Перевоплощение

Астрагор смотрит на него и улыбается неожиданно мягко. — Зачем верить? — спрашивает он, относя вопрос в первую очередь к своей последней реплике. — Чтобы понимать, что ты сделал всё, что было в твоих силах, — к нему возвращаются строгость и серьёзность, его слова наливаются холодом: — я бы никогда не рассказал тебе об этом раньше времени. В некоторых параллелях я так и сделал, но это только сломало тебя: смирение с судьбой погнуло стержень в твоей душе. Тем не менее, если не рассказать тебе всё сейчас, ты продолжишь сопротивляться, а я не потерплю непокорность. Смотря на то, как Фэш — на грани слёз и уже без одной минуты при смерти, — понимая, что Дух устраивает всё это представление ради собственной выгоды, заносчиво вскидывает голову, Астрагор вновь качает головой. Он знает, кто виноват в том, что у его лучшего ученика такой характер. — Я лично дал тебе полноценный шанс напасть на меня, — предостерегающе напоминает он, — чтобы ты попытался и сам понял, что это невозможно. Ты знаешь, я бы не стал рисковать, — Дух замолкает, выглядя так, словно ещё решает, стоит ли добавлять кое-что сверх сказанного, и в итоге продолжает: — но в этот раз я действительно рисковал. Далеко не везде всё оканчивается так гладко, как я это планировал. Он возвращается на своё место, вращает стрелой диагональ их параллелей, и Фэш вынуждает себя смотреть, вновь чувствуя острый интерес и в тот же момент будучи совершенно не уверенным, что хочет видеть что-либо ещё. — Где-то ты избегаешь перевоплощения, пускай и жизнь это тебе почти не продлевает, и я перевоплощаюсь в кого-то иного… Однако я нашёл несколько исключений, — он без особого удовольствия выводит вперёд одну из альтернатив, ставя её перед юношей и никак не комментируя, но Драгоций видит всё сам: в безвременье идёт не только красная нить, но и голубая в паре вместе с ней. Какое-то время всматриваясь в то, как они отгибаются от клубка, Фэш с нескрываемой едкостью требует: — Покажите, — он вскидывает голову, — я хочу знать, как я это сделал. Астрагор сначала не двигается, потом лишь горько усмехается. — Я ненавижу эту параллель, — резко произносит он. — Ты не представляешь, сколько времени я потратил в прошлом, изучая её и пытаясь понять, где я ошибся, чтобы не ошибиться так же в нашей. Эта параллель выглядит идеально, в ней нет ничего, что бы меня не устраивало, — с нажимом говорит он, — кроме её самого последнего момента, когда всё идёт под откос. Как иронично, правда? И каждый раз, когда я к ней возвращался, я убеждался в том, как сильно она похожа на нашу, и это очень мне не нравилось. А потом ты сбежал, — Дух выдерживает паузу, — и хоть я и не был в восторге от этого, своим побегом ты доставил мне огромное облегчение, потому что идиллия нашей параллели была окончена. Ты предал меня, и шансов повторить вот это, — он указывает на клубок перед собой, — у нас не осталось. — Я хочу видеть, — упрямо выдыхает Драгоций, настаивая на своём, но Астрагор во второй раз игнорирует его просьбу. Тогда он требует гораздо грубее, спрашивает ехидно: — неужели всё ещё боитесь, что я добьюсь своего? Даже когда я полностью обезоружен, Вы в страхе, что я найду способ Вас убить, раз нашёл его там, — он повышает тон. — К чему всё это, если Вы не доверяете своим исследованиям? — Доверять не стоит ничему, — ответ краток. — Наша параллель тоже не без сюрпризов, нигде более я не видел этот клинок, который ты принёс. Отдавать его обратно тебе в руки было большим риском, ты мог нанести мне очень серьёзный вред, — продолжает он, — хотя не стану скрывать, я проверил, что без использования моего числового имени эфера в нём не хватит, чтобы выбить меня из временного коридора насовсем. На этой фразе взгляд Фэша стекленеет и потухает, — настигнет осознание, что шансов действительно не было с самого начала, — но затем разгорается с новой силой. Решись он на задуманное ровно в полночь, он бы лишь отсрочил неизбежное, однако частично он верит, что это бы всё равно того стоило. — Постепенно я понял, что моей единственной ошибкой в «идеальной» параллели было доверие тебе, — Астрагор говорит тише, как будто печально, с глубоким разочарованием. — Там ты был не просто лучшим учеником, ты был моим любимым учеником. В нашей параллели я был жесток с тобой много раз, и в некоторой степени я сожалею об этом. Но в параллели, где я подпустил тебя слишком близко, ты используешь это против меня в полной мере. — Вы правда сожалеете? Устанавливается звенящая тишина — торжественная и сокрушительная. Они смотрят друг на друга, совершенно спокойно и совершенно безумно, требовательно и преданно, ласково и едко. Дух впервые видит в глазах юноши растерянность не в комбинации со страхом, а с внезапным теплом, совершенно ему несвойственным. Тишина тянется мучительно, Время тикает, удары сердца пульсируют в шее. Только когда к Фэшу резко возвращаются его привычные грубые черты, только когда он теряет надежду, Астрагор отвечает: — Сожалею. Но если бы я был вынужден прожить это ещё раз, я бы ничего не изменил, — начинает он, сперва подбирая слова как можно аккуратнее, но затем словно передумывая, и говорит быстро, не останавливая себя более: — в «идеальной» параллели мы близки так, как в никакой другой. Это и делает её идеальной. Я бы хотел, чтобы ты всегда смотрел на меня так, как это делает тот Фэшиар, но знаю, что в нашей параллели это невозможно, и знаю, что по моей вине. Но твой характер… — Астрагор повышает тон, его голос наливается яростью, ищущей выхода. — Как ты жаден до того, что тебе нравится, как ты ревнив!… Мысль о том, что я смогу жить дальше без тебя, — вот где свершился рок, погубивший нас обоих! — он смотрит на Фэша, с гневом и с содроганием, а тот с трудом верит всему, что слышит, но чувствует, что бледнеет сильнее и сильнее, пока его глаза наливаются влагой. — Я не убивал всех вокруг тебя, потому что они могли встать между нами, я убивал их, потому что это была гарантия, что тебе будет нечего терять. Я знаю, каков ты, если тебе оставить хоть что-то, — он вздыхает, выдавливает из себя слова, — ты точно такой же, как и я! И, тем не менее, ломать тебя под себя было издевательством над самим собой. Видеть в тебе свои же слабости и пытаться их искоренить, а затем навязать тебе свою жестокость, которой в тебе нет, — как всё это было мучительно! Да, я сожалею, — горько заключает он, — что сделал тебя таким, но я знаю: если дать тебе шанс, ты убьёшь меня вместе с собой. Если тебе понравится быть избранным, то мысль, что через полвека избранным вновь станет кто-то другой, сведёт тебя с ума; и поэтому я сделал избранность твоим наказанием. Ты бы никогда не простил мне другого любимого ученика, если бы сам занял его место хоть ненадолго, и поэтому в нашей параллели быть лучшим учеником — это твоё проклятие, твой худший кошмар. Я сделал всё, чтобы тебя погубить, потому что знаю, что иначе, смотря в лицо погибели, ты неопровержимо захочешь протащить меня вместе с собой! Когда он умолкает, злосчастный клубок всё ещё парит между ними, Дух переводит дыхание, Фэш совершенно не движется, лишь дрожит как на холоде, широко распахнутые глаза замерли в одной точке. Внезапно он весь вздрагивает, его лицо перекашивает эмоциями, но прежде чем Астрагор успевает что-то сказать или увидеть, он вызывает крылья и взмывает высоко-высоко вверх, не давая на себя смотреть. Останавливаясь в воздухе, Драгоций чувствует себя как на краю Главной башни, как над неподвижным телом Марка и как в день смерти Огневой, все три одновременно — собранно, решительно, на грани тотального помешательства, в ошеломлении от абсурда действительности, но с истошной потребностью что-то предпринять, ощутить контроль над судьбой, вернуть себе хоть каплю рассудка, доказать значимость своей воли, с вопиющим соблазном полностью сдаться и сойти с ума окончательно. Чувствует так явно, что желает перестать чувствовать совсем. Когда Фэш слетает обратно вниз, его сложно узнать: лицо без слёз, решительная осанка, холодный взгляд — не раздражённый, не требовательный, а совершенно бесстрастный, механический. Он смотрит в глаза Духу, но настолько нечётко, настолько вовне, что скорее уже сквозь него. Астрагор может гордиться: ещё никогда они не были похожи настолько, как в этот момент. Когда юноша начинает говорить, его тон совершенно прозрачен и бесцветен: — Я больше не хочу ничего знать. Ни про другие параллели, ни как Вас убить, ни даже Ваше числовое имя, — и вдруг его взгляд фокусируется, и непоколебимость характера в последний раз выстреливает особенно ярко: — убейте меня прямо сейчас, я не хочу жить одновременно с Вами ни мгновения больше. Я не буду сопротивляться: отдать душу — какая разница, если Вы уже отобрали у меня всё? — он не повышает голоса, говорит тихо, но его интонациями можно колоть льды и ковать клинки. — Моя душа стала Вашей очень давно, настолько она неисправимо Вами испорчена. Так заберите её, — добавляет он, — она мне тягостна. Астрагор не отвечает, но паутина вокруг них вмиг рассеивается. Он протягивает Фэшу руку и, когда тот уверенно её берёт, ведёт его за собой сквозь возникшую в пустоте серебряную раму. Часы в Каменной зале бьют три, вокруг зеркала водят хоровод парящие в воздухе белые и чёрные свечи, а по ту сторону стеклянной глади простирается залитый белым сиянием коридор. Фэш часто моргает, быстро ориентируясь от перехода и привыкая к яркому свету. Его рёбра целы, его разум ясен. Коридор слепит ему глаза и одновременно манит, так и прося шагнуть в себя. Время тикает как никогда отчётливо и громко. Стоящий позади Астрагор мягко кладёт руки ему на плечи. Стремительно разворачивает к себе, берёт лицо Фэша своими длинными пальцами, приближается. Между ними едва ли десяток сантиметров, они молча рассматривают друг друга на протяжении нескольких секунд: сильно дольше мгновения и чуть короче вечности. Юноша хочет огрызнуться — дерзко, хочет съязвить и добавить ещё хотя бы одну грубость, ударить по больному, — но вместо этого лишь печально улыбается сквозь ком в горле, и игривые ямочки на его щеках проступают как никогда трагично. Пространство рассекает сказанная шёпотом инверсия числового имени. Когда Астрагор отстраняется, Фэш не успевает выдохнуть ни звука, моментально видя между ними ровный крест из двух огненных линий. Его глаза расширяются от страха, но в них нет сопротивления, только мимолётный испуг, а вслед за ним — равнодушное принятие, долгожданное облегчение. Тиканье Времени прекращается — не притихает, а необратимо останавливается. Чувствуя сильный ветер со спины, юноша оборачивается, смотря на бесконечный светлый путь, который всё ещё тянет его к себе, но внезапно кажется ему совершенно недосягаемым. Теперь он понимает, что это его временной коридор. Ветер усиливается, резким порывом сбивая его с ног и навсегда выкидывая прочь. Фигура Астрагора со стрелой каменеет, а после как безвольная кукла падает на пол, с хрустом и неестественно выгнутыми суставами. Вавилонские свечи замирают и вмиг сгорают полностью. Все зеркала Каменной залы, кроме одного, разлетаются на осколки. В последнем целом вновь одиноко парит белая свеча. Устанавливается звенящая тишина — торжественная и сокрушительная. С шуршащим звуком в воздухе проносится часовая стрела, и, поймав её, юноша одним мановением возвращает Каменной зале обычное освещение. Груды осколков переливаются и серебрятся, и он смотрит в упор на них, испытывая совершенно нестерпимую волну эмоций — пёстрый букет разноцветных чувств, в секунды доводящий до омерзения. Тошнит так, что хочется вывернуть себе лёгкие. Следующий взмах стрелы адресован телу в мантии на полу — оно вспыхивает как масло и за считаные секунды догорает дотла. Это успокаивает, смягчает, унимает. Как только огонь стихает, он неспешно приближается и подцепляет стрелой раскалённый перстень с часовым механизмом, остужая и беря его в руки. Удачно его надеть получается далеко не с первой попытки: кольцо непривычно велико и сидит впору только на большом пальце. Он отходит к зеркалу, долго смотрит сквозь него на почти догоревшую свечу в пустоте. Мысль о том, чтобы встретиться со своим отражением, одновременно и приятно мучительна, и отвратительно сладостна. Ещё один эфер — и белая свеча гаснет, возвращая зеркалу его первоначальный вид и его механическую функцию. Челюсти напрягаются от увиденного, он вскидывает подбородок, взирает свысока и думает, что даже самое ценное зеркало Змиулана в такие моменты заслуживает разлететься вдребезги. Голубые глаза выжигают гнев и столь же требовательный восторг. Каштановые волосы окаймляют резкие скулы, слабая улыбка добавляет ему на щёки лукавые ямочки, ироничный прогиб бровей легко превращает их в едкий оскал. Не в силах смотреть на себя слишком долго, он отворачивается — настолько это отвратительно и настолько это приятно. «Душа мне тягостна» — в этих словах нет ни капли лжи, они отражают реальность лучше зеркала и бьют как никогда в цель. Душа, которая салютует страху и убегает от восторга, которая процветает в раскаянии и изнывает от гордости, которая восхищается отчаянием и безнадёжна в предвкушении, которая радостна в ярости и зла в ликовании, которая падает на колени перед нетерпимостью и отвергает почтение, которая ублажает себя ненавистью и изнемогает себя любовью, — такая душа тягостна любому. Он это знает, он это чувствует и будет чувствовать месяцы и годы напролёт, пока не найдёт способ залечить клеймо, которое столько лет выжигал, и распрямить изломы, которые столько лет ковал. Слух остр, каждый шаг лёгок, зрение чётко, тело гибко. Он ещё долго стоит на одном месте перед отражением, избегая взглядов на своё лицо, водя руками по ключицам, ощупывая шрамы на боку и изгибы мышц на плечах — столько раз, сколько нужно, чтобы весь этот сюр показался хоть капельку естественным. Сколько лет он ждал? Сколько он этого добивался? Как он жаждал увидеть это лицо в зеркале, и насколько же оно ненавистно ему теперь! Как прихотлива судьба, как иронична насмешка Времени — во всех параллелях столкнуть то, чему никогда не стоило соприкасаться, сделать идеал совершенно безнадёжным и заставить исковеркать всё прочее! Когда он всё же смотрит в свой лик, во второй раз это даётся ему легче, спокойнее. Лишь глубина непривычно светлых глаз теперь бездонна как пропасть, обнажая тяжесть мучительного опыта, но не скрывая и лёгкость гениального ума позади. Астрагор отступает на шаг и, неотрывно наблюдая за отражением, изящным жестом пальцев зачёсывает тёмные волосы назад со лба. Удивляется и злится, огорчается и восторгается, когда получается точно так же, как у покойного Фэша.