Аристократичная шея.

Кожа помнила всё. Каждое прикосновение, каждый удар, каждую ласку, которая была больше похожа на рану. Уилл лежал на простынях, которые давно следовало выбросить — в пятнах, в потёках, в чём-то, что уже не отстирать. Ганнибал был сверху, тяжёлый и горячий, и его пальцы скользили по позвоночнику, оставляя за собой полосу мурашек. — Ты чувствуешь? — спросил Ганнибал, и его голос дрожал — впервые за всё время. — Что именно? — Уилл не открывал глаз. — Грязь. Да, грязь. Она была везде. Под ногтями, на губах, в складках кожи. Не та, что смывается водой. Та, что въелась в поры, смешалась с потом и кровью, стала частью их обоих. Уилл чувствовал её каждой клеткой — липкую, тёмную, сладковатую на вкус. Они не мылись после. Никогда. Потому что грязь была единственной правдой. Ганнибал склонился ниже, уткнулся лицом в изгиб шеи, и Уилл ощутил его дыхание — влажное, неровное. Зубы царапнули кожу, не кусая, почти нежно. Но Уилл знал: если попросить, он прокусит насквозь. — Ты слишком нежный сегодня, — прошептал Уилл. — Это пугает. — А ты слишком тихий, — ответил Ганнибал, проводя языком по следу от зубов. — Обычно ты кричишь. — Обычно ты делаешь больнее. Ганнибал поднял голову. В темноте спальни его глаза блестели как у зверя, застигнутого в логове. Он посмотрел на Уилла сверху вниз, и в этом взгляде было что-то новое. Не охота. Не игра. Что-то, отчего Уиллу захотелось отвести глаза. — Я могу сделать больнее, — сказал Ганнибал. — Скажи только слово. — Зачем? — Уилл усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Чтобы я снова тебя ненавидел? Я и так ненавижу. — Знаю. — И всё равно лезешь. Ганнибал ничего не ответил. Вместо этого он провёл ладонью по груди Уилла — медленно, почти благоговейно, как священник, касающийся реликвии. Пальцы задержались на ключице, потом скользнули ниже, очертили рёбра, каждый бугорок, каждую впадину. — Кто мы? — вдруг спросил Уилл. — Скажи честно. — Мы — это мы. — Этого недостаточно. Ганнибал на секунду замер. А потом сделал то, чего Уилл не ожидал — опустил голову и прижался губами к его животу. Не поцеловал. Просто прижался. Как будто пытался услышать что-то, спрятанное глубоко внутри. — Ты пахнешь как дом, — сказал Ганнибал. — Тот, которого у меня никогда не было. Уилл почувствовал, как что-то сжимается в горле. Он хотел оттолкнуть. Ударить. Встать и уйти, хлопнув дверью, чтобы этот ублюдок наконец понял — между ними ничего нет, кроме грязи и ненависти. Но вместо этого он запустил пальцы в идеальные волосы Ганнибала и сжал их так сильно, что тот тихо зашипел. — Расцарапай мне спину, — сказал Уилл. — Сильнее. Чтобы я потом не мог сидеть. Чтобы каждое движение напоминало о тебе. Ганнибал поднял лицо. В его глазах мелькнуло что-то жадное, голодное, и он кивнул — один раз, резко. — Повернись. Уилл перекатился на живот, уткнувшись лицом в подушку. Простыня пахла потом, сексом и чем-то ещё — тем самым, что не имело названия. Он закрыл глаза и ждал. Сначала были ногти. Ганнибал водил ими вдоль позвоночника, почти не надавливая, дразня. Потом — сильнее, острее, пока Уилл не выгнулся, впиваясь зубами в ткань. Боль была чистой, как первый глоток ледяной воды. Она выжигала всё лишнее, оставляя только факт: они здесь, они вместе, они тонут в этой грязи по самую макушку. — Ещё, — прохрипел Уилл. — Тише, — ответил Ганнибал, проводя пальцами по свежим царапинам. На кончиках выступила кровь. — Тише, мой хороший. «Мой хороший». Эти два слова ударили сильнее, чем любые ногти. Уилл замер, чувствуя, как что-то тёплое и липкое растекается в груди, заглушая ненависть. Нет, не заглушая — смешиваясь с ней. Делая её невыносимо сладкой. — Ты поэтому такой нежный сегодня? — спросил Уилл, не поворачиваясь. Голос дрожал. — Потому что знаешь — я никуда не денусь? Ганнибал наклонился и поцеловал его между лопаток. Легко, почти невесомо. — Потому что у меня нет выхода, — сказал он. — И у тебя тоже. Уилл хотел возразить. Сказать, что выход всегда есть — пуля в затылок, нож в горло, битое стекло на запястье. Но он знал, что это неправда. Выхода не было с того самого момента, как он впервые переступил порог кабинета. Они были персонажами одной истории. Грязной, бесконечной, написанной чьей-то больной фантазией. И у этой истории не могло быть счастливого конца. Только следующий вдох. И следующий выдох. — Обними меня, — вдруг попросил Уилл. И сам испугался своего голоса — тихого, почти детского. Ганнибал не стал смеяться. Не стал спрашивать «зачем». Он просто лёг рядом, прижимаясь грудью к исцарапанной спине, и обхватил руками так, словно боялся, что Уилл исчезнет. В темноте, между вдохами, между ударами сердец, они были просто двумя кусками грязи, которые слепились в одно. — Завтра мы снова будем ненавидеть друг друга, — прошептал Ганнибал в затылок. — Знаю. — Но сейчас… — Молчи. Уилл закрыл глаза. Кожа горела, спина саднила, в комнате пахло кровью и чем-то неуловимо чужим. И в этой жуткой, липкой, прекрасной грязи он впервые за долгое время почувствовал себя живым. А значит, завтра будет новый день. В ненависти.