Аристократичная шея.

В доме Ганнибала Лектора больше не осталось целой посуды. Уилл не помнил, когда это началось. Кажется, в тот вечер, когда он впервые пришёл не как пациент, а как гость. Ганнибал нарезал трюфель тонкими ломтиками, и Уилл вдруг спросил: «Вы когда-нибудь хотели меня ударить?» Лектор замер на секунду, а потом аккуратно положил нож. «Каждый раз, когда вы открываете рот», — ответил он с той своей идеальной улыбкой. Тарелка полетела в стену первой. Сейчас Уилл сидел за обеденным столом, сжимая в пальцах бокал, который ещё не разбился только чудом. Или потому, что Ганнибал слишком ценил этот набор. Напротив, в кресле, Лектор крутил в руках вилку — не угрожающе, а скорее задумчиво, как человек, который решает, использовать её по назначению или иначе. — Ты сегодня молчишь, — сказал Ганнибал. — Это пугает. — Хорошо, — ответил Уилл. — Бойся. В их голосах больше не было той вежливой дистанции. «Вы» превратилось в «ты» где-то между второй и третьей чашкой крови, пролитой не на кухне. Теперь они жили в мире, где каждое слово могло стать лезвием, а каждый взгляд — ударом. Уилл смотрел на руки Ганнибала. Длинные пальцы, аккуратные ногти. Эти руки могли бы готовить ужин, а могли бы вскрыть череп. И самое страшное — Уиллу было всё равно. — Ты хочешь меня убить, — сказал он. Не вопрос. Констатация. — Хочу, — кивнул Ганнибал. — Но не сегодня. — А когда? — Может, завтра. Или через неделю. — Ганнибал наклонился вперёд, и в карих глазах заплясали блики от камина. — Ты тоже хочешь. Не отрицай. Уилл не отрицал. Он давно перестал врать в этом доме. Враньё требовало сил, а силы уходили на одно — не убить Ганнибала прямо сейчас, прямо в этой секунде. И не дать ему убить себя. — Один шаг, — сказал Уилл, вспоминая чью-то старую мудрость. — Между ненавистью и любовью. Один гребаный шаг. — Мы сделали его давно, — ответил Ганнибал. — Много шагов. Сотни. Тишина повисла в воздухе, плотная, как дым. Где-то на кухне капала вода из неплотно закрытого крана. Уилл слышал собственное сердцебиение — ровное, спокойное, хотя внутри всё кипело. — Помнишь ту тарелку? — спросил он. — Которую ты разбил о мою голову? — Ганнибал коснулся затылка. — Шрам до сих пор чешется перед дождём. — Хорошо. — Уилл почти улыбнулся. — Ты заслужил. Ганнибал отставил вилку. Встал. Обошёл стол медленным, кошачьим шагом, пока не оказался прямо перед Уиллом. Теперь они разделяла только столешница, на которой остались следы от ножа — глубокие царапины на дорогом дереве. — Ударь меня, — тихо сказал Ганнибал. — Ты же хочешь. Давай. Уилл вскинул голову. В глаза ему смотрело то самое выражение — вызов, смешанный с чем-то тёмным и жадным. Ганнибал не боялся. Он наслаждался. Как человек, который давно перешагнул черту и теперь танцевал на осколках. — Ты больной ублюдок, — выдохнул Уилл. — А ты — нет? — Ганнибал склонил голову, обнажая шею. Ту самую аристократичную шею, которую Уилл мечтал свернуть. — Мы одинаковые. Поэтому ты здесь. Поэтому ты не уходишь. — Я остаюсь, чтобы убить тебя первым. — Конечно, — мягко согласился Ганнибал. — И я — тебя. Это единственное, что нас держит. Уилл медленно поднялся. Теперь они стояли лицом к лицу. Разделял всего один вдох. Он протянул руку и сжал пальцы на воротнике идеально выглаженной рубашки. Ткань натянулась, Ганнибал не сопротивлялся. — Я разобью твою чёртову кухню, — сказал Уилл, глядя в глаза так близко, что видел своё отражение в зрачках. — Каждую тарелку. Каждый бокал. Каждую бутылку. — Попробуй. И Уилл попробовал. Он разжал пальцы, отступил на шаг и смахнул со стола всё, что попало под руку. Бокалы разлетелись вдребезги, вино растеклось по белому дереву красными лужами. Чашка, которую Ганнибал привёз из Флоренции, ударилась о каменный пол и раскололась на три части. Ганнибал стоял и смотрел. Без ужаса. Без гнева. С тем самым безумным весельем, которое Уилл так ненавидел. — Весело? — спросил Ганнибал. — Безумно, — ответил Уилл, тяжело дыша. Осколок стекла впился в ладонь, но боли не было. Была только кровь, смешивающаяся с вином на полу. Ганнибал шагнул через лужу, взял его за запястье и поднёс к лицу. Рассмотрел порез. Потом, не спрашивая, подул на ранку — мягко, почти нежно. — Ты истекаешь, — заметил он. — А ты хочешь попробовать? Ганнибал поднял взгляд. И на секунду в его глазах мелькнуло что-то настоящее — не игра, не манипуляция. Желание. Такое же дикое, как ненависть, сжавшая скулы Уилла. — Да, — просто сказал Ганнибал. — Хочу. И тогда Уилл понял, почему они до сих пор живы. Не потому, что один умнее или быстрее. А потому, что ненависть стала единственной религией, которая их спасала. От скуки. От одиночества. От того, чтобы признать — между ними давно не осталось ни шага. Только осколки. И завтра будет новый день. В ненависти.