Сын Дьявола

Полная луна, будто огромное слепое око, висела в беззвездном небе, отбрасывая на землю резкие, чернильные тени. Ее холодный, мертвенный свет падал на одинокий дом, стоящий вдали от всего живого. Дом стоял черным пятном среди ночи: крыша была местами провалена, черепица — сбитая и заросшая мхом. Окна — без стекол, как пустые глазницы, из которых торчали рваные остатки штор. Доски на стенах почернели от времени и сырости, местами вздулись и отвалились. На его стенах, будто шрамы, выделялись бледные, неровные круги — те самые, что снились Грейс. Сама атмосфера вокруг была густой и тягучей, пропитанной запахом гнили и старой пыли. Перед перекошенным, наполовину сгнившим забором замерли двое подростков. Грейс дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Ей кажется, что от дома веет не просто холодом, а какой-то чужой, тяжелой энергией. Как будто сам воздух здесь больной. Она сжимает руки в кулаки, чтобы хоть как-то успокоиться. Тодд, напротив, пытался держать маску. На лице у него застыла глуповатая улыбка, но по тому, как дернулся уголок губ, было понятно — он тоже нервничал. Его пальцы нервно постукивали по корпусу фонарика. — Ну что, начнем? — сказал он и посмотрел на Грейс. Грейс лишь молча кивнула, сглотнув комок в горле. Внутри все сжалось, но ноги сами двинулись вперед. Шаг за шагом они двинулись навстречу всепоглощающей тьме. — Знаешь, Тодд, — голос Грейс звучал тонко и прерывисто, — я чувствую себя точно как в той страшилке, что ты вчера рассказывал. А что если мы попадем в руки того демона-вампира и… — она не договорила, прекрасно помня кровавый финал той истории. — Да брось, Грейс, это всего лишь страшилка, выдуманная мной, —Тодд старался говорить убедительно, но в его тоне пробивалась та же тревога. — Реальность куда скучнее, поверь. Я быстренько все отсниму, и мы свалим отсюда. Главное, сильно не переживай. Он ободряюще хлопнул ее по спине. Грейс снова кивнула, но легче не стало. Внутри у нее все ныло от дурного предчувствия — тяжелого, липкого, как темный дым. Они переступили через сломанные доски забора и оказались перед крыльцом. Сгнившие ступеньки скрипели под ногами, угрожая провалиться. Тишина вокруг была абсолютной, могильной. Не слышно было ни шороха листьев, ни крика птиц. Казалось, само время застыло в этом месте, боясь потревожить то, что притаилось внутри. — Ладно, Грейс, — Тодд глубоко вдохнул, собираясь с духом. — Я пошел. Жди здесь, как договаривались. — Будь осторожен, — прошептала она. Он кивнул и, отодвинув скрипучую дверь, шагнул внутрь. Грейс осталась стоять одна, провожая глазами силуэт своего друга под безразличным взглядом луны. Внутри царила непроглядная, густая тьма, в которой, казалось, плавали частички пыли и распада. Тодд щелкнул фонариком. Тонкий луч прорывает мрак и выхватывает фрагменты интерьера: обои, свисающие клочьями со стен, как содранная кожа; груду сломанной мебели; толстый слой пыли на полу, сохранивший следы чьих-то недавних шагов. Под ногами трескалось стекло от разбитых бутылок или лампочек. Воздух был спертым, тяжелым, им было трудно дышать, будто легкие сдавила невидимая рука. Тодд достает фотоаппарат и начинает все фотографировать. Щелчок. Еще один. В этой тишине звук работает как выстрел — слишком громкий, резкий. Ему становится здесь тяжело дышать, будто воздух густой и липкий, как дым. Он чувствует, как что-то словно невидимое наваливается на грудь, давит на легкие. Энергетика места была тяжелой для его души. Свет фонарика дрожит в его руке, когда он поднимается по скрипучей лестнице на второй этаж. Лестница старая, каждая ступенька жалобно стонет под его весом. Там на стенах он увидел старые темные потеки. Когда‑то это могли быть брызги крови. Сейчас они были коричневыми, неровными пятнами, уходящими вверх, к потолку. Он замер. Затем навел на них объектив, несколько раз щелкнул, наклонился, вглядываясь. «Здесь были убийства?» — пронеслось в голове. Если бы рядом был Эдмунд , тот точно бы уже что‑нибудь увидел — духа, тень, хоть какое‑то присутствие, и попытался бы с ним заговорить. Если его упорно попросить, конечно. Он заходил в одну комнату за другой. В одной валялся перевернутый стул, в другой — рваный матрас, набитый желтой, вылезшей наружу ватой. На стенах и даже на полу Тодд начал замечать странные узоры — круги, пересекающиеся линии, какие‑то символы. Они были везде: на старых картинах, на голой штукатурке, на досках. В некоторых местах они были выцарапаны чем‑то острым, в других — нарисованы темным, засохшим веществом. Он методично все фотографировал, стараясь не думать о том, кем и зачем все это было нарисовано. Вдруг снизу, с первого этажа, раздался глухой стук. Резкий, короткий, но в этой тишине — оглушительный. Тодд вздрогнул, ощутил, как по спине побежали мурашки. Он замер, прислушиваясь. Больше ничего. Только его собственное дыхание. Осторожно он начал спускаться вниз, стараясь не наступать на самые скрипучие ступеньки. Он помнил, что одна дверь на первом этаже, слева, была закрыта. Когда он прошел мимо ее в первый раз, ручка не поддалась. Теперь дверь была приоткрыта. Щель казалась черной, как дыра. Тодда на миг захлестнула паника, сердце забилось чаще. Он заставил себя глубоко вдохнуть и успокоиться. «Может, это Грейс?..» — пытается он себя убедить. — Грейс? — позвал он. Ответа не последовало. Тишина словно стала еще гуще. Он подошел ближе и медленно распахнул дверь. За ней была кромешная тьма, настолько густая, что даже свет фонарика словно не хотел туда заходить. Сразу с порога уходила вниз узкая лестница, идущая в очевидный подвал. Тодд остановился на пороге. Внутри все сопротивлялось — тело, инстинкты, голос разума. Стоило ли туда идти? Он снова позвал: — Грейс? И снова — ничего. Ни шороха, ни шепота. «Так, спокойно, — начал он уговаривать себя. — Я просто быстро спущусь, все сфоткаю и сразу вернусь. Пара минут, Тодд. Нечего тут трястись». Он оставил дверь распахнутой и осторожно начал спускаться, освещая ступени фонариком. Лестница казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался глухим эхом. В какой‑то момент фонарик начал мигать, свет нервно плясал по стенам. Тодд раздраженно пару раз ударил по корпусу ладонью. На миг ему показалось, что стены вокруг покрыты свежей, блестящей кровью, стекающей вниз. Он зажмурился, снова открыл глаза — все исчезло. Только старая штукатурка и потеки. «Я схожу с ума», — подумал он, чувствуя, как учащается дыхание. Наконец, он ступил на пол подвала. Фонарик жалобно мигнул в последний раз и погас. Тьма накрыла его, как одеяло. Резкий холодок пробежал по позвоночнику, будто кто‑то ледяной рукой провел по его спине. С усилием Тодд достал камеру, переключил ее в режим ночной съемки и включил видеозапись. Экран засветился блеклым зеленым, открывая то, что скрывала темнота. Подвал был завален мусором: старые коробки, ржавые инструменты, сломанные стеллажи. Все было покрыто толстым слоем пыли и серой паутиной, свисающей с потолка клочьями. На полу виднелись те же символы и круги, что и наверху, только здесь они были нарисованы более четко, крупнее. Цвет был странный — темный, почти черный. Выглядело это так, словно рисовали не мелом и не краской. Воздух здесь был еще тяжелее, чем в доме. Холодный, влажный, он будто проникал под кожу. Подвал оказался больше, чем Тодд ожидал: дальше, за грудами хлама, был еще один проход, уходящий в глубину. Он собирался пойти туда, когда на экране камеры вдруг промелькнуло что‑то темное — как тень, проскользнула у самого края кадра. Всего на секунду. Но этого хватило. Тодд резко дернулся, сердце подпрыгнуло к горлу. Он обернулся, но без камеры ничего не видел — только сплошную черную пустоту. Он сразу понял: пора отсюда сматываться. Немедленно. Он развернулся, почти на ощупь двинулся к выходу из подвала, ощущая на себе тяжелый, липкий взгляд. Будто кто‑то стоит за спиной, в двух шагах, и внимательно наблюдает. Каждый шаг давался с трудом, ноги стали ватными. Добравшись до дверей, он дернул ручку, но дверь даже не шелохнулась. Будто кто‑то с той стороны держал ее, не давая открыть. Паника с каждой секундой накрывала его волной. А тяжелый, холодный взгляд продолжал буквально прожигать его спину. И словно чего-то ждал, какого-то момента… Тем временем, снаружи старого дома. Грейс стояла возле крыльца, почти не двигаясь. Вокруг было так тихо, что она слышала собственное дыхание. Эта тишина пугала. Казалось, весь мир замер. Уже минут двадцать она ждала Тодда, а он все не выходил. Вдруг она уловила какой‑то шепот. Очень слабый, почти неразборчивый. Грейс нервно обернулась через плечо, потом посмотрела в другую сторону. Никого. Она крепко обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Но шепот повторился. С каждым разом он становился все яснее, будто кто-то подбирался все ближе. И в какой-то момент Грейс отчетливо услышала: кто-то прямо у самого уха прошептал ее имя. — Грейс… У нее перехватило дыхание. Она застыла, не в силах даже вдохнуть. Сердце забилось так громко, что казалось — его теперь слышит весь дом. И тут, когда она почти оцепенела от ужаса, изнутри дома донесся глухой стук, похожий на удар чем-то тяжелым. — Тодд? — хрипло позвала она, надеясь, что это он шумит. — Тодд, ответь! Надо уходить отсюда… тут что-то не так! Но в ответ — только все та же пугающая тишина. Грейс подошла к старой входной двери и начала стучать кулаком. — Тодд! Ты там? Открой! — ее голос сорвался. Ответа не было. Дом будто впитывал в себя ее крики. После нескольких секунд колебаний, Грейс все-таки решилась. Рука дрожала, когда она потянула за скрипучую дверную ручку. Дверь медленно поддалась, открываясь с неприятным скрежетом. За порогом была почти полная тьма. — Тодд?.. — еще раз позвала она, ступая внутрь. Тишина. Даже стук где-то глубоко в доме стих. Грейс достала телефон, лихорадочно включила фонарик. Бледный луч выхватил из мрака облако пыли, облезлые стены и длинный темный коридор. Пол под ногами тихо скрипел. Она медленно шла вперед, снова и снова шепча: — Тодд… Тодд, ты где? Отзовись… Ей было физически тяжело здесь находиться: в груди сжимало, к горлу подкатил ком, в животе все неприятно сжалось от жуткой негативной энергии дома. Хотелось просто развернуться и убежать, но мысль, что Тодд может быть в беде, удерживала ее внутри. И снова — шепот. На этот раз он прозвучал совсем рядом, словно кто-то стоял за ее спиной: — Грейс… Она резко обернулась, поводя фонариком по углам. Но вокруг по‑прежнему никого. Грейс вздрогнула, когда из левой части коридора вслед за шепотом раздался резкий шум — будто что-то упало, задели стул или тяжелый предмет. Там была дверь. Она сразу подумала о Тодде. — Тодд? Тодд, ответь мне! И вдруг из-за двери послышалось: — Грейс! Голос был испуганный, надорванный. У нее от облегчения перехватило горло, глаза увлажнились. — Тодд! — почти вскрикнула она. — Тодд, я здесь! — Спаси меня! Сорванный крик разорвал тишину. Глаза Грейс распахнулись, дыхание участилось. — Что… что случилось?! — подбежав, она судорожно дергала дверь за ручку, но та не поддавалась, словно кто-то удерживал ее изнутри или она была наглухо заперта. Из-за двери донесся почти истеричный голос Тодда: — Я не знаю! Меня что-то окружило!!! Красные глаза!!! Они повсюду!!! Грейс почувствовала, как по щекам потекли слезы. — Нет… Пожалуйста, нет… — она уже почти рыдала. — Прошу, не трогайте его! Тодд! Тодд! В отчаянии она со всей силы ударила плечом в дверь. Потом еще раз. В какой-то момент дверь вдруг резко распахнулась сама, как будто ее больше ничего не держало. Грейс не ожидала этого и, потеряв равновесие, свалилась вперед, не удержавшись на ногах, и полетела вниз по крутой лестнице, уходящей в подвал. Она ударялась о ступеньки, пытаясь хоть за что-то ухватиться, но в итоге все равно рухнула вниз. — Гре-е-ейc! — голос Тодда дрожал. Он где-то рядом, но Грейс на секунду потеряла ориентацию. Он стоял в глубине подвала, освещенный лишь каким-то слабым светом. Он услышал сверху грохот, как будто что-то тяжелое скатилось по лестнице, и замер. Потом в панике обернулся обратно к камере, словно надеялся, что она хоть как-то поможет понять, что происходит. И там, в темноте позади объектива, он вдруг заметил черный силуэт. Фигура почти сливалась с мраком, но два маленьких красных огонька, похожих на глаза, не оставляли сомнений: кто-то или что-то смотрело на него. Тодд застыл, не в силах ни крикнуть, ни двинуться. Он буквально чувствовал на себе этот взгляд — холодный, чужой, наслаждающийся его страхом. И в тот момент, когда он думал, что все кончено, дверь за его спиной вдруг резко распахнулась. В проеме показалась Грейс. Лицо бледное, на лбу и висках капли пота, волосы растрепаны. Она тяжело дышала. — Бежим! — выдохнула она. Не давая ему опомниться, Грейс схватила Тодда за руку и потянула к лестнице. Они вдвоем почти взлетели по ступенькам наверх, перепрыгивая по две-три сразу. Позади, внизу, будто что-то зашевелилось в темноте, но они не стали оборачиваться. Тодд, добежав до верха, резко захлопнул дверь подвала и налег на нее всем телом, потом в панике дернул за старый засов. Замок с трудом, но встал на место. Они вылетели из дома и, не сговариваясь, побежали по заросшей тропинке прочь от этого жуткого места. Только оказавшись на соседней улице, среди хотя бы каких-то фонарей, они перешли на быстрый шаг. Тодд никак не мог успокоиться. Он все еще тяжело дышал, оглядываясь по сторонам, будто ожидая, что за ними следят. — Что это было… что это было?.. — бормотал он, едва переводя дух. — Убийца, Тодд! — почти сорвалась на крик Грейс, голос дрожал. — Вот что это было! Мы чуть не погибли, ты понимаешь это вообще?! Он замолчал на секунду, проглотив оправдания. — Он… был в подвале, — наконец выдавил Тодд, стараясь осмыслить случившееся, пока они ускоренным шагом удалялись от дома. — И почему-то не убил меня. Он просто… смотрел. Смотрел на меня, пока я визжал от страха. Как будто ему это нравилось… Они остановились, пытаясь отдышаться. Оба были на грани срыва. Грейс провела рукой по лицу, вытирая слезы и пот. — Я больше никогда не пойду с тобой на заброшки, — глухо сказала она и, развернувшись, пошла прочь, даже не посмотрев на него. — Грейс! — крикнул ей вслед Тодд, делая шаг вперед, будто хотел догнать и остановить ее, но в итоге замер на месте. — Черт… Он остался один посреди пустой улицы. В груди тяжело сжалось от чувства вины. Он сам позвал ее в этот дом. Обещал что будет без всяких последствий, а в итоге…Чуть не стали жертвами непонятно чего. Теперь он понимал, насколько ошибался. Не стоило было так рисковать. Августина была права. Но Тодд, одурманенный всей этой мистикой, не смог удержаться. Образ черного силуэта с красными глазами, скрывающегося в темноте подвала, врезался ему в память. Тодд ясно осознал: этот ужас он еще будет помнить очень, очень долго. *** Ночь оглашалась громкой музыкой, смехом и шумом студенческой вечеринки в огромном особняке с бассейном. Музыка гремела так громко, что дрожали стекла. Со стороны казалось, что весь особняк дышит в такт басам. Во дворе, вокруг большого подсвеченного бассейна, толпились студенты. Кто‑то орал песни, кто‑то уже валялся на лежаках, обняв бутылку. Пахло алкоголем, сигаретами и сладкими духами. На поверхности воды отражались разноцветные огни гирлянд, развешанных по периметру. Пластиковые стаканчики плавали по краям бассейна. Пара парней устроила драку под шумок, но через минуту уже снова смеялись и обнимались. На одном из диванов у забора сидела парочка, целуясь так, будто вокруг вообще никого нет. Чуть дальше две девушки, смеясь, танцевали, прижимаясь к одному и тому же парню, скользя руками по его груди. В тени дома кто‑то стоял, прижав девушку к стене — их поцелуй был долгим и явно не первым за вечер. Особняк принадлежал звезде университета – Николасу Фордену. Во дворе как раз шло «соревнование по выпивке». Ник и какой‑то его приятель стояли за импровизированным столом. Перед каждым — по несколько бутылок и шотов. Толпа вокруг орала, подзадоривая: — До дна! До дна! До дна! Ник быстро заглатывал один шот за другим, даже не морщась. Алкоголь жег горло, но он держался так, словно пьет сок. Его соперник уже еле стоял на ногах, а Ник все еще сохранял кривоватую, но уверенную улыбку. В итоге его друг сдался, оттолкнув от себя пустой стакан. — Все! Все, я не могу больше! — пробормотал тот. Толпа взорвалась восторженными криками. Кто‑то стал свистеть, кто‑то хлопать. Девушки в коротких платьях и топах тут же окружили Николаса, смеясь и заглядывая ему в глаза. Одна положила руку ему на плечо, другая приобняла за талию, третья прижалась к нему боком. — Йе‑ху‑ху‑ху, Николас, опять строишь из себя крутого? — раздался знакомый голос. К ним, слегка покачиваясь, подошла Августина. По ее виду было ясно: она пьяна. Щеки раскраснелись, глаза блестели, губы чуть растянуты в ехидной улыбке. В руках она держала уже не первый стаканчик алкоголя. Но в отличие от других девушек, одета была более закрыто. — Привет, красотка, — Ник одарил ее своей фирменной улыбкой. — Планы что-ли поменялись? Охота за привидениями провалилась? — Не… твое дело, — заплетающимся языком ответила Августина, качнувшись в сторону. — В любом случае… ик… бухать мы все любим. Она хмыкнула и сделала большой глоток из стаканчика. Ник усмехнулся, наблюдая за ней. — А где Эдмунд? — внезапно интересуется он. Августина тут же нахмурилась. — А вот это, тем более… ик… я тебе не скажу, — она ткнула в его сторону пальцем. — Держись от него подальше. — Ого, какая забота, — Ник приподнял бровь. Но Августина уже отвернулась, забрала со стола еще один стакан и, покачиваясь, ушла обратно в гущу вечеринки. Ник догадывался, почему она его недолюбливала, но это его не задевало. Он ведь не с ней пытается сблизиться. Спустя какое-то время, когда музыка стала еще громче и в бассейне уже кто‑то плескался в одежде, Ник заметил его. Эдмунд сидел на корточках у самого края бассейна. Вокруг него уже почти никто не тусовался — все были заняты танцами, выпивкой и поцелуями. Эдмунд же смотрел в воду так, будто видел там что-то, чего другие не могли. Он не шевелился, только слегка покачивался, а глаза его были прикованы к поверхности воды. Ник подошел ближе, остановился рядом и наклонился. — Эдмунд, — позвал он. — Ты как там, не умираешь? Тот молчал несколько секунд, не отрывая взгляда от бассейна. Потом медленно, словно с трудом, ответил: — В бассейне такие волны… — голос был тихий и немного отстраненный. — У меня голова кружится… не могу отлипнуть. Он продолжал смотреть вниз, как загипнотизированный. Вода действительно чуть колыхалась — кто-то недавно выпрыгнул, капли стекали по краю. От подсветки в глубине воды все расплывалось и мерцало. Ник сразу понял: тот перебрал. И прилично. — Давай, вставай, я помогу, — сказал Ник и потянулся, чтобы схватить его за плечо. Но Эдмунд резко отмахнулся. — Отстань, я и сам могу. Он с усилием поднялся на ноги. Сначала его повело, но он выровнялся, правда, слегка покачиваясь. Через секунду он внезапно начал хихикать. Смех был странный, немного безумный. Ник улыбнулся: — Тебя что-то насмешило? Эдмунд уставился на него — взгляд стеклянный, расфокусированный, но в глубине глаз сверкало что-то ехидное. — А ты… — он чуть покачнулся к нему ближе. — А ты знал, что в твоем бассейне постоянно дрочат? Он сказал это так серьезно, словно делился важной тайной. — Эм… что? — Ник даже моргнул, не сразу поняв. — Это духи нашептали, если че, — с кривой ухмылкой добавил Эдмунд, хотя его никто не спрашивал. Он повернулся, собираясь куда-то идти, шатаясь в сторону выхода с заднего двора. Ник перехватил его за локоть: — Эй, эй, я думаю, тебе пора баиньки. — Я же сказал, отвали! — неожиданно резко огрызнулся Эдмунд, метнув на Ника недовольный взгляд. В его голосе прозвучала злость. — Не трогай меня, ясно? Он выдернул руку, хотя при этом сам продолжал слегка заваливаться то в одну, то в другую сторону. Через мгновение снова хихикнул, будто сам себя развеселил. — Я просто… хочу тебе помочь, — Ник немного нахмурился, но старался говорить спокойно. — Иди. В. Пизду, — натянуто, но отчетливо произнес Эдмунд и, чтобы закрепить эффект, показал Нику два средних пальца. В этот момент где-то рядом послышался мелодичный голос: — Николас! Он обернулся. К нему шла красивая девушка в обтягивающем платье, с идеально уложенными волосами и яркой помадой. Она одарила его игривой улыбкой, слегка наклонив голову. — Где ты пропадаешь? — протянула она. — Мы скучали… — Сейчас буду, — Ник ответил ей своей «показательной» улыбкой, уже отрепетированной для всех таких случаев. Но когда он снова повернулся к Эдмунду, чтобы хотя бы проследить, куда тот идет, рядом никого уже не было. «Черт, опять меня кинул», — раздраженно подумал Ник, скривившись. Он провел рукой по волосам, развернулся и пошел обратно к толпе, но мысли о пьяном, странно смеющемся парне не спешили отпускать. *** Вечеринка все еще гудела за спиной — глухим, ровным гулом. Музыка билась о стены особняка, пульсировала в воздухе, но Эдмунд уже не слышал ее. Он просто вышел. Не попрощавшись, не обернувшись. Растворился в толпе, просочился между разгоряченных тел, скользнул мимо целующихся парочек, мимо хохотающих девиц с бокалами, мимо Ника, который все еще искал его взглядом. Никто не заметил. Никто не окликнул. Улица встретила его тишиной. Она упала на плечи, как тяжелое, холодное одеяло. Резкий контраст: там — свет, шум, чужие прикосновения; здесь — пустота, безлюдье, только фонари жужжат устало и ветер гоняет по асфальту почти пожелтевшую листву. Эдмунд сделал шаг. Потом еще один. Ноги заплетались, но он не пытался их контролировать. Зачем? Тело само знало, куда идти. Оно всегда знало. Оно тащило его прочь от людей, в темноту, в никуда. Он шел и хихикал. Тихо, почти беззвучно, одними уголками губ. Смех вырывался сам собой. Ему не было смешно. Но остановиться он не мог. Это было похоже на спазм. Или на защиту. Или просто на то, как алкоголь выкручивает чужие мышцы, заставляя тело жить своей, отдельной, пьяной жизнью. Фонари качались. Или это он качался. Или вообще весь мир вдруг перестал быть устойчивым, и теперь они качались вместе — он, фонари, дома, небо. Все единое, все в одном ритме, все плывет. Эдмунд остановился. Прислонился спиной к холодной стене какого-то здания, запрокинул голову, уставился в черное, беззвездное небо. Потом полез в карман. Пальцы не слушались. Долго шарили по ткани, цеплялись за подкладку, соскальзывали с зажигалки. Наконец выудили помятую пачку. Еще минута — и в зубах зажата сигарета. Щелчок. Огонь. Первая затяжка — глубокая, жадная, почти судорожная. Дым вошел в легкие, задержался там на секунду и вырвался наружу белым, клубящимся облаком. Он закрыл глаза, наслаждаясь моментом. Состояние опьянения было для него не просто кайфом. Это было спасением. Единственным временем, когда мозг переставал генерировать мысли. Он вдыхал дым и чувствовал, как уходит напряжение. Мышцы расслаблялись одна за другой. Плечи опустились. Челюсть разжалась. Даже дыхание стало ровнее. Он просто стоял, прижавшись затылком к шершавой стене, и курил, глядя в никуда. В такие моменты ему было легко. По-настоящему легко. Не надо притворяться, держать лицо, отвечать на вопросы, вспоминать и бояться. Иногда, на краю зрения мелькали они. Духи умерших, которых можно заметить в разных уголках города. Раньше они пугали. Он вздрагивал, пытался разглядеть, понять, заговорить. Теперь — нет. Теперь он просто смотрел на них с ленивым, пьяным любопытством. Иногда улыбался. Иногда махал рукой. — Идите нахер, — бормотал он, затягиваясь. — Или оставайтесь. Мне пофиг. Духи не отвечали. Они даже не знали, что он их видит. Слишком долго их никто не замечал — и они привыкли быть невидимыми. Для них голос Эдмунда был просто частью воздуха: шумом ветра, скрипом половиц, чем-то, что не требует отклика. Эдмунд докурил, бросил окурок под ноги, придавил подошвой. Искры брызнули в стороны и погасли. Он снова хихикнул истерично, и звук собственного смеха показался ему чужим, будто смеялся кто-то другой, спрятанный глубоко внутри. И то, что внутри него — сейчас громко плачет. «Вот бы…умереть прямо сейчас. Прямо здесь, пока его нет» Внезапно его взгляд упал на запястье, затянутое черной повязкой. И в этот миг Эдмунд замер как столб и перестал дышать. Мир вокруг него словно выключился, как телевизор, из которого выдернули шнур. И дело было в этой чертовой повязке. Она была для него не просто аксессуаром. В ней пульсировала открытая рана. Эдмунд смотрел на нее так будто сейчас, прямо в эту секунду, сквозь нее начнет просачиваться что-то алое. Теплое. Липкое. Он не хотел вспоминать. Никогда не хотел. Особенно его. Но память — сука. Она не спрашивает. Ванна. Белый фаянс, холодный даже на вид. Вода, прозрачная, чистая, покачивается от едва уловимых вибраций дома. Затем - тонкая струйка крови, которая расползается быстро, жадно, как тушь по мокрой бумаге. Вода меняет цвет. Становится теплой. Розовой. Алой. Бордовой. Черной. Лезвие рядом блестит даже в тусклом свете, даже сквозь пелену, застилавшую глаза. На нем — алые капли. Тяжелые, круглые. Они срываются вниз, падают в воду, растворяются, и каждый всплеск — как удар в грудь. Его руки. Запястья. Глубокие, ровные линии, которые тогда казались единственно правильными, единственно честными. И кровь — много крови, она не останавливается, она бежит по ладоням, капает с локтей, рисует на белом полу страшные, не красивые узоры. А чудовище рядом отрадно улыбается. Наслаждается. Эдмунд выдохнул. Этот звук вырвался из горла сам. Воздух не хотел входить. Легкие сжались, грудная клетка стала тесной. Он схватился за голову. Пальцы вцепились в волосы, сжали, потянули. Физическая боль — единственное, что могло перебить ту, другую. Он надеялся, что если сдавить виски достаточно сильно, картинки исчезнут. Что если зажмуриться, лезвие перестанет блестеть. Что если задержать дыхание, оно перестанет мелькать в голове. Не помогало. Картинки жгли. Они проникали в подсознание, проедали изнутри, оставляли на внутренней стороне век незаживающие ожоги. Память работала как старая, заезженная пленка. И тогда его пальцы соскользнули с висков. Непроизвольно. Почти инстинктивно. Они двинулись вниз — по щеке, по линии челюсти, по шее. И остановились там, где кожа соприкасалась с тканью. Чокер. Узкая полоска черной кожи, плотно обхватывающая горло. Он носил ее постоянно. Не снимал даже во сне. Для всех это был просто аксессуар — мрачный, стильный, под стать его образу. Никто не спрашивал, что он прячет под ней. Никто не догадывался. А там — там тоже была своя история. Она не выплескивалась наружу, как та, с запястьями. Она жила тихо, глубоко, под самой кожей. Эдмунд провел по чокеру вдоль, от края до края. Под тканью — невидимый, но вечно ощутимый — тянулся рубец. Неровный, бугристый, заживший плохо и давно. Он помнил, как он появился. Помнил каждую секунду той ночи. Как это было. Это был практически, конец. Оно почти проглотило его. Почти убило. — Нет… Голос прозвучал хрипло, чужим тембром. — Хватит. Он мотнул головой. Резко. Слишком резко — мир качнулся, поплыл, фонари сделали кульбит и вернулись на место с опозданием. Эдмунд пытался стряхнуть с себя эти картинки, как собака стряхивает воду. Он тряс головой снова и снова, волосы хлестали по лицу, шея заныла от резких движений, но остановиться он не мог. «Не думать. Не думать. Не думать.» Ноги подкосились. Это произошло как-то само — колени просто перестали держать. Он осел вниз, сначала медленно, потом сразу всей тяжестью. Асфальт встретил его холодно, равнодушно. Ладони уперлись в шершавую поверхность, пальцы заскребли по мелким камешкам, ища опору, но сил не было даже на то, чтобы удержать собственный вес. Эдмунд опустился на колени. Потом — на четвереньки. Потом — просто лег, прижавшись щекой к холодному, грязному асфальту, и закрыл глаза. Земля под ним не двигалась. Город замер. Только в груди что-то билось — слишком часто, громко, больно. Он пытался дышать. Вдох. Выдох. Вдох — и легкие снова сжимаются спазмом. Выдох — и из горла вырывается хрип, похожий на звук пробитой шины. Он лежал, распластавшись на холодной земле, и ненавидел себя за то, что не может взять эту гребаную память под контроль. «Надо…» Мысль пришла не сразу. Она просочилась сквозь пелену боли, сквозь вату в голове, сквозь гул в ушах. «Надо выпить. Еще. Иначе не выдержу.» Он поднялся. Медленно. Как будто тело весило в три раза больше обычного, как будто каждый сустав налили свинцом. Эдмунд стоял. Шатко, почти неустойчиво, но стоял. Ветер толкнул в спину, и он качнулся, не удержал равновесие, сделав шаг. Потом еще один. Глаза плыли. Фонари растягивались в длинные, жидкие полосы, дома накренялись. Мир потерял четкость. Все размазалось словно в акварель, которую кто-то небрежно плеснул на мокрую бумагу — краски текли, смешивались, не держали форму. Эдмунд не пытался сфокусироваться. Бесполезно. Он просто двигался. Его ноги на автомате перешагивают бордюр и теперь под подошвой не тротуарная плитка, а гладкий, холодный асфальт. Он не заметил свет. Не увидел, как из темноты вынырнули две ослепительные точки. Как они росли. Приближались. Становились больше, ярче. Он не слышал нарастающего гула мотора, не чувствовал вибрации земли под тяжестью мчащегося металла. Мысли были где-то далеко, там, где нет ни шума, ни боли, ни этой бесконечной усталости. Осознание пришло только тогда, когда свет ударил в лицо. Резко. Беспощадно. Фары вырвали его из темноты, как прожектор вырывает беглеца из ночи. Эдмунд замер. Медленно, очень медленно, словно в вязком сне, повернул голову. Машина неслась прямо на него. Время на миг остановилось. Звук смазался, свет растекся, контуры исчезли. Осталось только это мгновение. И в этом застывшем кадре на лице Эдмунда вдруг проступило то, чего в нем не видели очень давно. Улыбка. Не насмешливая. Не горькая. Не та, которой он прикрывался. Другая. Тихая. Почти благодарная. «Отлично» Мысль пришла не как паника, не как страх. Она пришла как облегчение. Как выдох после того, как очень долго не дышал. Как сброшенный с плеч груз. «Я получу покой. И больше не увижу его.» Он закрыл глаза. И в ту же секунду чья-то рука вцепилась ему в шкирку. Резко, грубо, без предупреждения. Эдмунда дернуло назад, тело потеряло опору, ноги заскользили по асфальту, и через мгновение он уже стоял на тротуаре, споткнувшись и едва удержав равновесие. Машина пронеслась мимо. Воздух вздрогнул, ударил в лицо холодным, плотным потоком, взлохматил волосы, хлестнул по щекам. Красные огни моргнули в темноте и скрылись за поворотом. Эдмунд пошатнулся, сделал полшага назад и спиной наткнулся на того, кто его выдернул. Чужое дыхание — ровное, спокойное — коснулось затылка. Рука все еще сжимала капюшон. Не отпускала. Внутри Эдмунда что-то грызло. Не облегчение. Не благодарность. Даже не злость. Разочарование. Оно поднялось из груди, заполнило горло, осело на языке. — Эй, ты! Врезался чей-то резкий, писклявый голос, похожий на сигнал встревоженной птицы. Эдмунд не сразу понял, что это обращаются к нему. Звук доносился откуда-то сбоку, но сознание все еще барахталось в вязкой, теплой мути, не желая возвращаться в реальность. — Ты с катушек съехал? Совсем на дорогу не смотришь?! Эдмунд несколько раз моргнул. Мир вокруг медленно складывался обратно в узнаваемые формы: асфальт, фонарь, стены зданий. И лицо. Маленькое, злое, с двумя взлохмаченными хвостиками по бокам. Он узнал ее. Та самая девчонка. Которая вчера — сегодня? — вышвыривала его компашку с места преступления. Тявкала на них как маленький шпиц, ей богу. Эдмунд смотрел на нее и чувствовал, как где-то глубоко внутри закипает что-то знакомое, неуправляемое. Смех вырвался раньше, чем он успел его остановить. — А ты… — он икнул и попытался сфокусировать взгляд, — что тут забыла, чертова пискля? Слова выходили размазанными, тягучими, но смысл, кажется, дошел. Девчонка вспыхнула, выпрямилась, и если бы ее взгляд мог прожечь дыру, Эдмунд уже стоял бы с дыркой во лбу. — А это тебя уже не касается! И не пискля я! — голос у нее был тонкий, но набирал силу с каждой нотой. — Совсем жизнь не дорога? Чокнутый! Если бы мы не подоспели?! — Пфф. Эдмунд отмахнулся — скорее для вида, чем всерьез. Рука прошла сквозь воздух, нарисовала кривую дугу и бессильно упала обратно. Он усмехнулся уголком губ. — Заткнись, пожалуйста. У меня уши болят…от твоего…гав-гав-гав. — Вот же скотина! — она притопнула ногой, потом еще раз, и еще — будто пыталась вдавить свое бешенство прямо в асфальт. Эдмунд отряхнулся — стряхнул невидимую пыль с куртки, с рукавов, с собственного достоинства. И только тогда почувствовал, что хватка на его капюшоне ослабла. Пальцы разжались. Его отпустили. Он обернулся. И замер. Позади стоял человек, которого он не заметил сразу. Высокий. Очень высокий. Темная куртка, темные штаны, темная кепка с длинным козырьком, надвинутая так низко, что лица было почти не разглядеть. Почти — потому что из-под козырька выбивались пряди. Тонкие, серебристо-белые, неестественно светлые в этом мраке. Они падали на лоб, касались скул, чуть заметно колыхались от дыхания. Эдмунд смотрел на эти волосы и почему-то не мог отвести взгляд. — Эй, ты, — позвал он. Голос прозвучал глуше, чем он ожидал. — Какого хера ты меня спас? Пауза. Тишина. Незнакомец не отвечал. Лишь молча на него взглянул. Эдмунд шагнул к нему — шатко, но с вызовом. — Я, между прочим, умереть хотел! — сказал он, и в голосе прорезалась обида, почти детская. — А ты!.. Ик… Никакой тебе благодарности! Он хотел добавить еще что-то, подобрать слово позлее, по язвительнее, но тело решило иначе. Ноги перестали держать. Голова резко потяжелела. И через секунду он уже уткнулся носом в чужое плечо, бессильно обмякнув на своем спасителе. Незнакомец не оттолкнул его. Это было первое, что Эдмунд осознал, проваливаясь в темноту. Его не скинули, не отпихнули, не дали сползти на асфальт. Чужая рука — спокойная, твердая — придержала его за локоть, фиксируя равновесие. Без лишней нежности. Но и без брезгливости. — Этот тип, — голос раздался прямо над ухом — низкий, ровный, почти ледяной. — Ты его знаешь? Вопрос был обращен не к нему. — Буквально сегодня он и его компашка ошивались на месте преступления, — фыркнула девчонка. Голос у нее заметно изменился: напор исчез, осталась только настороженность. — Как только их увидела — сразу прогнала. Не знаю, что они там искали, возможно просто бездельничали! Эдмунд, вопреки здравому смыслу, вдруг ожил. Он отлепил лицо от чужого плеча, мутно обвел взглядом пространство и икнул. — Там, блин, столько кровищи-и-и, — протянул он, и в голосе проступила пьяная театральность. — Красные глаза, призрак девчонки, и все такое… Все-все-все… Он сделал широкий жест рукой, едва не заехав незнакомцу по подбородку, и удовлетворенно кивнул собственным словам. — Что за…Что он несет? — нахмурила брови Молли. На несколько секунд воцарилась тишина. Девушка и незнакомец переглянулись. Эдмунд не видел их лиц, но почувствовал, как изменился воздух — стал плотнее, тяжелее. — Ну ладно, ребят, — объявил он, снова пытаясь отклеиться от чужого плеча. — Я пошел… умирать! Покедова! Он сделал шаг. Второй. Нога зацепилась за собственную штанину, и мир совершил резкий кульбит, увлекая Эдмунда прямо в объятия асфальта. Но асфальта он не почувствовал. Незнакомец подхватил его снова — на этот раз грубее, без церемоний. Перехватил под локоть, выровнял, поставил на ноги, как неустойчивую фигуру на шахматной доске. — Боже, да зачем мы вообще с ним возимся! — прошипела девчонка, и в ее голосе явственно проступило отчаяние. — Мистер Ди Севальди, давайте уйдем! Ну его! — Будет глупо просто так его бросить, — холодно ответил незнакомец. — Еще потом под другую машину кинется. Или в реку. Или с моста. Или еще что похуже. — И пусть бы кидался! — огрызнулась она, но осталась на месте. Ноги не сдвинулись ни на сантиметр. Эдмунд ухмыльнулся. — Вау, — протянул он, поворачивая голову к незнакомцу. Взгляд его поплыл, сфокусировался, снова поплыл. — Какой джентльмен. Прямо рыцарь в сияющих… ну, в черных доспехах. Он не контролировал себя. Сознание сузилось до маленького, теплого пятачка, где не было ни боли, ни памяти, ни ответственности. Осталось только тело. И неожиданно для самого Герхэрда, который это не терпит — тело хотело прикосновений. Эдмунд потянулся к незнакомцу. Сначала просто положил ладонь ему на грудь — нащупал плотную ткань куртки, под ней твердые мышцы. Потом пальцы сами собой сжались, вцепились в отворот, потянули ближе. Он придвинулся сам, почти касаясь носом чужого подбородка. — Может, еще поцелуешь меня на удачу? — выдохнул он. Губы растянулись в пьяную, кривоватую улыбку. Незнакомец не отшатнулся. Не смутился. Его скорее, это даже позабавило. Он просто смотрел — сверху вниз, сквозь тень козырька, и лицо его оставалось абсолютно непроницаемым. — Сначала протрезвей, милашка, — голос оставался ровным, холодным, но в самом обращении скользнула та самая ленивая, опасная ласка. А потом он наклонился. Вплотную. Эдмунд перестал дышать. Между ними остались считанные сантиметры — и от этого внезапного вторжения в личное пространство кровь ударила в лицо, щеки вспыхнули предательским румянцем. Он уже хотел отскочить, но в последний момент краем глаза уловил во взгляде незнакомца странный отблеск. Что-то золотое. Не желтое. Не янтарное. Именно золотое — густое, теплое, светящееся изнутри, как расплавленный металл. — Это что за… — выдохнул Эдмунд, забыв, что хотел сказать дальше. — Цвет глаз?.. Эдмунд вглядывается еще раз. Золотые оттенки просвечивались из кепки незнакомца. — У меня глюки что-ли? — прошептал он сам себе. — Судя по твоему состоянию, — голос незнакомца был все так же спокоен, и в нем проступила едва заметная, ледяная насмешка, — это еще мягко сказано. Он развернул Эдмунда за плечи — раз, два — и взял в плотный, не вырываемый захват. Одной рукой придержал за локоть, другой подтолкнул в спину. — Идем, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Куда? — спросил Эдмунд. Щеки его все еще горели — пусть и не так ярко, как мгновение назад. — Пока не знаю. Подальше от дороги. Молли поплелась следом, недовольно сопя и что-то бормоча под нос. Эдмунд не разбирал слов, но общий смысл улавливал: она была недовольна. Очень недовольна. И очень раздражена. Его это почему-то веселило. — Не хочешь сказать, где ты живешь? — спросил незнакомец. Эдмунд задумался. На минуту. На две. — В пизде мира, — ответил он наконец и залился смехом. — Пха-ха-ха-ха! Смех вышел истеричным, рваным, неуправляемым. Эдмунд смеялся и не мог остановиться, и чувствовал, как в груди отпускает что-то, сжатое в тугой, болезненный узел. Незнакомец усмехнулся. Молли закатила глаза. Они свернули за угол. Улица стала еще темнее — фонари здесь горели через один, а кое-где не горели вовсе. Эдмунд споткнулся об очередную неровность асфальта и выругался громко, со вкусом. — Блять! Затем он вдруг остановился. Резко, как вкопанный. Даже незнакомец, ведущий его, сбился с шага. — Смотрите, — сказал Эдмунд, и голос его изменился — пропала пьяная развязность, ушла хрипотца. Он говорил тихо, напряженно, почти трезво. — Там что-то есть. Он повернулся к Молли. Подошел к ней вплотную — ближе, чем следовало, ближе, чем она явно хотела бы. Его пальцы дрожали, когда он поднял руку и указал куда-то ей за спину. — Вон там, — выдохнул он. — За тобой. Видишь? Молли замерла. В ее глазах мелькнуло сомнение, потом тревога. Она медленно, очень медленно начала поворачивать голову, вглядываясь в темноту за своим плечом. И в этот момент Эдмунд подался вперед и крикнул прямо ей в ухо: — БУ! — КЬЯ-Я-Я-Я! — Молли подпрыгнула на месте, как ошпаренная кошка. Ее лицо залилось краской — сначала от испуга, потом от ярости. — Чертов псих! Ты нормальный вообще?! Эдмунд смотрел на нее и улыбался. Не насмешливо, не зло. Просто улыбался — устало, криво, немного виновато. — Не, — сказал он просто. — Ненормальный. Но там правда кое-что было. Что-то темное, бесформенное…Просто Эдмунду лень перед ней оправдываться. Молли открыла рот, чтобы выдать новую порцию негодования, но ее перебил голос Ди Севальди. — Ладно, — сказал он. В его тоне отчетливо звучал лед и легкая усталость. — Прекращаем эти дурацкие игры. Молли, посмотри, где он живет. Иначе это никогда не закончится. Он перехватил Эдмунда за шкирку — беззлобно, но крепко, как нашкодившего котенка. Эдмунд, почувствовав знакомое прикосновение чужой руки, тут же расслабился и снова привалился к незнакомцу всем телом. Привычно. Доверчиво. Будто это было самое естественное положение в мире. Он тихо хихикал, уткнувшись носом в чужое плечо, и ему было плевать, как это выглядит со стороны. Ди Севальди оттолкнул его. Сильнее, чем нужно. Резче, чем следовало. Эдмунд качнулся, едва удержав равновесие, и замер на безопасном расстоянии — не близко, но и не далеко. Между ними образовалась пустота, которую никто не спешил заполнять. Молли тяжело вздохнула. Раздражение на ее лице сменилось усталой обреченностью. Она шагнула вперед, протянула руку — пальцы зависли в воздухе в нескольких сантиметрах от груди Эдмунда. — Э-эй! — он дернулся назад, но спина уперлась в пустоту. — Не надо… меня трогать! Голос его сорвался. В нем проскользнуло что-то, чего не было раньше. Не каприз. Не пьяный протест. Паника. Молли не обратила внимания. Или сделала вид, что не обратила. Она прикрыла глаза, сосредоточилась — и ее ладонь чуть подалась вперед, не касаясь ткани, не касаясь кожи, но улавливая что-то невидимое. Тепло. Вибрации. Следы. Его энергию. Она не видела, как выглядит его комната. Она чувствовала ее. Длинный коридор с облупленными стенами, запах сырости и старых обоев, узкая дверь в конце. Общежитие. Старое, не ухоженное. Тусклый свет из-под двери, чьи-то шаги этажом выше, звук текущей воды. А потом — вспышка. Красный. Две точки в густой, непроглядной темноте. Они не горели — они светились изнутри, как угли, в которых тлеет что-то древнее и злое. Они смотрели. Смотрели прямо на нее, не моргая, не отводя взгляда. И в этом взгляде не было ничего человеческого — только голод, холод и бесконечное, темное терпение. Молли отдернула руку, будто обожглась. — Он видел его, — выдохнула она. Голос дрогнул, стал тоньше, тише. — Он видел красные глаза. Неужели… Ди Севальди не шелохнулся. Его лицо оставалось бесстрастным — ни удивления, ни тревоги. Лишь немного повел бровью. — Тогда будем начеку, Бейкер, — произнес он ровно. — Не спускай с него глаз. Молли кивнула и сжала губы. Ее взгляд стал тяжелым, сосредоточенным. Как этот придурок вообще оказался в это втянут - для нее было той еще загадкой века, и это бесило больше всего. Ди Севальди снова посмотрел на Эдмунда. Тот стоял, покачиваясь, глядя в одну точку. Его лицо было пустым — ни страха, ни удивления, ни понимания. Он либо не слышал их разговора, либо ему было все равно. Мужчина легонько толкнул его в плечо. Эдмунд качнулся, сделал полшага назад, попытался удержать равновесие… и просто осел на месте. Медленно, как сдувающийся воздушный шар. Ноги подкосились, колени коснулись асфальта, тело обмякло, голова опустилась на грудь. Глаза его были закрыты. — Что за… — Молли уставилась на него с выражением крайней степени раздражения. — Он уснул?! Прямо сейчас? Вот так просто?! — Не будем тратить время, — спокойно отозвался Ди Севальди. Он наклонился. Без видимых усилий подхватил Эдмунда под спину и под колени, поднял — легко, будто тот весил не больше пустой куртки. Эдмунд даже не шелохнулся. Только голова запрокинулась назад, открывая бледную шею с черной полоской чокера, и руки — совершенно рефлекторно, инстинктивно — сами нашли опору. Пальцы сомкнулись на чужой шее. Вцепились в воротник куртки. И Эдмунд уткнулся лицом в чужое плечо — уютно, доверчиво, как ребенок, который наконец нашел, к кому прижаться. Что-то невнятное сорвалось с его губ. Может быть, имя. Может быть, ругательство. Может быть, просто выдох. Молли скривилась так, будто съела лимон вместе с кожурой. — Прекрасно, — процедила она. — Принцесса на руках. Только короны не хватает. — Пойдем уже, — коротко бросил Ди Севальди. Девушка кивнула в ответ и ночь сомкнулась вокруг них. Улица была пуста. Фонари горели тускло, сквозь слой пыли и битой мошкары. Ни прохожих, ни машин, ни случайных свидетелей. Только тени — длинные, бесформенные, стелющиеся по асфальту. Ди Севальди двинулся вперед. Его шаги были ровными, бесшумными, почти невесомыми. Молли шла следом — чуть поодаль, напряженная, как струна, готовая сорваться в любой момент. Серебристо-белые волосы мужчины слабо мерцали в темноте. Эдмунд на его руках спал — тяжело, беспокойно, иногда вздрагивая и что-то бормоча. Через несколько секунд они скрылись за поворотом. Ночь снова стала пустой. Только ветер гонял по асфальту обрывки старых газет, и где-то вдалеке, за несколько кварталов отсюда, все еще гудела вечеринка, разнося над городом глухой, ритмичный пульс. Но здесь, в этой темной, узкой улочке, не осталось ничего. Кроме холода, который уже не выветрить. И кроме памяти о красных глазах, предвещавшие то, что неизбежно надвигалось.