Перевоплощение

— Смерть! — Стоп! Устанавливается звенящая тишина — торжественная и сокрушительная. Эфер из стрелы Астрагора останавливает время не клинку и даже не юноше, а выпущенной им огненной струе — в миллиметрах от её соприкосновения с рукояткой. Клинок всё равно проходит всю дистанцию и долетает до него, но среда достаточно его тормозит, чтобы Дух смог просто его поймать, не получая никаких увечий. Фэш не имеет счастья лицезреть его ловкость во всех деталях: замершая винтовая линия из пламени перекрывает обзор. Всё ещё оглушённый взрывным запалом и нестерпимым страхом, он мгновение медлит, не успевая сориентироваться и призвать отброшенную назад часовую стрелу. Когда она проносится мимо и перемещается в руки Астрагору, огонь рассеивается. Драгоций вскидывается, волна ужаса подступает к самой глотке, он взмывает вверх, но в мыслях вмиг раздаётся непоколебимый приказ: — Достаточно. Фэш замирает, слушаясь не столько по желанию, сколько по привычке и из безысходности. На этот раз Дух окончательно приближается к нему, не оставляя между ними никакой безопасной дистанции и останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Смотря на него, Драгоций чувствует пронизывающую его дрожь. В красном свете искр, как флёр сужающимися вокруг них, Астрагор выглядит величественно и смертельно опасно: широко распахнутые крылья за плечами, клинок в одной руке, две часовые стрелы — в другой. — Без этого победить меня ты уже не сможешь, — бесстрастно констатирует он, тремя пальцами держа оружие, в ясном лезвии которого отражаются парящие в воздухе алые точки. Камни в рукоятке всё ещё мерцают, и мгновением позже клинок растворяется, очевидно, перемещаясь куда-то за пределы зеркала. Встряхивая запястье, Дух принуждает обе стрелы опять обернуться по его контуру и, обводя взглядом полуоголённую фигуру юноши, отдаёт ещё один приказ: — скрой крылья. Фэш подчиняется моментально. Как только между ними вновь зажигается белая вавилонская свеча, тёмные очертания за спиной Астрагора тоже исчезают и сотворённые им искры гаснут. Консистенция среды падает до проницаемости привычного воздуха, под ногами внезапно уверенной опорой появляется пол, визуально неотличимый от кромешной тьмы вокруг них. Секунды они молчат, и юноша старается не смотреть Духу в глаза, уже не зная, что ему хочется скрыть сильнее: свой страх или свой стыд. Его эмоции непредсказуемы, его время сочтено. Будь на его месте любой другой ученик Змиулана, с ним бы так долго не возились — он заслужил свой смертный приговор несколько раз подряд. — Я изучал клубок, через который проходят наши с тобой временные коридоры, последние двенадцать с лишним лет, — задумчиво произносит Астрагор, повторяя: — там действительно нет ни одной видимой параллели, в которой ты бы дожил до декабря. Шанс того, что они переживут сценарий, не совпадающий ни с одним из тех, что Дух смог рассмотреть, тоже не равен нулю. Однако он неоспоримо и ничтожно мал, и Фэш это отлично понимает. — Но это лишь следствие, — продолжает Астрагор. — В нашей параллели это так, потому что мы заключили Договор и связали его Временем. Я исполнил свою часть, и тебе нужно восстановить баланс, исполнив свою. Время всегда стремится к равновесию, и те, кто смеют пойти против него, редко остаются в живых. Драгоций кратко кивает, он это знает ещё с момента подписания их сделки: раз Договор связан Временем, а не словами, то это делает его соблюдение неизбежным. Время в Главной башне — в Каменной зале, в зеркале, везде — не на его стороне. Чувствуя натяжение паузы, он пересиливает себя и поднимает взор. — Интересно то, — Дух мрачно улыбается, — что во всех прочих параллелях первопричина точно такая же, — он замолкает, и испытующе смотрит на Фэша, давая ему самому определить, что это значит. Юноша ничего не говорит, но глаз больше не отводит: теперь его взгляд требователен и жаждет больше деталей. Удовлетворённый его реакцией, Астрагор завершает мысль: — в клубке, где пересекаются наши временные коридоры, нет ни единой параллели, в которой мы бы избежали Договора. Мои обязательства могут отличаться, но твои одинаковы каждый раз. Время не допускает моего добровольного перевоплощения в кого-то другого; только в случае твоей смерти, из-за которой перевоплощение в тебя уже не будет возможно. Что, впрочем, имело место быть, — строго добавляет он, перечисляя: — прыжок с Главной башни без крыльев, самосожжение с помощью огненной лампы на лестнице, суицидаьные эферы… Пришлось начасовать под башней ловушки, убрать с лестницы все светильники и первым делом отнять у тебя часовой дар. Под его неодобрительным взглядом Фэш чувствует себя прозрачным — Дух видит его насквозь, не даст скрыть ни детали. Не секрет, что Астрагор, в отличие от многих других искусных часодеев, не видит ничего противоестественного в том, чтобы влезть в вариации собственного будущего и подстроить под него настоящее. Но он и не подозревает, насколько далеко господин Учитель готов зайти, насколько досконально готов предусмотреть каждую мелочь, насколько хочет удержать всё под контролем. Астрагор говорит, что Время стремиться к равновесию, и сам же нарушает это равновесие при каждой удобной возможности. Астрагор говорит, что Время редко прощает тех, кто идёт ему наперекор, и абсолютно прав — редко. Однако не никогда. Лично его Время прощает каждый раз, с ним Время всегда по одну сторону баррикад. Неожиданно Дух отодвигает парящую между ними свечу в сторону, освобождая место, и произносит гораздо быстрее: — Впервые я нашёл твой временной коридор ещё до твоего рождения, распутывая будущее твоих родителей, но с тех пор он попадался мне постоянно, пока мы не встретились и пока я собственноручно не взялся за клубок, где наши коридоры пересекались. Взгляни же и ты. Астрагор взмахивает стрелой, воздух вокруг них беспокоится как в порывах ветра, а звук отдалённого тиканья накатывает так близко, словно льётся в самые уши — неизбежно, оглушительно. В пустоте начинают появляться яркие белые нити, по текстуре похожие на тонкие волны дыма, и они заполняют собой всё видимое пространство, переплетаясь и складываясь в причудливые трёхмерные графы. — Следи за красной и голубой, — говорит Дух, кивая на ближайший клубок, который подчинятся и замирает меж ними: по его воле одна из входящих в него нитей вспыхивает огненно-алым, другая — небесно-голубым. Фэш склоняется ближе, всматривается во все глаза. Он уже видел подобное: Астрагор не раз показывал ему и клубки, и линии судьбы, и их немыслимые комбинации, но всегда на примере других, никак не связанных с ними людей. Юноша смотрит на свою нить, выделенную голубым, впервые. Он не раз пытался, но так и не смог добраться до неё самостоятельно — копаться в своей судьбе Дух его не научил, и не нужно гадать почему. — Это наша первая встреча, в нашей параллели, — Астрагор указывает концом стрелы на точку, в которой красный и голубой проходят сквозь друг друга. — А это, — он касается пересечения, и из него вылетает бесконечная диагональ из мириад таких же клубков, — другие параллели, тот же самый момент. Где-то тоже наша первая встреча, где-то уже не первая, а где-то мы знакомимся позже. Фэш запрокидывает голову, смотря на это разложение и плохо представляя, с какой точностью можно было бы его обработать. Какой процент от бесконечности успел изучить Дух за двенадцать лет? — Я давно рассортировал их на классы эквивалентности: во многих параллелях основной ход событий одинаков, отличаются лишь незначительные детали, — продолжает Астрагор, говоря таким тоном, словно проводит очередной урок, подготавливает к очередному испытанию, в очередной раз дрессирует под себя: так неуместно и так иронично. — Зачастую это лучшее возможное приближение: вариантов всё равно остаётся так много, что даже изучив сотню самых вероятных, ты не будешь уверен в том, что знаешь будущее. Однако изредка… — он усмехается. Дух движет стрелой, скрывая диагональ и теперь стремительно листая перед ними красную и голубую нити, неотрывно пересекающиеся всё чаще и чаще. Фэш не может выделить конкретных моментов, но понимает, что это символизирует его жизнь в Змиулане. В одной точке голубая нить отлетает в сторону, и Астрагор какое-то время мотает только красную: они надолго расстаются, когда Фэш сбегает на Эфлару. Последующие пересечения — огромные клубки, запутанные и мерцающие. Первые несколько они пропускают без комментариев, это визиты ключников в Змиулан, а затем Дух останавливается. — Здесь мы заключаем Договор, — он подтверждает догадки юноши, ловко выуживая стрелой обе их нити и рисуя над ними круг. Внезапно всё вокруг них вспыхивает, заполняется запахами, звуками и светом. Фэш не успевает на это отреагировать в полной мере, как они оба уже стоят в кабинете Астрагора, и он ужасается, видя их обоих со стороны — на три с половиной года моложе. Когда Драгоций смотрит на самого себя, подхватывающего лист бумаги и подписывающего Договор, он ничего не хочет сильнее, чем броситься вперёд и помешать, пусть и прекрасно знает, что они всего лишь наблюдают за другим временем, а не перемещаются в него. Остекленев, он безвольно следит за всей сценой — как встаёт на колени, как целует перстень, как даёт обновить метку Ордена, — не в силах отвести взор и одновременно желая немедленно ослепнуть. Заставлять его проживать этот день ещё раз — невыносимо жестоко. Не более чем через десяток секунд они вновь стоят посреди пустоты меж паутины из белых нитей. — Примечательное событие в нашей параллели, — говорит Астрагор, — но во многих других в этот день ничего не происходит. Где-то мы видимся, где-то даже не встречаемся, где-то ты отказываешься от сделки, где-то я сам тебя отвергаю… Он делает очередной взмах стрелой, обе нити пролетают намного вперёд, настигается новый клубок, огромный, весь пульсирующий, словно сердце с циркулирующей по каналам кровью. После него нити вновь расходятся, и на этот раз красная не просто откатывает в сторону, а движется в очень странном направлении, без изгибов, идеально по прямой, чуть ли не противоположно голубой, как будто вовне. Прежде чем Фэш успевает определить, когда ещё они расставались надолго, Дух отвечает на его неозвученный вопрос: — Сегодня. Временной коридор голубой нити переходит ко мне, красная доживает свой срок и идёт в безвременье. Этого ещё не случилось, но этот клубок — один из наиболее вероятных. Драгоций не шевелится и даже не дышит. — Представь, какого же было моё удивление, когда во всех остальных параллелях, при всех бесконечных раскладах, — голос Астрагора напряжён, почти дрожит от удовольствия, с которым он говорит о своей находке, — либо сегодня, либо на несколько дней позже: одна и та же картина. Он показывает диагональ, крутит её, и Фэш видит, что каждый раз их линии не просто пересекаются, что уже редкое совпадение, а много раз перекручиваются, и каждый раз голубая ветвь идёт в будущее, а красная — вовне. Когда отмереть и вдохнуть всё же приходится, он заставляет себя интерпретировать это наблюдение иначе, совершенно с другим исходом, но просить Духа начертить ещё один круг и подтвердить свои слова не спешит. Он не хочет знать, кто из них прав. Если это блеф, то он хочет опровергнуть истину, но если слова Астрагора — правда, он мечтает пасть на иллюзию. Когда он смотрит в глаза господину Учителю, то ужасается безумному восторгу в них. — Я очень давно не видел ничего подобного, — отрывисто произносит он. — Но это действительно так: мы заключаем Договор всегда. Что бы мы оба ни делали, как бы мы друг к другу ни относились, рано или поздно это случается, и этому невозможно помешать. Астрагор шагает вперёд, проходя сквозь клубок и приближаясь к Фэшу вплотную, и тот слегка отступает, хотя бежать особо некуда. Уже поздно и как никогда бессмысленно. Всегда было поздно, всегда было как никогда бессмысленно. — Мы будем связаны вечно, во всех параллелях, во все моменты времени, задолго до и задолго после наших жизней, наши судьбы были и будут сплетены и никогда не распутаются. Это не совпадение и даже не закономерность, это закон. И если ты не хочешь верить мне и думаешь, что я просто на тебе помешан, то тебе придётся поверить Времени. Юноша отвечает не сразу: его трясёт, и уже плохо понятно отчего. От темноты и светящейся паутины всё и так рябит перед глазами, но теперь в них стоят слёзы — впервые не от боли, а одновременно от ужаса и катарсиса, от безысходности и красоты неизбежности, от фатальности и власти вершащегося рока, от ненависти и любви. Когда он впервые за этот долгий монолог находит в себе силы говорить, впервые даёт волю голосу, ещё смакующему на языке беспощадное «Смерть!», он задаёт сотню вопросов ровно одним словом: — Зачем?