увидел на выпускном. Регулус, которого он не спас. Дамблдор уловил недосказанность, но не стал в её ворошить. — Я не прошу вас объясняться, мистер Блэк, — сказал он. — Я лишь хочу, чтобы вы сами не путали ваш выбор и их. Сириус усмехнулся. — Мой выбор? — уточнил он. — Орден Феникса, — впервые прозвучало название. — Это место, где люди собираются не по крови, а по убеждениям. И по готовности платить за них цену. Сириус наклонился вперёд. Запах его на секунду вспыхнул — интерес, азарт, то самое чувство, с которым он бросался с метлы вниз, зная, что выровняет траекторию у самой земли. — Я же уже сказал Макгонагалл пару недель назад, — Сириус откинулся в кресле, делая вид, что ему легко. — Если вы собираете тайную армию, я хочу быть в авангарде. — Орден Феникса, — мягко уточнил Дамблдор, — не армия, а скорее… дом для тех, кто отказывается от безразличия. Он слегка улыбнулся. — Но авангард, признаюсь, нам тоже понадобится. Сириус усмехнулся, но пальцы на подлокотнике стучали чаще. — Только не говорите мне, что это всё не про героизм, — бросил он. — Иначе я не пойму, что вы собираетесь наплести Джеймсу. — Джеймс приходит сюда в том числе из‑за любви, — спокойно ответил Дамблдор. — Любви к Лили, к вашей небольшой… компании. Глаза его блеснули теплом. — И, смею предположить, вы — тоже. Сириус напрягся. — Если вы сейчас намекаете на то, что я тут ради Поттера… — Я скорее думаю о Ремусе, — мягко перебил его Дамблдор. Сириус дёрнулся, как от пощёчины. Запах его качнулся — ревность, страх, смесь желаний и запретов. — Ремус тут при чём? — вылетело слишком быстро. — Вы очень заметно держитесь друг за друга, мистер Блэк, — без укора сказал Дамблдор. — Это… большая сила. Он сделал глоток чая. — В мире, который нам предстоит, любовь — едва ли не единственная магия, которая может изменить исход. Сириус смотрел на него сердито, почти вызывающе, но под злостью уже поднималась паника. Его всегда раздражало, когда кто‑то видел его насквозь. — Тогда в чём проблема? — глухо спросил он. — Разве не этого вы хотите? Дамблдор чуть наклонил голову. — Я хочу, чтобы вы руководствовались не только страхом потери, — тихо произнёс он. — Страх легко перерождается в одержимость. Он на секунду отвёл взгляд к окну. — А любовь, если её отпугнуть страхом, превращается в цепь. Сириус замолчал. В груди зазвенело, будто кто‑то дёрнул за поводок слишком резко. — А если я не хочу жить в мире, где мне приходится выбирать между ним и… всем остальным? — вырвалось у него. — Я очень надеюсь, — сказал Дамблдор тихо, — что мы сумеем построить мир, где такие выборы встречаются реже. Он поставил чашку на стол. — Но пока… война заставляет нас делать то, к чему мы не готовы. Он ненадолго замолчал, словно взвешивая слова. — Я не прошу вас выбирать сейчас, мистер Блэк, — продолжил он. — Я прошу вас помнить: то, чему вас учили в доме Блэков, было про власть, а не про любовь. Глаза его стали серьёзнее. — Не путайте одно с другим. Не измеряйте любовь количеством контроля. Она гораздо сильнее, когда вы позволяете ей быть выбором, а не приговором. Фраза попала точно. Сириус едва заметно вздрогнул. — Я… — он сглотнул. — Не обещаю, что всё сразу пойму. Он отвёл взгляд. — Но я… попробую. Дамблдор мягко улыбнулся — так, как улыбался только очень немногим. — Этого более чем достаточно, — сказал он. — Ваша любовь к нему сделает вас сильнее в Ордене. Он чуть наклонился вперёд. — Просто помните: последствия того, как вы любите, будут вашими. И его. Я не хочу, чтобы вы однажды обнаружили, что во имя защиты разрушили то, что пытались сохранить. Сириус резко выдохнул, как после долгого задержанного дыхания. Потом поднялся; мантия задела подлокотник, шурша, как крыло. — Как бы там ни было, — сказал он, — я всё равно буду с вами. Он встретил взгляд Дамблдора. — Я не умею сидеть в стороне, когда вокруг всё горит. — И это, — мягко ответил Дамблдор, — одна из причин, по которой вы нам нужны. Он кивнул. — И, думаю, одна из причин, по которой Ремус заботится о вас. Сириус чуть дёрнулся, но не возразил.

***

Дом, где проходила первая встреча Ордена, был большим, но казался меньше из‑за людей. Их было не так уж много, но воздух уже был набит голосами, запахами и чарами. Узкий коридор пах старой пылью, влажной штукатуркой и ещё — сильным, резким зельем, которое, судя по щиплющему ощущению в носу, относилось к разряду защитных. Ремус при входе машинально втянул воздух. Альфы ощущались густо, тяжело, как крепкий чай или коньяк: Грозный Глаз — резкий металл, порох, старая кровь; Марлин Маккинон — холодная сталь, мята, тонкая нота табака. Омеги были мягче по аромату, но не по настрою: девушка у окна, которую представили как Доркас, пахла медом с горчинкой, и в этом меде не было ни грамма безопасности. Беты растворялись фоном, но Ремус всё равно отмечал: невысокий колдун с круглой шляпой — Дедалус Дигл — лёгкий цитрусовый запах, сухой, как страницы книги; молодая ведьма у дверей — нейтральный, чуть древесный, как новая метла. Его собственный, приглушённый зельем, был почти невидимым среди этого всего — ровный, аккуратный, как будто кто‑то дочиста стёр его из общей палитры. — Присматриваешься? — прошептал сбоку Сириус, наклоняясь ближе, чтобы не перекрикивать шум. Ремус чуть дёрнул плечом, не отстраняясь. — Привычка, — так же тихо ответил он. Сириус ухмыльнулся, но запах его стал напряжённее — он тоже чувствовал, что здесь уже не школьный коридор. Впереди, в гостиной, кто‑то громко рассмеялся; смех быстро оборвался, будто наткнулся на невидимую границу приличий. Комната, в которую их вывели, была когда‑то уютной — мягкие кресла, выцветший ковёр, камин. Сейчас уют в ней смотрелся так же неуместно, как кружка сливочного пива на столе с картой военных действий. — Добро пожаловать, — голос Макгонагалл прозвучал чуть строже, чем обычно. Она стояла у стола рядом с Дамблдором, в строгой мантии, но без академической шляпы — как будто сняла одну роль и надела другую. — Постарайтесь не опаздывать на следующие собрания. — Мы пришли вовремя, — возмутился Сириус. — Просто дом пытался нас съесть. Пол под его ногами выразительно скрипнул. Кто‑то у камина хмыкнул; близнецы Пруэтты обменялись коротким взглядом. — Это дом Фабиана и Гидеона Пруэттов, — уточнил Дамблдор. — Он немного… чувствителен к новым гостям. Ремус невольно отметил запах обоих братьев: двойной альфа‑фон, похожий, но с разными оттенками — у одного резче, с перцем; у другого мягче, с дымком. Чуть в стороне стояла Лили. Не в школьной мантии — в простой тёмной, с закатанными рукавами. От неё пахло свежими травами, мятой, сухими корнями и чем‑то горьким. — Ты уже давно здесь, — тихо предположил Ремус, подходя к ней ближе. Она посмотрела на него, в глазах смешались радость и усталость. — С начала года, — так же тихо ответила Лили. — Макгонагалл попросила помогать с зельями. Она криво улыбнулась. Сириус фыркнул; запах вокруг них стал теплее — знакомый, «гриффиндорский». — Вы молоды, — проговорил Грозный Глаз, оглядывая их своим единственным настоящим глазом и вторым, вращающимся. — Слишком молоды. Он смотрел не только на Джеймса и Сириуса, но и на Лили, и даже на Ремуса. — К сожалению, Волдеморт не проводит возрастных ограничений, — сухо ответила Макгонагалл. — Мы уже совершеннолетние, — вмешался Джеймс. Он автоматически шагнул ближе к Лили, словно выстраивая линию обороны. — И мы знаем, во что ввязываемся. — Взрослость — это не цифры, Поттер, — отрезал Грозный Глаз. На секунду стало тише. В этой тишине отчётливо шелестела карта на стене — крупномасштабная, с булавками и движущимися метками. Некоторые точки мерцали тускло, будто готовы были погаснуть. Запах Лили рядом стал резче, тревожнее. Она выпрямилась ещё больше, как будто кто‑то только что вызвал её отвечать у доски. — Сегодня мы не будем обсуждать конкретные задания, — голос Дамблдора вернул комнате воздух. — Это знакомство. Он начал перечислять людей — имена и короткие функции: кто содержит дом, кто ведёт разведку, кто связан с Министерством, кто отвечает за зелья. При слове «зелья» он кивнул в сторону Лили; несколько человек перевели взгляд на неё с заметным уважением. Слова вроде «информаторы», «патрули», «засекреченные адреса» звучали сухо, бюрократически. — Некоторые из вас будут работать отдельно, — продолжал Дамблдор. — Некоторые — в парах, некоторые — в группах. Вы не всегда будете знать, что делают другие. И это нормально. Он посмотрел прямо на Ремуса. — Главное — помнить, что вы не одни, даже когда так кажется. Ремус поймал его взгляд и впервые за вечер почувствовал что‑то вроде… узнавания. Как в первый раз в поезде, когда вместо одиночного купе ему достались трое шумных идиотов. — Слишком много серьёзных взрослых, — пробормотал у него за плечом Сириус, уже без показного веселья, но с привычным вызовом. — Хорошо, что мы здесь. Иначе они бы умерли от скуки. Ремус едва заметно усмехнулся. — Только попробуй устроить прикол в момент, когда на тебя не направлено десять палочек, — так же тихо ответил он. — О, я дождусь всего девяти, — шепнул Сириус. Их маленький обмен колкостями утонул в общем шуме, но для Ремуса стал точкой отсчёта: среди незнакомых лиц и запахов у него всё равно была своя тихая гавань и от этого становилось чуть легче дышать.