Эндюренс

Лето 1979 года вдруг стало бесцветным. Даже там, где казалось «безопасно», воздух стал ощущаться тяжёлым, как перед грозой, которая никак не может начаться. В узком окне гостиной расплывался лондонский закат, но Ремусу казалось, что небо просто медленно выгорает, как обложка старой книги. Прошло больше двух часов с их возвращения, а в ушах всё ещё держался тонкий, сорвавшийся на визг детский крик. Раньше время делилось на простые отрезки: до уроков, после, каникулы, полнолуния. Теперь оно рвалось на куски между вылазками, совещаниями, короткими снами и тем мгновением, когда ты стоишь в коридоре и пытаешься вспомнить, смыл ли кровь с рук или только собирался. Дни стали похожи друг на друга: дата, место, потери — и пустота между ними, которую не удаётся заполнить ничем, кроме цифр и сухих описаний в отчётах. Цвета тоже поменяли значения. Красный больше не был цветом грифиндорских шарфов — он стал цветом сигнальных искр, вызова авроров и пятен на одежде, которые не смывались даже магией. Жёлтый — не солнечный, а больничный, выцветший, как свет ламп в палатах Святого Мунго. Даже привычный тёплый оттенок запаха Сириуса будто потемнел, стал резче, грубее, с примесью дыма и огневиски. Иногда Ремусу казалось, что он стареет не по дням, а по миссиям. Каждая вылазка отнимала у его мира контрасты: немного наивности, немного веры в то, что «взрослые» знают, что делать, немного уверенности, что Хогвартс был началом чего‑то большого, а не их последним нормальным местом. Он возвращался мыслями в гостиную факультета, смотрел на знакомые вещи — стулья, на которых они спорили о квиддиче, книги, стоящие неровным рядом. Где‑то в глубине сознания привычно отсчитывалось время до следующей миссии, до полнолуния, до того момента, когда всё окончательно рухнет. Но поверх этого, прямо сейчас, звук детского крика упирался в виски так же настойчиво, как когда‑то школьный колокол — только уроки больше не заканчивались. Они жили впятером в маленьком доме на окраине — Джеймс настоял, что так проще координировать вылазки и не светиться лишний раз. Комнаты были набиты чужой мебелью, купленной за копейки у магглов; всё казалось временным, как будто дом сам знал, что его построили для людей, которым нельзя надолго тут останавливаться. Ремус проснулся от лёгкого жжения в носу, машинально проверил щиты, поднялся и на ощупь пошёл на кухню. На пороге он остановился. Сириус Блэк, наследник древнего и очень благородного рода, стоял над сковородкой в одних тренировочных штанах и футболке, с растрёпанными волосами. На сковородке происходило что‑то, напоминающее смесь яичницы, жертвенного обряда и неудавшегося оборотного зелья. — Что ты делаешь? — спросил Ремус, опираясь плечом о косяк. Сириус дёрнулся, обернулся и нахмурился: — Жарю яичницу. Ремус медленно подошёл, заглянул в сковородку и тщательно начал подбирать слова. — Это не яичница. Это отрава. Сириус фыркнул: — У нас в доме были эльфы. Он постучал лопаткой по сковородке, как будто пытался отцепить от дна кусок месива. — И ни один из них не жаловался. — У них не было выбора, — сухо заметил Ремус. — Отойди. Он молча отодвинул его бедром, взял сковородку и привычным движением снял её с огня. Движение было таким уверенным, что Сириус вдруг задумался о том, что он даже не знает, где Ремус научился готовить. — Я хотел сделать завтрак, — с оттенком обиды сказал Блэк, садясь на край стола. — Чтобы вам не пришлось умирать с голоду. — Очень трогательно, — ответил Ремус, ловко разбивая новое яйцо поверх того, что ещё можно было спасти. — Но если ты меня всё-таки любишь, не заставляй меня есть это. Сириус опёрся на ладони, откровенно разглядывая его профиль. — Помнится, ты сказал: никакой романтики, — заметил он. — А тут ты, я, кухня… пахнет оседлой жизнью. Ремус чуть дёрнул щекой, но не повернулся. — Оседлая жизнь плохо сочетается с подпольной войной, — спокойно сказал он. — И с твоими кулинарными способностями. — На мои способности ещё никто не жаловался, — самодовольно отозвался Сириус. — О, жаловались, — тихо сказал Ремус. — Просто ты не слушал. Сириус хмыкнул. Война подбиралась к ним так близко, что даже шуточная перепалка всегда могла заставить кого-то из них сорваться. В дверях появился Джеймс, заспанный, с торчащими волосами и смесью усталости и надежды в глазах, которая появилась у него после помолвки с Лили. — Пахнет… — Джеймс остановился, вдохнул, поморщился. — Пахнет отвратительно. — Спасибо, — буркнул Сириус. — Яичницу я делал. — Он пытался, — дипломатично сказал Ремус. — Но высшие силы вмешались. Джеймс фыркнул, прошёл мимо, хлопнул Сириуса по плечу и понизил голос: — В следующий раз просто попроси Лили. Она любит тебя достаточно, чтобы спасти твой желудок. — Я достаточно тебя люблю, чтобы не втягивать Лили в такие мелочи, — жёстко ответил Сириус, неожиданно серьёзно. Джеймс коротко кивнул. — Ладно, шеф‑повар Блэк, — сказал он уже легче. — У нас через час сбор у Пруэттов, не забывайте. Глаз обещал «конструктивную критику». Это значит, что кто‑то из нас сегодня получит нагоняй. — Ставлю на тебя, — мгновенно отозвался Сириус. — У тебя самая большая площадь для попадания. Джеймс скривился. — Хватит обсуждать мои косяки, друг, — сказал он. — Ремус, ты его кормить будешь? Если он умрёт с голоду до миссии, нам обоим придётся объясняться с Дамблдором. Ремус только покачал головой и разложил по тарелкам то, что удалось спасти.

***

В прихожей постоянно стоял бардак, который сводил с ума Люпина. В теории у них была система: заклинание‑сушка у двери, коврик с простеньким очищающим чарам, полка для обуви. На практике это означало, что пять взрослых людей, вернувшихся с вылазки в три ночи, одновременно спотыкались об чьи‑то сапоги. — Если ещё раз наступлю на твой грязный сапог, — сказал Ремус, поднимая с пола тяжёлый ботинок с отвалившейся шнуровкой, — превращу тебя в собаку и посажу на поводок. — Ты и так это делаешь, — отозвался Сириус из гостиной. — Три года как. Он высунулся в дверной проём, всё ещё в чёрной куртке, с растрёпанными волосами, и ухмыльнулся. — Хотя есть очевидный плюс, собака не носит обувь. Это экономит время. — Собака собирает грязь на лапах, — сухо ответил Ремус, ставя сапог на полку и ловя взглядом ещё три одиноких ботинка, явно Питера. — И разносит её по дому. — Эй, — подал голос Питер из‑под лестницы, где он возился с какой‑то коробкой. — Я, между прочим, большую часть дня провожу в виде крысы. У крыс нет обуви. — Зато есть блохи, — заметила Лили, проходя мимо с кружкой чая. — И если хоть одна из них окажется на нашем ковре, ты будешь подметать этот дом до конца войны. — Она угрожает мне домашними обязанностями, — трагически сообщил Питер Сириусу. — Скажи же что‑нибудь. — Могу одолжить тебе свой намордник, — немедленно предложил Сириус. Джеймс, пытаясь одновременно застегнуть мантию и завязать шнурки, вышел в прихожую и почти споткнулся об оставленный у стены чехол для метлы и выругался. — Мародёры, великие анимаги, гроза Хогвартса, — пробормотал Ремус. — Побеждены собственным бардаком. — Слушай, мистер Порядок, — сказал Джеймс, оперевшись плечом о стену и отдышавшись. — В следующий раз предлагаю стратегическое решение: мы все анимагируемся в зверей без обуви, экономим время и силы, ты доволен, ничего убирать не надо. — Ага, — кивнул Сириус. — Ты скачешь, я бегу, Питера уносит первой же совой с ветром, а Ремус идёт пешком, потому что «разумнее оценивать риски». — Я не иду пешком, — возразил Ремус. — Я выбираю транспорт в соответствии с задачей. — Он имеет ввиду, что вертел на одном месте ваши идиотские идеи, — шепнула Лили Питеру, проходя обратно и взмахом палочки сгребая весь обувной хаос в аккуратный ряд у стены. Обувь послушно подпрыгнула и выстроилась по парам. Одинокий Сириусов сапог сделал особенно виноватый кувырок, прежде чем занять место. — Видишь? — сказал Ремус. — Ты всё ещё волшебник, а не пёс. Было бы неплохо иногда этим пользоваться. — Я привык полагаться на инстинкты, — лениво отозвался Сириус. Он дернул плечом, и в следующую секунду на коврике вместо высокого, растрёпанного Блэка уже сидел крупный чёрный пёс, встряхиваясь так, что во все стороны полетели капли воды и грязи. — Сириус! — почти одновременно заверещали Лили и Ремус. Джеймс только захохотал. — Отлично, — сказала Лили, отступая назад. — Ещё немного — и нам придётся просить Ремуса вычесывать тебе шерсть. — Я уже пробовал, — устало сказал Ремус, глядя на то, как пёс бодро топчет свежевычищенный ковёр. — И ни разу это не дало результатов. Пёс повернул к нему морду, уши настороженно поднялись. Потом быстро сделал два шага вперёд, и ткнулся мокрым носом в ладонь. — Ладно, — тихо сказал Ремус, немного сжав пальцы в густой шерсти. — Но ещё раз оставишь сапоги посреди прихожей — будешь спать в будке во дворе. Пёс фыркнул, но покорно отступил. Через секунду на его месте снова стоял человек — с теми же глазами, в которых на короткое мгновение мелькнуло настоящее облегчение. — Видишь, — сказал Джеймс, хлопая Сириуса по плечу. — Даже в виде пса он находит, к тебе подход. Когда‑то анимагия была их дерзким ответом на неизбежное. Подростковый заговор против луны, против времени, против того факта, что тело Ремуса раз в месяц перестаёт принадлежать ему самому. Теперь те же пёс, который когда‑то бегал по Хогвартскому двору, сновал по подворотням выискивая пожирателей. Крыса, которая была идеальным шпионом за ответами на экзамены, теперь пряталась под лестницей, когда разговор заходил о потерях. Ремус смотрел на Сириуса, всё ещё пахнущего псом и улицей, и думал, что они в итоге притащили свои звериные маски на настоящую войну. Было в этом что‑то неправильное и одновременно невыносимо предсказуемое: мир не разделял их на «тогда» и «сейчас», он просто сделал ставку выше, оставив им те же инструменты. Где‑то за стеной хлопнула дверь: кто‑то из соседей возвращался домой с обычной, мирной работы. Ремус на секунду задержал взгляд на аккуратно выстроенной обуви у их двери и подумал, что это, возможно, единственный участок их жизни, который он всё ещё в состоянии держать в идеальном порядке.

***

Днём дом наполняли голоса, шаги, хлопки дверей, короткие вспышки смеха; ночью оставались только тихий треск старых труб, редкие вздохи во сне за закрытыми дверями и шёпот чайника, который Лили упрямо кипятила по‑маггловски. Ремус спустился на кухню, когда часы перевалили далеко за полночь. Свет был включён наполовину — Лили оставила только одну лампу над столом. Она стояла у плиты в махровом халате, с собранными в небрежный узел волосами, и следила за чайником чересчур внимательно. — Тоже не можешь уснуть? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Сон переоценён, — ответил Ремус. — Особенно если сняться кошмары с будущих заданий, а воспоминания с прошлых стоят перед глазами до того, как ты заснул. Лили грустно отвернулась. — Чай? — спросила она. Ремус кивнул. Лили разлила по кружкам — в его, в свою, ещё две оставила пустыми, но придвинула ближе к центру стола. Люпин сел, обхватил кружку ладонями, вдыхая простейший, почти нелепо мирный запах чёрного чая. Через пару минут на кухню ввалился Джеймс — босиком, в футболке с выцветшим логотипом какой‑то квиддичной команды, с помятым лицом и щурясь от света. — Я знал, что найду вас здесь, — сказал он, опускаясь на стул. — Чай? Лили пододвинула ему кружку. Джеймс отпил, поморщился — чай ещё был слишком горячим — и почти сразу заговорил: — Я думал о завтрашнем выходе. План Грозного Глаза с обходом слева — это самоубийство. Если мы зайдём с двух сторон, щиты... — Началось, — вздохнула Лили, но в голосе её была не раздражённость, а привычная нежность. Почти сразу в дверях появился Сириус, натягивая на плечи чью‑то кофту. — Я почувствовал, что кто‑то обсуждает что-то важное без меня, — объявил он. — Ты почувствовал чай, — поправил его Ремус. — И это же, — сказал Сириус и плюхнулся на ближайший стул. Джеймс уже лихорадочно чертил пальцем по столу воображаемую схему: вот здесь склад, здесь тупик, здесь возможная точка ухода. Сириус подхватил: — Если зайдём с крыши, у нас будет преимущество высоты. Питер может крысой пробежать по карнизу, проверить, сколько их внутри... — Ты не знаешь, какие у них щиты, — автоматически отметил Ремус. — Щиты снимаются, — махнул рукой Сириус. — Мы же для этого и нужны. Ремус слушал их и в уме переводил эту самоотверженность в риски. «Преимущество высоты» означало открытость для любого меткого проклятия, «Питер станет крысой» — минус одна палочка на первые критические секунды, «щиты снимаются» — значит кому‑то придётся стоять под огнём, пока их снимают. — Если Питер побежит по карнизу, — спокойно сказал Люпин вслух, — и у них будет хотя бы один человек с нормальной реакцией, он окажется идеальной мишенью. — Лучше прибегать к ней в крайнем случае, Макгонагалл всё ещё может прознать и заставит вас зарегестрироваться. — Когда всё пошло не по плану, сбегать без палочки ещё опаснее, — возразил Сириус. — Зато риск будет хотя бы оправдан, — ответил Ремус. — Сейчас ты просто хочешь проверить, осталась ли у Питера та же проворность, что в Хогвартсе. Сириус открыл рот, чтобы возразить, потом закрыл, прищурился. — Ненавижу, когда ты читаешь мои мысли, — сказал он. — Мне для этого даже легилименция не нужна, — отозвался Ремус. Лили смотрела на них обоих поверх кружки. — Если вы сейчас продолжите мериться причиндалами, я пойду спать, — предупредила она. — Мне завтра ещё изображать здравый смысл на собрании. — Не начинайте, — вмешался Джеймс. — Нам нужен план, по которому мы все вернёмся живыми. Или хотя бы почти все. «Хотя бы почти», — автоматически отметил про себя Ремус. Процент, который никто из них не называл вслух. — Ладно, — сказал Ремус. — Давайте ещё раз по пунктам. Он подтянул к себе потрёпанный блокнот, перевернул страницу. — Сначала — что мы знаем точно. Потом — что мы только надеемся провернуть. А потом я расскажу вам, где именно ваш героизм пересекается с суицидальной глупостью. — О, началось, — простонал Сириус, но придвинулся ближе, заглядывая через плечо. — Мистер Контроль выходит на сцену. — И слава Мерлину, — тихо сказала Лили.

***

Они аппарировали в условленное место, стараясь появиться не одновременно, а по одному, по инструкции Аластора. Когда Ремус вошёл, большинство уже было там: старые лица, которые он прежде видел только издалека или в газетах, теперь сидели за одним столом с ними. Никто не выглядел как герой. Все выглядели как люди, которые слишком рано проснулись и слишком поздно легли. Грозный Глаз стоял у камина, отстукивая деревянной ногой нервный ритм. — Опоздал на тридцать секунд, — буркнул он, как только Сириус встал рядом с Ремусом. — В бою вы за эти тридцать секунд потеряете половину группы. — У нас группа всего из трёх идиотов, — невозмутимо ответил Сириус. — Вы как округляете? Кто‑то из старших хмыкнул. Аластор просверлил его единственным глазом. — Юмор — это хорошо, Блэк, — сказал он. — Особенно на похоронах. — Мы пока ещё не на похоронах, — тихо заметил Ремус. — Пока, — согласился Грюм. Обсуждение текущих миссий, список пропавших, короткие, сухие отчёты — всё шло по кругу, пока один из старших — невысокий, сухоплечий волшебник, которого Ремус знал только по фамилии, — не бросил фразу, от которой в комнате сразу стало тише. — Я всё ещё считаю, что привлекать Блэка рискованно, — сказал он, глядя не на Сириуса, а на Дамблдора. — Семья‑то у него известная. Кто‑то кашлянул, кто‑то посмотрел в стол; несколько пар глаз метнулись к Сириусу. Блэк стоял, чуть откинув голову назад, с непроницаемым выражением лица, которое Ремус ненавидел: маска благородного Блэка. Джеймс встал первым. Стул скрипнул. — Повтори, — сказал он ровно. Голос был тихим, но Ремус почувствовал, как ему стало одновременно легче и тяжелее: Джеймс всегда первым вступался за друзей. Мужчина пожал плечами. — Я лишь говорю, что змеи Слизерина редко до конца сбрасывают кожу, — сказал он. — А Блэки… история показывает, что Белатрисса... — История показывает, — перебил его Джеймс, — что Сириус Блэк вытаскивал меня из передряг с одиннадцати лет. Он говорил всё так же тихо, и от этого слова резали сильнее. — История показывает, что когда нам было шестнадцать, мои родители открыли ему дверь, а не выгнали, узнав его фамилию. И они были правы. В комнате стало заметно холоднее. — История показывает, что на последних трёх миссиях он прикрывал спины людям, которых вы сейчас даже по именам не вспомните, — продолжил Джеймс. — Если вы сомневаетесь в нём, вы сомневаетесь во мне. Он не повысил голос ни на полтона — и от этого угроза прозвенела ещё отчётливее. Ремус поднялся следом. — И во мне. За последние недели, — сказал он таким же спокойным, вычищенным до стали голосом, — Сириус Блэк сделал для Ордена следующее. Он начал перечислять: конкретные вылазки, перехваченные совы, рискованные аппарирования, щиты, которые Сириус держал до потемнения в глазах. — Он не обязан был это делать, — закончил Ремус. — Ни один из нас не обязан. Но мы здесь. Он перевёл взгляд прямо на хилого трусоватого мага, который поднял тему. — И если вы хотите говорить о доверии, я предлагаю начать с тех, кто обвиняет союзников, основываясь на фамилии, что ничуть не лучше разговоров о чистоте крови. Поэтому задумайтесь, что завтра, когда вам понадобится, чтобы кто-то прикрывал вашу спину, кто это будет. Несколько человек рефлекторно выпрямились, кто‑то отвёл глаза. Сириус стоял чуть сзади и молчал, с тем же спокойным лицом — но Ремус чувствовал, как у него дрожит дыхание. В этом молчании было больше верности, чем в любом вслух произнесённом обещании. Дамблдор чуть наклонил голову. — Спасибо, мистер Поттер. Мистер Люпин, — сказал он мягко, но твёрдо. — Я считаю этот вопрос закрытым. Мужчина, поднявший тему, недовольно покачал головой, но замолчал. После заседания, когда люди начали расходиться, Блэк догнал их в коридоре. — Вы двое, — сказал Сириус хрипло, когда дверь за ними закрылась. — Это было… чертовски глупо. — Что именно? — спросил Джеймс. — Защищать твою честь? О чём разговор Бродяга? — Ставить на себе мишень, — резко ответил Сириус. — Если кто‑то будет сомневаться во мне, пусть сомневается. Я привык. — А я нет, — спокойно сказал Ремус. — И не собираюсь привыкать. — Ты… — Сириус запнулся, словно не находя слова. — Вы… чёрт. Блэк прикрыл ладонью лицо.

***

О задании им сообщили вечером. — Срыв собрания Пожирателей, — Грюм ткнул палочкой в карту. — Здесь. Он обозначил старый склад на окраине. — Информация не стопроцентная, но достаточно надёжная, чтобы рискнуть. — Кого защищаем? — спросил Джеймс. — Потенциальных свидетелей, — хмуро сказал Аластор. — Семья сквибов, живут в соседнем доме. Если слухи верны, их могли использовать как заложников. План на бумаге выглядел просто: незаметно подобраться, заблокировать пути отхода, сорвать собрание, вытащить семью, аппарировать. На бумаге всё всегда выглядело просто. Ночь была мерзкой и влажной. Сириус шёл слева, Джеймс — справа. — Помнишь, как мы пробирались в Запретный лес, — шепнул Сириус, — и ты сказал, что это самое опасное, что мы делали? — Я был молод и глуп, — так же тихо ответил Ремус. — Сейчас мы делаем вещи куда более идиотские. — Как, например, верить в план Грозного Глаза, — вставил Джеймс. — Тсс, — прошипел Грюм спереди. — Концентрируемся. Они рассредоточились по периметру. Первые минуты всё шло по схеме: сигналы, заклинания защиты, проверка окон. Внутри слышались голоса — приглушённые, злые. Кто‑то из Пожирателей заметил их слишком рано, или информатор ошибся во времени — Ремус так и не понял. Он увидел вспышку зелёного света там, где по плану не должно было быть никого, и крик, короткий, оборванный. — Контакт! — крикнул Аластор. Мир разорвался. Заклинания летели во все стороны; дым, едкий, горький, забивал лёгкие. Сириус, казалось, мгновенно оказался там, где опаснее всего: щиты, отталкивающие проклятия, резкие, почти звериные движения. — Слева! — заорал Джеймс, закрывая Ремуса, хотя по всем правилам должно было быть наоборот. — Семья! — крикнул Ремус, пытаясь разглядеть дверь соседнего дома через дым. Люпин понял, что их троих тупо зажимают в узком переулке между складом и соседним домом. Щит дрожал, Сириус ругался сквозь зубы, Джеймс пытался одновременно удерживать протего и не уронить ребёнка, который вцепился в него мёртвой хваткой. — Мы не прорвёмся, — выдохнул Ремус. — Не с ними на руках. Зелёная вспышка ударила в стену над их головами, осыпав штукатуркой. Ремус почувствовал, как у него по спине стекает холодный пот. — ЛОЖИСЬ! — рявкнул чей‑то голос. Он инстинктивно пригнулся, закрывая собой женщину. Над ними прошёлся град заклинаний — точных, выверенных, очень злых. Когда он поднял голову, в проходе стояли двое: высокие, широкоплечие волшебник с рыжеватыми волосами. — Что, мальчики, опять полезли туда, где вас быть не должно? — крикнул один из них, отбивая проклятие так легко, как будто это был тренировочный спарринг. — Фабиан, Гидеон, — выдохнул Джеймс. — Мы почти справились. — Я вижу, — хмыкнул второй волшебник, посылая в сторону Пожирателей связку обезоруживающих и щитов. — Почти справились с тем, чтобы умереть героически и очень не вовремя. — Вы прикрываете отход, — отрезал Фабиан. — Мы — остальное. Быстро. Мародеры подчинились без споров. Сириус подхватил мужчину‑сквиба под локоть, Ремус — женщину, Джеймс крепче прижал к себе ребёнка. Они прорывались назад по узкому проходу, пока над их головами свистели и сталкивались заклинания Пруэттов и Пожирателей. — Это кто? — спросил сквозь зубы Сириус, когда они на секунду оказались за укрытием. — Не узнал Пруэттов? — отозвался Джеймс. — Легенды Ордена. Он криво усмехнулся. — Видимо чем старше они становятся, тем больше ругаются, когда мы делаем то же, что они в нашем возрасте. Ремус не помнил, как именно они выбрались. Только то, что в какой‑то момент он оказался на коленях на мокром асфальте, с чужой кровью на руках. И одного человека не хватало. Парень, которого им прислали в помощь — стажер авроров из министерства, едва старше их, с веснушками и нервным смешком — лежал там, где его настигла авада. Имя уже выскальзывало из головы, хотя Ремус знал, что пять минут назад ещё помнил его. Сириус стоял рядом, тяжело дыша, с бутылкой, которую кто‑то сунул ему в руку. Он сделал глоток, поморщился, сделал ещё один. — Он… — Джеймс опустился на корточки, смотря на тело. — Он только… только неделю назад к нам присоединился. — Случается, — хрипло сказал Аластор. — Привыкайте. Или уходите. — Привыкать? — тихо повторил Ремус. — К этому? Грюм посмотрел на него одним глазом. — Вы хотите, чтобы у нас всё всегда получалось, Люпин? — спросил он. Когда они добрались до дома, было уже далеко за полночь. Окно хлопнуло — сова влетела так резко, что они все трое вскинулись. На миг Ремус успел подумать о худшем. Но сова была домашняя, знакомая: та самая, что много лет носила письма на «Тисовую, 7». Она облетела круг по комнате и опустилась прямо Джеймсу на спинку кресла. — Ещё одно приглашение на семейный ужин, — мрачно предположил Джеймс, разворачивая конверт. Почерк матери, аккуратный, чуть наклонённый, с длинными мягкими петлями. Ремус отвёл глаза, чувствуя себя не по праву заглянувшим в чужую жизнь, где всё ещё были живые родители и нормальные письма. — Мама пишет, что они с отцом «немного волнуются, потому что в газетах пишут всякие страсти, а ты, Джеймс, никогда не носил шапку», — прочитал он вслух, пытаясь улыбнуться. — И что они будут рады, если мы с Лили зайдём на воскресный обед. «Можешь привести друзей, дом большой». Их дом сейчас был маленьким, тесным, арендованным у магглов на чужое имя и напичканным защитными чарами. — Ты ответишь? — спросил Сириус. — Конечно, — автоматически сказал Джеймс. Потом замолчал, глядя на строчки. — Не знаю, что. Он сжал письмо так, что бумага чуть не треснула. — Всё хорошо, мама, я в порядке, в нас иногда кидают авадами, но я не забываю шапку? — Напиши, что ты будешь осторожен, — тихо сказала Лили. — Это будет единственной правдой, которую они смогут услышать. Джеймс кивнул, но ещё долго не отпускал письмо, как будто держал не лист пергамента, а тонкую нить, связывающую его с домом. Потом он отказался идти спать. — Я… я просто посижу, — сказал он, устраиваясь в кресле в гостиной с бутылкой огневиски рядом. — Если я закрою глаза, я опять там окажусь. — Ты всё равно там, — тихо сказал Ремус. — Знаю, — ответил Джеймс. — Но тут с вами чуть легче. Сириус молчал. Он пил не так быстро, как Джеймс, но глотки были длинными. В его запахе было слишком много спирта, горечи, почти не осталось обычного тепла. Ремус взял блокнот. Он достал его автоматически, так же, как много лет назад доставал учебник. — Что ты делаешь? — спросил Сириус, наблюдая, как он открывает первую свободную страницу. — Пишу, — ответил Ремус. — Если не записать… я слишком быстро забуду. Он сделал первую строчку: дата, место, итог. Потом — имя убитого парня. — Ты думаешь, записи помогут? — спросил Джеймс. — Мне — да, — тихо сказал Ремус. — Это единственный способ не утонуть. Сириус откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. — Я бы предпочёл утонуть, — пробормотал он. — Утонуть, чем помнить его лицо. — Ты будешь помнить, — сказал Ремус, не отрываясь от страницы. — Вот поэтому ты пьёшь. Не чтобы забыть, а чтобы проверить, останется ли он в голове даже через пелену алкоголя. Сириус открыл глаза и посмотрел на него. — Ты чертовски неприятный, когда злишься, — сказал он. — Ненавижу это. — Я тоже, — тихо ответил Ремус. Некоторое время они сидели молча: Джеймс глядел в пустоту, Сириус вертел бутылку в руках, а перо Ремуса шуршало по бумаге. Снаружи был город, который всё ещё делал вид, что лето 1979‑го — обычное лето. — Рем, — сказал вдруг Сириус. Голос был хриплым. — Скажи честно. Он замялся, как будто не хотел говорить, но не мог не спросить. — Ты… ты когда‑нибудь думал, что это всё может… закончиться хорошо? Ремус поднял взгляд от блокнота. — Нет, — спокойно сказал он. — Но я думал, что мы будем чуть дольше на это надеяться. — Надеяться, что мой ужасный завтрак — самая большая проблема дня? — спросил он. — Например, — кивнул Ремус. — Ладно, — Сириус дёрнул плечом. — Завтра я снова попытаюсь сделать яичницу. Чтобы поддержать иллюзию. — Нет, — мгновенно сказал Джеймс, не открывая глаз. — Война войной, а желудок у меня один.

***

Утро было отвратительно серым. Ремус спустился на кухню последним: Лили уже сидела за столом с кружкой, Джеймс листал «Ежедневный пророк», Сириус стоял у окна, сжав палочку так, словно готовился её бросить. Письмо из Ордена лежало распечатанным на середине стола. Крупные буквы били по глазам: АВРОРЫ ПРУЭТТЫ ПОГИБЛИ В СХВАТКЕ С ПЯТЬЮ ПОЖИРАТЕЛЯМИ, ЗАЩИЩАЯ МАГГЛОРОЖДЁННЫХ. Рядом лежала слегка размытая колдография: Фабиан и Гидеон, облокотившиеся друг о друга плечами, махали в камеру и смеялись. Снимок явно был сделан много лет назад. — Они же… — Ремус не договорил. Вчерашний бой стоял слишком ясно. — Они же только что спасли нас. — «Смотрите, какие мы живучие», — глухо сказал Джеймс, не отрывая взгляда от фотографии. — «Нас ещё хоронить рано». Лили провела пальцем по строчке из газеты. — Макгонагалл пишет, — она сглотнула, — что у них осталась младшая сестра. Моли. И что «семья просит не тревожить их лишними расспросами». — Младшая сестра, — тихо повторил Сириус. — Интересно, ей не будут рассказывать, как они умерли и объяснять, почему им пришлось. Вечером, открывая блокнот, Ремус добавил под именем стажёра две новые строчки: «Фабиан Пруэтт. Гидеон Пруэтт». И не смог придумать к ним ни одной сухой приписки вроде «погибли в бою». Только дату.