Эндюренс

Осенью Лондон был полем боя, каждый переулок таил неприятный сюрприз, заставлял оборачиваться и поверять щиты. Ремус шагал первым, слегка приподняв палочку, и считал. Крыши. Окна. Тени. Чужие запахи, прилипшие к стенам и подворотням. Расстояние между членами отряда. Время до следующего патруля аврората. Время, которое потребуется Пожирателям, если информация о вылазке уже просочилась. На полшага позади и чуть левее, шёл Сириус. Он ходил так с самого начала и это стало чем-то вроде негласной договорённости: Ремус — отвнчает за обзор, Сириус — за спину Ремуса. — Слева чисто, — хрипло сказал Аластор, ковыляя рядом. — Запомни, Люпин: если за нами идут, то мы это учуем раньше, чем услышим. Услышим тоже, — машинально поправил аврора Ремус, бросив быстрый взгляд вверх, на черноту между крышами домов. Свет фонарей искажал очертания людей, делая их похожими на призраков. Где‑то вдали хлопнуло Аппарирование, кто‑то ругнулся, зашуршал, но ушёл в сторону — не стал приближаться к ним. — Я всё ещё считаю, что это плохая идея, — вполголоса сказал Сириус. — Отправлять нас двоих без Джеймса. Он хотя бы умеет разговаривать с людьми так, чтобы они не хотели его убить. — Зато от вас больше толку, когда надо сделать, что велено, — так же тихо ответил Грюм. — Сегодня нам нужен не Поттер, а информация. И оборотень, который унюхает подвох, — добавил он, не оборачиваясь. — Не смущайся, Люпин. Ремус промолчал. Его «особенности» давно стали частью тактики Ордена: если нужно было проверить, врет ли кто‑то из информаторов, или уловить запах Тёмной магии среди обычных заклятий — вызывали его. Оборотень. Омега. Два слова, которые финансировали его страхи и одновременно делали ценным активом. Улица вывела их к почти заброшенной площади. Лавка с выцветшей вывеской «Травы и чаи» была закрыта, окна наглухо зашторены. Именно там их ждал курьер — мальчишка сквиб, который однажды спасся после налёта Пожирателей и с тех пор пытался «отдать долг». — Разойтись по периметру, — тихо сказал Ремус, уже на автомате беря командование. — Грюм — левый фланг, я — центр, Сириус — правый. Не кучкуемся, но находимся в пределах видимости друг для друга. — Есть, сэр, — буркнул Сириус с привычной насмешкой, но занял указанную позицию. Парень уже ждал их у двери лавки, переминаясь с ноги на ногу. Пальцы дрожали, запах от него исходил кислый, тревожный, вперемешку с дешёвым сигаретным дымос. — Вы… вы из Ордена? — заикаясь, спросил он, глядя в сторону, а не прямо. — А ты как думаешь? — сухо ответил Грюм. — Говори быстро. — Они… — курьер сглотнул. — Они готовят что‑то. В конце месяца. Говорят о налёте… на… — он оглянулся на Ремуса, как будто искал у него разрешения. — На одну семью. Поттеры. Ремус почувствовал, как грудь сжалась. Поттеры. Джеймс. Лили. Или родители Джеймса в Годриковой впадине. — Откуда знаешь? — спросил он, заставляя голос звучать ровно. — Конкретнее. Имена. Даты. Парень замотал головой. — Я… я только слышал, — быстро выпалил он. — В «Кабаньей голове». Один из них, у него на руке… — он жестом показал на предплечье и стал водить по нему, пытаясь описать узор. — Он сказал, что Лорд недоволен Поттерами. Что они слишком близко к Дамблдору. Что «семейка предателей крови» должна стать уроком. Запах страха ударил сильнее. Ремус вдохнул его — и за этим кислым облаком уловил другое. Озон. Холод. — Сириус, — тихо сказал он. — Справа. — Вижу, — так же шёпотом ответил тот. Из тени между домами выходили люди. Трое. Чёрные мантии, маски, палочки уже в руках. Засада — настолько очевидная, что Ремусу стало почти обидно: их явно считали идиотами. — Разойдись! — рявкнул Грюм, и в ту же секунду воздух прорезали зелёные и красные вспышки. Ремус даже не успел придумать умную тактику — тело действовало быстрее мыслей. Он толкнул парнишку к земле, накрыв его собой, одновременно отбрасывая первое жалящее заклятие. Жар прошёл по щиту, отдаваясь в уши. — Протего! — голос Сириуса справа звучал привычно — резко, чуть хрипло. Ремус краем глаза видел, как тот смещается в сторону, занимая позицию так, чтобы прикрывать свою территорию. Каждый его шаг был выверен: не слишком близко, чтобы не мешать, и не слишком далеко, чтобы не потерять из виду Ремуса. — Экспеллиармус! — Аластор вырубил одного Пожирателя первым же ударом. Ответный «Авада Кедавра» прошел настолько близко, что у Ремуса на мгновение заложило уши. Курьер под ним вскрикнул. — Дыши, — коротко бросил Ремус, не оборачиваясь. — Дыши и не высовывайся. Он поднялся на колено и ударил в боковую маску «Сектумнова», не давая себе времени задуматься о том, чей именно это был любимый приём много лет назад в школьных коридорах. Кровь брызнула, чёрная во мраке переулка. — Сзади! — крикнул Сириус. Ремус не видел угрозу, но доверял. Он инстинктивно перекатился в сторону, и в ту же секунду в то место, где он стоял, прилетела бомбарда, разорвав каменную крошку. — Спасибо, — бросил он, крутанувшись и послав «Ступефай» в ответ. — Не благодари, — огрызнулся Сириус. — Просто охраняю моё. Пять секунд. Десять. Взрывы заклинаний, крик одного из Пожирателей, короткое шипение — кто‑то не попал. Нападение было не слишком хорошо скоординировано. Это было хуже, чем попытка настоящего убийства. Это значило, что настоящая беда ещё впереди. Последний Пожиратель рухнул на брусчатку, обезоруженный и оглушённый. Запах крови и гари заполнил площадь, смешавшись с кислым страхом курьера. — Живы? — хрипло спросил Муди, переводя дыхание. — Пока да, — ответил Ремус. Он чувствовал, как под кожей зудит волчья часть, встрепенувшаяся от запаха крови, и как зелье подавления еле‑еле удерживает омежий инстинкт забиться за спину своего альфы. — Сириус? — Стою, — отозвался тот. — Все части тела при мне. Кроме, возможно, одной‑двух нервных клеток. Но они и так были лишними. — Этого заберёт аврорат, — решил Грюм, кивая на оглушённого. — Курьера — в штаб. И кому‑то придётся объяснить, почему «маленькие группы» снова оказались лёгкой мишенью. — Я объясню, — сказал Ремус. — Я как раз собирался. Комната для собраний Ордена была такой же тесной и душной, как всегда. Карта Британии занимала половину стола, на другой половине лежали отчёты, письма, вырезки «Ежедневного пророка» с заголовками про «трагические происшествия при взрыве котла» там, где все они видела почерк Пожирателей. — Мы не можем снова выводить людей по одному, — сказал Ремус, глядя на карту. — Нас читают, как открытую книгу. Дважды мы уже попали в засаду, потому что кто‑то считал, что мы привлечем меньше внимания. Сириус стоял в дверях, опираясь плечом о косяк. Он молчал, но каждый раз, когда Ремус говорил, его взгляд автоматически соскальзывал на него — будто всю комнату он воспринимал только как фон. — Люпин, — проговорил Дамблдор, раздражённо. — Мы уже обсуждали это. Маленькие группы привлекают меньше внимания. — Маленькие группы легче обезвредить, — ответил Ремус. — Когда у тебя два человека в переулке, один падает — и всё. Если у тебя четвёрка, хоть кто‑то сможет аппарировать с остальными, если заранее будет осторожен. Кто‑то фыркнул. Кто‑то тихо пробормотал что‑то вроде «вот это самомнение у прокаженного». Достаточно громко, чтобы услышать. Достаточно тихо, чтобы можно было сделать вид, что не слышал. Ремус не повернул головы. — И кроме того, — продолжил он, — если мы и дальше будем рассчитывать, что «на месте разберёмся», мы потеряем ещё больше людей. Он почувствовал, как за спиной изменился воздух. Присутствие Сириуса стало плотнее, тяжелее. Как будто тень выпрямилась. — Ты предлагаешь что? — Дамблдор уже откровенно терял терпение. — Поставить тебя командиром? — Я предлагаю перестать отправлять в поле тех, кто не умеет думать, — ровно сказал Ремус. — Хотите — ставьте меня. Хотите — Джеймса. Хотите — кого угодно, кто умеет продумывать шаги дальше, чем до ближайшей двери. Но пока у нас тактика уровня «разбежимся, а там посмотрим», мы будем считать трупы. — Осторожнее в выражениях, Люпин, — процедил мужчина из дальнего конца стола, из тех, кто громче всех говорит о дисциплине и реже всех бывает в поле. — Тут все делают, что могут. Особенно те, кто остаётся людьми. В комнате стало тихо. — Мы не будем… — начала Минерва, но не успела. Сириус сделал шаг вперёд. Ни заклинаний, ни громких слов — просто шаг. Но этого было достаточно, чтобы все напряглись. — Повтори, — спокойно сказал он. Голос был низким, без привычной насмешки. Глаза — холодными, как сталь. Мужчина сглотнул. — Я сказал… — начал он, но слова застряли. Потому что Сириус смотрел на него так, как смотрел в школьные времена на тех, кто пытался тронуть Ремуса в коридорах. Только теперь никаких школьных правил его не сдерживало. — Мы не обсуждаем это здесь, — жёстко вмешалась Минерва, поднявшись. — В Ордене рады всем. Напоминаю. — Я очень надеюсь, — тихо ответил Сириус, не отводя взгляда от обнаглевшего мужика, — что это касается всех. Грозный Глаз шумно вздохнул. — Тема закрыта, — отрезал Аластор. — К предложениям по тактике вернёмся после следующего выхода. Каждый запомнил, с кем идёт завтра? Разойтись. Стулья заскрипели, голоса стали громче, шум заглушил напряжение. Ремус собрал карты, аккуратно выравнивая края — движение, за которым можно было спрятать дрожь в пальцах. Сириус отступил назад, снова став тенью в дверях. Но каждый, кто выходил из комнаты, теперь уже не мог не протиснутся мимо него. В коридоре Питер догнал одного из новых орденцев — того самого, что бросил фразу про «человека». — Они совсем спятили, — пробормотал тот, глядя, как вдоль коридора удаляются два силуэта: сначала Ремус, потом Сириус, на шаг позади. — Что ты имеешь ввиду? — тихо спросил Питер. — Иметь дело с Люпином — значит иметь дело с Блэком, — почти шёпотом сказал мужчина. — Я это сегодня на своей шкуре почувствовал. Питер кивнул.

***

После совещания кто‑то ушёл в лазарет, кто‑то — проверять защитные чары, кто‑то — в свою комнату, чтобы молча смотреть в потолок. Кухня встретила Ремуса теплом плиты и запахом чая, который кто‑то забыл допить. Он сидел за столом, обхватив кружку руками, и слушал, как старый дом дышит: скрипят половицы, капает где‑то вода, в камине догорают угли. Дверь отворилась почти без звука. Ремус не поднимал головы — по запаху он и так знал, кто вошёл. Гроза, металл, дым — Сириус. Тот прошёл к шкафчику, достал стакан, поставил на стол. Не налил. Просто сел напротив и опёрся локтями о столешницу. Волосы были мокрыми — то ли от дождя, то ли от недавнего душа. На рукавах рубашки — следы свежевыведенной крови. — Ты в порядке? — спросил Ремус. — Нет, — честно ответил Сириус. — А ты? — Тоже нет, — сказал Ремус. Они помолчали. За окном дождь лениво барабанил по стеклу. Где‑то наверху кто‑то чихнул и ругнулся. — Ты сегодня перегнул, — тихо сказал Ремус. — С этим типом. — Он перегнул, — тут же отозвался Сириус. — Не мне тебе читать лекции о терпении, но… — Но если ты будешь смотреть на каждого, кто пытается задеть меня, как на потенциальную жертву, — спокойно перебил его Ремус, — нам придётся дежурить не только в Лондоне, но и у нашего дома. Сириус скривился. — Я не смотрел на него как на жертву, — буркнул он. — Всего лишь как на человека, который очень хочет, чтобы я объяснил ему разницу между храбростью и глупостью. Уголки губ Ремуса дрогнули. — Разница в том, что храбрость даёт шанс выжить, — сказал он. — Мы сегодня были храбрыми. Это радует. Сириус опустил взгляд на свои руки, потом сунул пальцы во внутренний карман мантии. — У меня есть кое‑что, — сказал он. — И я не знаю, когда ещё у нас будет тихий вечер. Даже такой. Ремус чуть нахмурился. — Если ты достанешь ещё одну карту с гениальным планом, как втроём вломиться в логово Пожирателей, — сказал он, — я, возможно, пойду. Но ругаться буду сильно. — К сожалению, это даже не план, — резковато усмехнулся Сириус. — Хотя, возможно, самая безумная вылазка из всех. Он положил на стол маленькую, потёртую коробочку. Пальцы на секунду задержались на крышке, потом отдёрнулись — будто он боялся, что если откроет, то передумает. Ремус посмотрел на коробочку, потом на него. — Сириус, если там чья‑то… — начал он. — Ремус, — перебил тот, закатив глаза. — Я не настолько извращенец. Люпин открыл коробочку и вытряхнул содержимое на стол. Кольцо упало мягко, без звона. Серебро, старое, потемневшее по краям, с тонкой гравировкой, которую в тусклом свете можно было лишь попытаться угадать. Ремус почувствовал, как сердце на мгновение остановилось. — Откуда… — начал он и сам себя оборвал. Вопрос был излишним. — Из дома, — коротко усмехнулся Сириус. Он не встал на колено. Не произнёс речь. Просто подвинул кольцо ближе к Ремусу — ровно на середину между ними. Часы в углу отстукивали секунды. Ремус смотрел на кольцо. Потом на Сириуса. Потом снова на кольцо. В голове хором заговорили голоса. «Война». «Нет гарантий». «Ты оборотень и омега». «Он — Блэк, даже если его имя стёрли из родословной». «Свадьбы, возможно, никогда не будет». «Ты уже однажды поверил в нормальную жизнь и знаешь, чем это заканчивается». — Это… — он сглотнул. — Предложение? Сириус хмыкнул. — Иногда ты удивительно недогадливый, — сказал он. Голос был хриплым, но твёрдым. — Да. Кольцо, напоминание о старом доме, от которого я отрёкся, и ты, которого я не собираюсь отпускать — мой новый дом. Ремус выдохнул. — Сириус… — начал он. — У нас нет гарантий, что мы доживём хотя бы до… — У нас нет гарантий вообще, — резко перебил тот. — Ни на завтрашний день, ни на следующую миссию, ни на то, что этот чёртов Волдеморт не решит завтра сдуть наш штаб как соломенный домик. Он говорил почти грубо, как будто словами отбивался от собственного страха. — Ты можешь не надевать, — добавил он после паузы. — Можешь оставить на столе или швырнуть мне в морду. Но я больше не могу делить тебя с войной, с Орденом, с каждым, кто считает, что имеет право распоряжаться твоей жизнью. Я хочу, чтобы хотя бы так ты был моим. Ремус протянул руку. Пальцы зависли над кольцом. — Ты понимаешь, — осторожно сказал он, — что это будет значить? Для тебя. Для того, что осталось от рода. Для… — он запнулся, не договорив «для ребёнка, которого ещё нет, но который однажды появится». — Род не имеет к этому никакого отношения, — резко ответил Сириус. — Для меня — ты значишь всё. И да, я хочу, чтобы если кто‑то ещё раз посмотрит на тебя, как сегодня, у меня было чуть больше оснований выбить ему зубы. Он попытался усмехнуться. — Привилегия Блэка, — сказал он. — У нас дома это словосочетание означало право ломать людям кости, вытирать об них ноги, потому что ты Блэк. Я хочу впервые в жизни использовать его для чего‑то другого. Для права защищать тебя. Слово «люблю» он не сказал. Ремус взял кольцо. Оно оказалось тяжёлым. На секунду показалось, что на палец ложится цепь. Он надел кольцо на безымянный палец. Металл был прохладным, но не ледяным. — Я не умею красиво, — сказал Сириус, наконец. Ремус поднял взгляд. — Я знаю. Он не улыбался широко, но на лице дрогнуло что‑то, что в другое время можно было бы назвать счастьем. Сейчас это было просто принятие: ещё одной ноши, ещё одного риска, ещё одного обещания, которое война в любой момент может нарушить. Ночью Ремус долго не мог уснуть. Кольцо казалось чужеродным — не из‑за веса, а из‑за смысла. Каждый раз, когда он переворачивался, металл чуть сдавливал кожу, напоминая о себе. Сириус сначала остался на кухне, разбираясь с какими‑то бумагами, но дом со временем стих. Когда дверь в их комнату скрипнула, Ремус лежал в темноте с открытыми глазами. — Не спишь, — констатировал Сириус вполголоса, прикрывая дверь. — Это был бы слишком оптимистичный сценарий, — так же тихо ответил Ремус. Кровать жалостно заскрипела, когда Сириус сел на край, потом, не спрашивая, лёг рядом, уткнувшись лбом в его плечо. Дыхание было горячим и сбивчивым, как после долгого бега. — Жалеешь? — спросил он после паузы. — Про кольцо. Ремус повернул голову, чувствуя щекой его волосы. — Если начну жалеть, — сказал он, — ты заметишь первым. — Я всё замечаю слишком поздно, — мрачно отозвался Сириус. Он замолчал, но пальцы нашли руку Ремуса и наткнулись на металл. Сириус задержал дыхание, большим пальцем провёл по кольцу, словно проверяя, не исчезло ли. — Скажи, что это не сон, — попросил он неожиданно тихо. — Что я не проснусь завтра на Гриммо, с криком матери в коридоре и очередной лекцией про «обязанность Блэка». — Если это сон, — ответил Ремус, — то у меня много вопросов к твоему подсознанию. Оно могло выбрать что‑то повеселее. Сириус коротко, нервно хохотнул и замолчал. Его запах стал плотнее, теплее; к грозе примешались усталость, страх и то узнаваемое, что давно уже вызывало у Ремуса тупую боль под рёбрами. Привязанность. Желание. — Я хочу тебя, — сказал Сириус так просто, будто признавался в том, что хочет чаю. —Не как последнюю ночь перед разлукой. Просто хочу. Сейчас. Ремус замер. Тело откликнулось быстрее разума: знакомое тепло, дрожь, тяжесть дыхания. Зелье подавления держало фон ровным, но усталость стирала границы, и где‑то в глубине волк с омегой одновременно приподняли голову. — Это плохая идея, — тихо сказал он. — Конечно, — кивнул Сириус. — У нас других не бывает. Он вскинул голову и поцеловал Ремуса в уголок рта — осторожно, как будто спрашивал разрешения. Ремус мог бы отстраниться. Сказать про усталость, про войну, про то, что они только что обменялись обещаниями, которые и так слишком невыполнимы. Кольцо на пальце напоминало: откладывать на «потом» в их жизни — роскошь. Он повернулся к Сириусу и ответил на поцелуй, чуть активнее, чем собирался. Поцелуй быстро перестал быть осторожным. Сириус всегда выполнял план максимум, стоило только снять с него первые ограничения. Он придвинулся ближе, почти наваливаясь, но всё ещё оставляя воздух — как будто боялся надавить слишком сильно. Ремус чувствовал его вес, тепло его живота через ткань, скользкие, чуть дрожащие пальцы на своей шее. Внутри поднималась знакомая волна — смесь желания и страха, который раньше назывался «полнолуние», а теперь получил ещё одно имя. «Я могу потерять его в любую секунду». — Тихо, — пробормотал он, не зная, кому это говорит — себе или Сириусу. — Я тихий, — выдохнул Блэк ему в губы. Ремус усмехнулся, но звук утонул в следующем поцелуе. Кольцо холодным ободком упиралось Сириусу в щёку, каждый раз, когда Ремус сжимал его плечо. Это странно успокаивало: как будто даже в этом — спешном, неровном, почти зверином касании — было что‑то постоянное. — Я не могу перестать думать о том, что ты здесь, — тихо сказал Сириус. Его голос потерял всю привычную браваду, всю иронию. Он звучал простуженно и устало. — В двух метрах. И я лежу и думаю: «Завтра нас могут отправить в разные концы страны. Завтра может случиться всё что угодно». А я просто лежу. — Это не должно быть… — Ремус начал и тут же запнулся. Голос сорвался на хриплый шёпот. — Не должно быть наградой. После кольца. Он боялся именно этого. Что теперь, когда он принял этот символ, Сириус будет считать, что имеет право. Что секс станет частью договора, выплатой супружеского долга. Ремус ненавидел саму возможность. Сириус резко отдёрнулся. — Ты серьёзно? — в его голос прорвалась привычная резкость, но тут же погасла. Он провёл рукой по лицу. — Боже, Лунатик. Я же не… Я не покупал тебя кольцом. Я отдал его, потому что хотел, чтобы у тебя было что-то от меня. Что-то реальное. В этом безумии. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я просто хочу тебя. Не как героический жест обречённых любовников. Просто… нормально. Как если бы мы были просто двумя парнями в одной постели, а за окном не было бы войны. Настолько нормально, насколько это вообще возможно сейчас. Нормально. Слово прозвучало как заклинание, как несбыточная мечта. В их жизни не было места нормальности. Были миссии, засады, страх, зелья, которые Ремус глотал, чтобы оставаться собой, и постоянная тень завтрашнего дня, который мог и не наступить. Они оба были на взводе, измотаны, их инстинкты вибрировали где-то прямо под кожей. У Сириуса хватит одного неверного движения, одного проявления силы… А у него, Ремуса, хватит одного запаха, одной вспышки страха, чтобы потерять и без того хрупкий контроль. Слова застряли в горле. Потому что Сириус был прав. Откладывать «на потом» в их мире было непозволительной роскошью. Завтра могло не быть. А сегодня… сегодня здесь была эта тёплая темнота, этот знакомый запах, и это невыносимое, физическое желание просто прикоснуться. Сбросить хоть на час тяжесть со своих плеч и утонуть в другом человеке. Ремус повернулся на бок. Лицом к смутной тени Сириуса. Он не сказал ни слова. Просто протянул руку в темноту, нащупал щетину на щеке, твёрдый угол челюсти. И потянул его к себе. Поцелуй начался неуверенно. Губы Сириуса были сухими, потрескавшимися. Он замер на секунду, будто не ожидая, что Ремус сделает первый шаг. А потом ответил — чуть сильнее, чем собирался. Нет, не сильнее. Отчаяннее. В этом поцелуе не было изящества, только голод и усталость, и дрожь, которая шла откуда-то из глубины их обоих. Ремус впустил его язык, и вкус был знакомым — кофе, горечь, что-то металлическое, возможно, кровь от прикушенной губы во время сегодняшней перепалки. Сириус застонал прямо ему в рот, низкий, сдавленный звук, и его руки поднялись, чтобы охватить лицо Ремуса. Большие, сильные ладони, покрытые шероховатыми мозолями от волшебной палочки и рукояток метлы. Он держал его так, будто боялся, что Ремус вот-вот рассыплется. Или исчезнет. Они разошлись, чтобы перевести дыхание, лбы соприкоснулись. Дыхание Сириуса было горячим и неровным. — Хорошо? — выдохнул он, и в этом одном слове было столько страха, столько попытки удержать контроль, что у Ремуса сжалось сердце. — Да, — прошептал Ремус. И это было правдой. — Просто… не делай из этого церемонию. Сириус хрипло рассмеялся. — Обещаю. Только, чёрт возьми… одежда. Они начали раздевать друг друга, и это было далеко от какого-либо эротического танца. Это была нервная, неуклюжая возня в темноте. Ремус никак не мог расстегнуть пуговицы на манжете рубашки Сириуса — пальцы не слушались, дрожали от остатков адреналина и нового, нарастающего возбуждения. — Давай сюда, — буркнул Сириус, отстранил его руки и просто рванул ткань. Раздался резкий звук рвущихся ниток, и несколько пуговиц отлетели, звякнув о деревянный пол. — Идиот, — прошептал Ремус, но в его голосе прорвался смешок — сдавленный, нервный. Это сняло напряжение. Сириус присоединился к нему, тихо хихикая, пока стаскивал с Ремуса его поношенный джемпер через голову. Ткань зацепилась за ухо, они запутались, и на секунду оба просто замерли, обнявшись в комке шерсти, трясясь от беззвучного смеха. Это было нелепо. И прекрасно. Наконец, одежда оказалась в беспорядочной куче на полу. Они остались в темноте, кожа к коже, и Ремус вздрогнул не только от прохлады воздуха, но и от простого, оглушительного контакта. Грудь Сириуса была широкой, твердой, покрытой плотными завитками тёмных волос, которые скользили под его ладонями. Под ними он нащупал знакомые неровности — шрамы. Старые, от детских стычек у Блэков, и новые, свежие, от недавних стычек с Пожирателями. Ремус провёл пальцами по одному из них, длинному и тонкому на рёбрах. Сириус замер. — Некрасиво, знаю, — пробормотал он, и в его голосе промелькнула тень старого стыда. — Нет, — твёрдо сказал Ремус. Он наклонился, прижался губами к этому шраму, почувствовал под ними грубую текстуру зажившей кожи. — Это часть тебя. Я их помню. Он переместился к другому шраму, ниже, на животе. Сириус вздохнул, и его живот под губой Ремуса напрягся, затем расслабился. Его руки скользнули по спине Ремуса, и здесь уже не было смеха. Пальцы наткнулись на первые извилистые рубцы — глубокие, неровные, оставленные когтями и зубами не человека. Сириус не отстранился. Не замер в жалости. Он просто провёл по ним подушечками пальцев, медленно, почти с благоговением, повторяя каждый изгиб, будто заново читая карту, которую знал наизусть. — Мои, — тихо сказал он, и в этом слове не было собственничества хозяина. Было признание. Принятие. Я знаю их. Они принадлежат тебе, а значит, и мне тоже. Запахи усилились. Собственный, приглушённый зельем омежий аромат Ремуса — древесный, с оттенком влажной земли и чего-то сладкого, почти медового — начал пробиваться сквозь химическую завесу. От стресса, от возбуждения. А запах Сириуса… он стал гуще, электризующим, наполнил комнату, как надвигающаяся гроза. Ремус почувствовал, как по его спине пробежала дрожь, не только от желания. От инстинкта. Оттого, что его тело, даже под действием зелья, отзывалось на этот альфийский вызов. Сириус, кажется, почувствовал это изменение. Его дыхание стало глубже. Он притянул Ремуса ближе, прижал его всего к себе, и Ремус ощутил всю разницу в их телосложении — свою собственную гибкость, свою худобу, упирающуюся в твёрдую, мощную массу Сириуса. И между ними, горячим и тяжёлым, — его эрекция, давящая на живот Ремуса. — Я хочу тебя видеть, — хрипло сказал Сириус. Он не стал ждать ответа. Лёгким движением волшебной палочки, которую он, кажется, так и не выпускал из руки, он зажёг одну-единственную свечу на тумбочке. Мягкий, тёплый свет заполнил комнату, неяркий, но достаточный. Ремус зажмурился на секунду, ослеплённый, чувствуя себя внезапно обнажённым вдвойне. Потом открыл. Сириус смотрел на него. Его серые глаза, обычно такие насмешливые, сейчас были тёмными, почти чёрными от расширившихся зрачков. В них не было ничего, кроме голода и… страха. Страха спугнуть, страх сделать что-то не так. Он медленно скользнул взглядом по его телу, по каждому шраму, каждому синяку, оставленному сегодняшней дракой. — Ты прекрасен, — выдохнул Сириус, и это прозвучало так нелепо, так неуместно по отношению к их избитым, уставшим телам, что Ремус снова чуть не рассмеялся. Но вместо смеха из его горла вырвался прерывистый стон, когда Сириус наклонился и взял его сосок в рот. Горячо. Слишком горячо. Влажно. Язык обвил чувствительный бугорок, зубы слегка сжали, и волна удовольствия, острая и прямая, ударила Ремуса в пах. Он вскрикнул, выгнув спину, вцепившись пальцами в волосы Сириуса. Его собственное тело отозвалось — между ног стало влажно, тепло разлилось по низу живота. Омежья физиология, обычно такая тихая, заявила о себе смутным, глубоким пульсирующим желанием. Сириус перешёл ко второму соску, а его рука скользнула между тел Ремуса, вниз, по его животу, к тому месту, где начинались тёмные завитки лобковых волос. Он обхватил его член, и Ремус вздрогнул всем телом. Прикосновение было твёрдым, уверенным, но не грубым. Большой палец провёл по чувствительной головке, собрал выступившую влагу, и Ремус застонал, упёршись лбом в плечо Сириуса. — Так чутко, — пробормотал Сириус против его кожи, его голос вибрировал. — Всегда так чутко реагируешь. Он начал двигать рукой, медленно, изучающе. Каждое движение отзывалось эхом во всём теле Ремуса. Усталость никуда не делась — его мышцы ныли, веки тяжелели, — но теперь она смешалась с наслаждением, создавая странную, опьяняющую смесь. Он чувствовал каждую мозоль на ладони Сириуса, каждое изменение ритма. И кольцо. Всегда кольцо. Оно терлось о его собственную кожу, о бок Сириуса, оставляя холодные полоски, которые тут же согревались. Сириус ускорил движения, и Ремус понял, что долго не продержится. Всё было слишком интенсивно, слишком на raw после долгого перерыва, после ночи, полной страха и ярости. — Стой, — он захрипел, хватая Сириуса за запястье. — Стой, а то я… Сириус остановился немедленно. Но его инстинкты, казалось, на секунду опередили разум. Он не просто убрал руку. Он прижал Ремуса к кровати всем своим весом, одной сильной рукой зафиксировал его запястья над головой. Движение было стремительным, почти рефлекторным. Даб-кон. Мгновенная, инстинктивная реакция альфы на возможную потерю контроля над ситуацией и партнёром. Ремус замер. Его сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал, как тело Сириуса напряглось над ним, как его запах стал почти осязаемым, угрожающим. В глазах мелькнула искорка чисто животного страха — не перед Сириусом, а перед силой, которую тот в себе носил и которую так боялся выпустить. Сириус увидел это. Он буквально увидел этот проблеск в его взгляде. И всё в нём словно переломилось. Его собственное выражение лица исказилось от ужаса. Он тут же отпустил запястья Ремуса, отпрянул, как от огня, и сел на край кровати, отвернувшись. — Чёрт. Чёрт, Ремус, прости. Я не хотел… — голос его сломался. Он сжал голову руками. — Видишь? Видишь, что я делаю? Я становлюсь… Он не договорил. Не сказал «как они». Но Ремус понял. Паттерны Блэков. Ломать тех, кого любишь. Контролировать. Подчинять. Дрожь, которая трясла Ремуса, теперь была другого рода. Он сел, медленно, всё ещё чувствуя пульсацию между ног, но сейчас она отошла на второй план. Он потянулся, положил руку на вздымающуюся спину Сириуса. Кольцо блеснуло в свете свечи. — Сириус. Тот не обернулся. — Смотри на меня. Медленно, неохотно, Сириус повернул голову. Его глаза были влажными, губы сжаты в тонкую белую полоску. В нём был стыд, и ярость на самого себя, и тот самый страх, который он всегда так тщательно скрывал. Ремус не сказал «всё в порядке». Потому что это не было «в порядке». Но он придвинулся ближе, встал на колени перед ним, и взял его лицо в свои руки. — Ты остановился, — сказал он тихо, но чётко. — Инстинкт дёрнул, а ты остановился. Ты не они. Понимаешь? Сириус закрыл глаза, тяжело дыша. Он наклонился, прижался лбом к плечу Ремуса. — Боюсь причинить тебе боль. — Знаю. Я тоже боюсь. Это признание, кажется, что-то сдвинуло. Сириус открыл глаза. Его взгляд упал на кольцо на руке Ремуса, которое сейчас лежало на его щеке. Он повернул голову, прижался губами к холодному металлу. — Пусть напоминает, — прошептал он. — Не тебе. Мне. Напоминает, что я обещал. И тогда Ремус почувствовал, как последний барьер внутри него рухнул. Не из-за кольца. Из-за этой уязвимости, этого страха, который они делили поровну. Он потянул Сириуса за собой обратно на кровать, уже не как нечто хрупкое, а с новой решимостью. — Тогда не останавливайся, — сказал Ремус, и его голос звучал хрипло, но без тени сомнения. Он перевернулся, встал на четвереньки, откровенно, вызывающе представляя себя Сириусу. — Сделай это. Но будь здесь. Со мной. Не в своей голове. Сириус замер позади него. Ремус слышал, как тот резко вдохнул. Потом почувствовал, как большие, тёплые ладони легли на его бёдра, крепко, но нежно. Пальцы впились в кожу, и он почувствовал лёгкую дрожь в этих прикосновениях. — Ты сухой. Масло, — хрипло сказал Сириус. — Где… — В сумке. Карман. Послышались шаги, звук открываемой молнии. Ремус лежал, опустив голову, чувствуя, как холодок воздуха касается его влажной, обнажённой кожи. Он слышал, как Сириус возвращается, как открывает флакон. Пахло миндалём и магическими травами — простейшее смазывающее зелье, которое было в аптечке у каждого члена Ордена. Потом прикосновение. Палец, смазанный прохладной, скользкой жидкостью, коснулся его входа. Ремус вздрогнул, непроизвольно сжался. Сириус замер. — Хорошо? — снова этот вопрос, полный тревоги. — Да, — выдохнул Ремус, расслабляя мышцы. — Просто… холодно. Сириус хрипло рассмеялся, и палец вошёл внутрь. Медленно, давая время привыкнуть. Ощущение было странным, интимным до боли. Ремус закусил губу, сосредоточившись на дыхании. Второй палец присоединился к первому, растягивая, готовя. Боль была тупой, но терпимой, быстро сменившись на чувство наполненности. Сириус двигал пальцами осторожно, внимательно следя за каждой реакцией его тела. — Ладно, — наконец прошептал Ремус, когда напряжение начало сменяться новым видом ожидания. — Ладно, хватит. Пальцы убрались. Наступила тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Потом Ремус почувствовал, как что-то большее, твёрдое и горячее, упёрлось в него. Сириус положил руки ему на плечи, словно ища опоры и для себя. — Смотри на меня, — снова сказал Ремус, обернувшись через плечо насколько мог. Он поймал взгляд Сириуса — тёмный, сосредоточенный. — Я здесь. Сириус кивнул, коротко, резко. И вошёл. Боль вспыхнула ярко, остро. Ремус вскрикнул, впиваясь пальцами в простыню. Это было тесно, непривычно, тело сопротивлялось вторжению. Но Сириус не двигался. Он замер, склонившись над ним, его дыхание обжигало кожу на шее Ремуса. — Боже, Рем, прости… — забормотал он. — Тише, — прошипел Ремус. Он дышал глубоко, через боль, чувствуя, как его тело постепенно приспосабливается, принимает. Боль отступила, сменившись ощущением невероятной полноты. Сириус был внутри него. Весь его вес, его сила, его сущность. И это было не насилие. Это было… соединение. Неидеальное, болезненное, но настоящее. — Двигайся, — прошептал Ремус. Сириус повиновался. Первый толчок был осторожным, пробным. Потом второй, уже увереннее. Ритм задался медленный, глубокий. Каждое движение вытесняло воздух из лёгких Ремуса, заставляло его издавать сдавленные, хриплые звуки. Сириус наклонился ниже, прижался грудью к его спине, обвил рукой его талию, а другую запустил ему под грудь, прижимая к себе так близко, как только мог. Запахи смешались окончательно. Сладковатый омежий аромат Ремуса теперь пропитал воздух, а грозовой запах Сириуса обволакивал его, как обещание и угроза одновременно. Ремус чувствовал каждую деталь: как грубые волосы на ногах Сириуса трутся о его собственные гладкие икры, как капли пота с его спины падают на кожу Ремуса, как кольцо на его пальце с каждым толчком врезается в его собственный бок. Сириус ускорялся. Его контроль начал таять, уступая место более примитивному, животному ритму. Движения стали резче, глубже, каждый толчок заставлял кровать скрипеть и биться о стену. Он прижимал Ремуса к матрасу, и тот чувствовал всю его силу, всю мощь, которая теперь была направлена не на разрушение, а на это грубое, отчаянное соединение. — Моё, — прорычал Сириус ему в ухо, голос низкий, хриплый от наслаждения и инстинкта. — Моё, Рем, всё моё… И вместо страха, Ремус почувствовал прилив чего-то тёплого, почти гордого. Потому что в этом не было агрессии. Была потребность. Цепляние. «Моё» означало «я никому не отдам, я буду защищать, я буду держать рядом». И Ремус, к своему удивлению, хотел этого. Хотел быть чьим-то в этом хаосе. Он выгнул спину навстречу толчкам, поощряя, и издал длинный, вибрирующий стон. — Да, вот так… Сириус, да… Его собственная эрекция, забытая на время, дала о себе знать болезненным пульсирующим требованием. Он потянулся рукой вниз, чтобы обхватить себя, но Сириус был быстрее. Его большая рука скользнула между тел Ремуса, обхватила его член, и Ремус взвыл. Прикосновение было идеальным — твёрдым, уверенным, в perfect такт с его толчками. Это было слишком. Ощущения накладывались одно на другое: глубокое проникновение, трение внутри, твёрдая ладонь снаружи, запах, тепло, вес Сириуса на нём. Усталость, боль, страх — всё это растворилось в огненном вихре чистого физического ощущения. Тело Ремуса напряглось, как тетива лука. Волны удовольствия начали накатывать откуда-то из самого центра, с каждым движением Сириуса становясь всё сильнее, неотвратимее. — Я… я не могу… — он захрипел, чувствуя, как всё внутри него сжимается. — Вместе, — простонал Сириус, и его ритм сбился, стал беспорядочным, отчаянным. — Со мной, Рем, пожалуйста… И Ремус сорвался. Оргазм охватил его с такой силой, что мир на секунду померк. Судорожные толчки выбили из него воздух, белая вспышка удовольствия залила сознание. Он кричал, или это был стон, он не знал, чувствуя, как его тело выплёскивает всё напряжение, всю скопившуюся ярость и страх между ними на простыни. Чувствуя его конвульсии, Сириус издал низкий, гортанный рык и вогнал себя в него в последний, глубокий раз, замеряя, весь напрягшись. Горячая волна заполнила Ремуса изнутри, и он почувствовал, как живот Сириуса судорожно дёргается о его спине. Потом тишина, нарушаемая только их хриплым, прерывистым дыханием. Сириус медленно, осторожно вышел из него и рухнул рядом, на спину. Они лежали, не касаясь друг друга, просто дыша. Свеча на тумбочке догорала, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Ремус чувствовал, как по его внутренней стороне бедра стекает тёплая жидкость, как всё его тело ноет приятной, тяжёлой болью. Он повернул голову. Сириус лежал с закрытыми глазами, но рука его уже искала в темноте. Их пальцы сплелись. Кольцо было тёплым теперь, от их обоюдного жара. Когда всё закончилось, тишина в комнате стала другой — не пустой, а тяжёлой, наполненной их дыханием и стуком сердец. Простыня под ними была смята, кожа липла от пота, и где‑то в этом хаосе Ремус вдруг осознал, что всё ещё держит Сириуса за запястье, словно боялся, что тот растворится. — Больно? — спросил Сириус, первым нарушив молчание. Голос хрипел. — В разумных пределах, — ответил Ремус. — Это приятно разнообразит остальные виды боли. Сириус фыркнул, уткнувшись носом ему в шею. — Ты отвратительно философствуешь после секса, — сказал он. — Это почти преступление. — Пиши жалобу в Министерство, — отозвался Ремус. — В отдел по делам оборотней и омег. Он чувствовал, как волчья часть постепенно отступает, успокаиваясь. Зелье подавления, усталость, тепло чужого тела — всё это складывалось в хрупкое равновесие. Сириус нашёл его левую руку и вновь коснулся кольца. — Теперь я имею право вот так лежать? — спросил он вполголоса. — По всем твоим внутренним правилам. Ремус задумался на секунду. — Нет, — сказал он. — Право у тебя было и раньше. Кольцо ничего не меняет. Сириус тихо выругался — не по‑настоящему. — Ты умеешь испортить даже самый романтичный момент, — сказал он. — Я бы сделал вид, что обиделся, но у меня нет сил шевелиться. — Отлично, — сказал Ремус. — Оставайся. Он, Сириус, война. Свадьба, которая, возможно, никогда не случится. Дом, которого у них пока нет. Дети, которых он боится даже представить. Ты всё равно уйдёшь, — тихо сказала часть его, которая была осторожнее всех остальных. — Когда станет слишком плохо. Когда он станет слишком опасен. Когда война доберётся до вас. Он повернул голову и посмотрел на Сириуса. Тот поджал губы во сне, как будто спорил с кем‑то. Но пока ты здесь, — ответила другая часть. Ремус поднял руку и коснулся кольца большим пальцем. Он закрыл глаза. Уходить он будет потом. Сейчас — он остаётся.

***

Кухня встретила Джеймса запахом дешёвого виски и полутьмой. Было уже за полночь, когда он спустился за водой, но привычка проверять дом перед сном была сильнее усталости. Сириус сидел за столом, перед ним — наполовину пустая бутылка. Стакан он вертел в пальцах, смотря в янтарь, как в шар для прорицания. — Не самая лучшая идея, — сказал Джеймс, закрывая за собой дверь. — Виски в три часа ночи. У нас вроде нет повода. Сириус не поднял головы. — Я не перед вылазкой, — ответил он. — Я между. Между прошлой и следующей. Это, вообще-то, особое, магическое пространство. Его надо уважать. Джеймс вздохнул и сел рядом. — Новости хреновые, — констатировал он. — Они всегда хреновые, — отозвался Сириус. — Сегодня — особенно. Ещё один дом. Ещё одна семья. Ещё один ребёнок, который не доживёт до… — он бросил взгляд на часы. — До рассвета. Он сделал глоток и поморщился. Виски был дешёвым. — Забери с собой мою молодость, — вдруг сказал он тихо, не глядя на Джеймса. — Мне нечего терять. Джеймс замер. — Что? — осторожно спросил он. — Ты уйдёшь, — сказал Сириус. — В Годрикову впадину. В дом. Под защиту. У тебя будет Лили, будет ребёнок, будет… что‑то похожее на нормальную жизнь. Насколько это возможно сейчас. Забери с собой то, что от меня осталось, хоть что-то нормальное. Того пацана, который думал, что худшее, что может случиться — это выговор от Макгонагалл и запрет на квиддич. Он сжал стакан сильнее. — А себе я оставлю остальное, — продолжил он. — Шрамы. Войну. Ночные вылазки. Орден. Виски на кухне. Если меня когда‑нибудь не станет, — голос дрогнул едва заметно, — я останусь здесь, и это будет честно. Я всегда был тем, кто лучше всего дружит с пустыми комнатами. Джеймс молчал. Он мог бы сказать, что Дамблдор их защитит. Что план надёжен. Но они оба молчали. Вместо этого Джеймс протянул руку и взял Сириуса за руку. Крепко. Как перед матчем, как перед экзаменом, как в тот день, когда Сириус впервые пришёл к ним домой после побега с Гриммо. — У тебя всё равно не получится отдать мне это, — тихо сказал Джеймс. — Она уже давно со мной. И с Ремусом. С каждым из нас. Куда бы я ни ушёл, ты уже там. Сириус хрипло усмехнулся. — Ты отвратительно пафосен, Сохатый, — сказал он. — Тебе надо было идти на Когтевран. Они любят заумные многозначные фразочки. — Кто‑то должен компенсировать твоё неумение выражать свои мысли, — ответил Джеймс. — Ты сказал ему? Сириус отвёл взгляд. — Я никогда не говорю достаточно, — признал он. — И всегда — слишком поздно. Джеймс сжал его пальцы сильнее. — У тебя ещё есть время, — сказал он. Сириус закрыл глаза. — Просто… если увидишь, что я начинаю превращаться в своих родителей, — тихо сказал он, — останови меня. Любым способом. Если я начну ломать тех, кого люблю, так, как ломали меня… останови. — Считай, договорились, — ответил Джеймс. — А теперь отдай бутылку. Ты может и великий волшебник, но печень у тебя самая обычная. Сириус фыркнул и послушно отодвинул бутылку. Джеймс убрал её подальше, не выливая. Война ещё не закончилась — алкоголь им понадобится ещё не раз. Они сидели рядом, держась за руки. Где‑то наверху Ремус, наконец, задремал, пальцы всё ещё лежали на кольце. Война продолжала идти своим чередом.