Сын Дьявола

Солнце лилось в широкие коридорные окна золотистыми, почти медовыми потоками. Оно не грело — скорее, красиво лежало на полу длинными, ровными прямоугольниками, в которых тут же начинали танцевать пылинки. Солнечные зайчики скользили по стенам, по лицам проходящих мимо учеников, по чужим рюкзакам и учебникам. Сейчас было время обеда. Коридоры гудели ровным, привычным гулом — не таким оглушительным, как на переменах, но и не тихим, как на уроках. Где-то хлопали дверцы шкафчиков, где-то звенел смех, кто-то перекрикивался через весь коридор, кто-то шуршал пакетами с бутербродами. Пахло пиццей из столовой, чужими духами и старыми учебниками. Обычный день. Ничем не примечательный. Тодд стоял у своего шкафчика, вцепившись в холодный металл ручки, и, кажется, даже не моргал. Он не спал. Совсем. С той самой ночи. Ему все время мерещились глаза — красные, немигающие, горящие в темноте, как тлеющие угли. Они не преследовали его. Они просто смотрели. И чего-то ждали. Тодд чувствовал этот взгляд кожей, затылком, позвоночником. Это нечто кормилось его страхом, тянуло из него ужас длинными, холодными нитями, и Тодд позволял. Потому что не мог пошевелиться. Не мог закричать. Не мог даже зажмуриться. А потом дверь распахнулась, влетела Грейс, схватила его за руку и выдернула из этого кошмара. И теперь он стоял здесь, живой, целый, невредимый, и чувствовал себя последней скотиной. Потому что это она его спасла. А он даже извиниться нормально не успел. «Надо обязательно с ней поговорить», — мрачно подумал он, захлопывая дверцу шкафчика. — С дороги, придурок! Резкий толчок в плечо — и Тодд едва не впечатался в собственный шкафчик. Металл глухо звякнул, отозвавшись вибрацией в лопатке. Перед ним стоял парень в кепке, надвинутой на самые глаза. Грин, кажется. Или Грейвз. Тодд никогда не запоминал имен тех, кто делал его жизнь чуточку невыносимее. Он шагнул в сторону, опустив плечо, пытаясь сделать вид, что ничего не произошло. Просто случайность. Просто задел — бывает. Сейчас он уйдет, и все само рассосется. Но Грин уже учуял легкую добычу. — Ты че, борзый самый? — он шагнул следом, перекрывая путь. Голос громкий, наглый, с хрипотцой. Тодд молчал. Смотрел в пол, в стену, в кеды Грина — куда угодно, только не в лицо. — Где извинения? — Грин подался вперед, почти касаясь его грудью. Зубы оскалены в подобии улыбки. — Я жду. Тодд открыл рот. И снова закрыл. Слова застряли где-то в горле, как кость. Он знал: если сейчас не извиниться, то все закончится парой синяков. Если извиниться — будут насмешки. Выбора не было. Но он предпочтет унижение, нежели боль. Симмонс уже собирался выдавить из себя это жалкое «прости», когда вдруг: — Оставь его в покое! Грейс вынырнула откуда-то из-за спин, из толпы, которая уже начала незаметно стягиваться к месту событий. Она шагнула вперед и встала между Тоддом и хулиганом — не заслоняя, а именно встала. Тодд смотрел на ее спину. Узкие плечи, выбившаяся из хвоста прядка, воротник свитера, завернувшийся внутрь.У него внутри все перевернулось. В своих дурацких страшилках он вечно изображал себя героя. А в реальности героем оказалась та, кого он чуть не угробил. Грин уставился на Грейс. Сначала с недоумением, потом с кривой, хищной усмешкой. И заржал. Громко, на весь коридор, так что даже случайные прохожие замедлили шаг, косясь на них с любопытством. — Симмонс, опять за девчонку прячешься? — он почти рычал от удовольствия. — Чертов трус! Пха-ха-ха! Он заржал. Громко, с прихлебом — так ржут, когда уверены в своей безнаказанности. Звук разлетелся по коридору, привлекая внимание. Кто-то замедлил шаг, кто-то обернулся, кто-то вообще остановился, делая вид, что ищет ручку в рюкзаке. — Я не… я просто… — Тодд мямлил, и каждое слово тонуло в тошнотворной густоте собственного бессилия. Это правда. С такими, как Грин, он всегда трус. Ему достаточно одного грубого окрика, чтобы стушеваться. Достаточно косого взгляда, чтобы опустить глаза. Атмосфера школьного коридора, чужие насмешливые взгляды — это парализовало его сильнее любой темноты. Но стоило появиться чему‑то загадочному и жуткому — как той заброшке, странным звукам, непонятным теням — и он сразу набирался храбрости. Мистика пугала его иначе, и там он почему‑то был смелее, чем в обычной драке в коридоре своей школы. — Трус! Трус! Трус! — хулиган продолжал насмехаться. Он почти пританцовывал на месте, с наслаждением выплескивая ядовитые капли. Грейс, несмотря на обиду на друга за ту ночь, стояла как стена. Она не шевелилась. Только пальцы сильнее вцепились в лямку рюкзака, до белых костяшек. Девушка не отходила ни на шаг, пыталась хоть как‑то его прикрыть, иногда бросая на хулигана недовольные взгляды. Если бы не ее внутренний страх, она бы, может, уже давно высказала ему все, что думает. Вся эта сцена вполне могла продолжаться еще несколько минут и закончиться чем‑нибудь неприятным, если бы в ситуацию не вмешался новый голос — резкий, грубый, с такой хрипотцой, что у многих по коже прошел озноб. — Какие-то проблемы, придурок? К ним приближалась девушка, которую в школе знали почти все. Амелия Джонс. Походка у нее была уверенная, резкая, плечи чуть поданы вперед, как у человека, который привык не отступать. Светлые блондинистые волосы были подстрижены коротко, почти «под мальчика», но все равно ложились мягкими локонами. Ее глаза — ярко‑голубые, холодные, цепкие — напоминали глаза хищника, высматривающего добычу. Спортивные штаны, потертые кроссовки, расстегнутая голубая джинсовка. Никаких украшений, никакой косметики, ничего лишнего. Она вся была как сжатый кулак. Рядом с ней, чуть позади, лениво пережевывая жвачку, стояла Сюзанна Майерс. Яркая фиолетовая кофта, черные шорты, колготки в сетку, волосы, собранные в две тугие шишки, и прямая, как линейка, челка. Она смотрела на происходящее с легкой, отстраненной скукой — будто все это уже видела тысячу раз. Грин дернулся. Его наглая ухмылка сползла, сменилась нервным тиком. На лбу выступила предательская испарина. Он знал Амелию. Знал достаточно, чтобы не связываться. — Ничего, — процедил он сквозь зубы, пятясь. — Цирк закончен. Он попятился, врезался спиной в проходящего мимо школьника, отмахнулся и растворился в толпе быстрее, чем утренний туман под солнцем. Амелия проводила его долгим, тяжелым взглядом. Потом перевела глаза на Тодда и Грейс. — Эй, вы! — резко сказала она, как выстрел. Грейс вздрогнула и рефлекторно вцепилась в рукав толстовки Тодда мертвой хваткой, и она почти физически вжалась в его спину, пытаясь стать меньше, незаметнее. Тодд смотрел куда угодно — в потолок, в пол, в собственные кроссовки — лишь бы не встречаться взглядом с этой девушкой. — Про-простите! — выпалил он, не зная, за что извиняется. Грейс быстро закивала, поддерживая его извинения, хотя не до конца понимала, за что именно они извиняются. Просто инстинктивно казалось, что лучше не злить Амелию. Амелия замерла. — Эм… че? Она растерялась. По-настоящему, почти по-детски. Эта девушка, от которой шарахались даже учителя, стояла сейчас и хлопала ресницами, пытаясь понять, что, черт возьми, происходит. Она ведь просто хотела помочь. Увидела, как какой-то козел пристает к Грейс — и пришла разобраться. А они смотрят на нее как на конец света. — Мы что-то сделали не так? — Грейс сглотнула. Голос дрожал. — Да нет, просто… Амелия замялась. Как объяснить, что ты не чудовище, если все вокруг привыкли считать тебя чудовищем? Как сказать «я не трону» человеку, который уже сжался в ожидании удара? — Т-тогда мы пойдем, — Грейс дернула Тодда за рукав. — Пойдем, пока она не передумала! И они рванули. Быстрее, чем от красноглазого нечто в подвале. Просто развернулись — и побежали, лавируя между учениками, задевая рюкзаками углы, не оглядываясь. — Да… да погоди ты! — Амелия сделала шаг вперед, протянула руку. — Черт! Она схватилась за голову. Пальцы вцепились в собственные волосы, сжали их у корней так сильно, что побелели костяшки. Ей хотелось выдрать их, заорать на весь коридор — просто чтобы выпустить это бешеное, бессильное раздражение. — Милая попытка, Джонс, — Сюзи лениво надула пузырь из жвачки и с хлопком втянула обратно. — Но она тебя боится. — Я просто спросить хотела! Как дела, все такое… — Амелия резко обернулась к ней. — А она подумала, что чем-то тебя прогневила. — Сюзи усмехнулась. — Если перестанешь пялиться на нее как голодная росомаха, может, в следующий раз она не сбежит. Амелия издала звук, похожий на рычание. — На что уставились?! — рявкнула она на зевак. Те мгновенно уткнулись в телефоны, в шкафчики, в стену — куда угодно. Амелия развернулась и пошла прочь. Плечи подняты, кулаки сжаты в карманах. Каждый ее шаг — как вколачивание гвоздей в пол. Сюзи, все еще лениво пережевывая жвачку, поплелась следом. Ее разношенные кроссовки шаркали по линолеуму без всякой спешки. *** Грейс и Тодд влетели в пустой кабинет на третьем этаже, захлопнули дверь и прижались к ней спинами, тяжело дыша. Сердце Грейс колотилось где-то в горле. Тодд стоял рядом, такой же бледный, и его дыхание вырывалось короткими, рваными толчками. — Она… она не побежала за нами? — выдохнула Грейс. — Вроде нет, — Тодд приоткрыл дверь, выглянул в щелку. — Все чисто. Оба выдохнули. Тодд прислонился затылком к двери и медленно сполз вниз, пока не сел на корточки. Грейс сползла следом. Они сидели на холодном полу, прижимаясь спинами к двери, и молчали. Тишина повисла в кабинете — тяжелая как старая патока. Грейс смотрела на свои пальцы, теребящие край розовой кофты, и не могла поднять глаза. Тодд уставился в пол — в одну точку, в трещину на линолеуме, и, кажется, готов был провалиться в нее с головой. — Грейс, — начал он. — Я… хотел поговорить. Она подняла глаза. В них не было злости. Только усталость. — Тодд, — тихо сказала она. — То, что мы там пережили… Это было ужасно. Я до сих пор не знаю, привлекли мы его или нет. Этого… нечто. — Я тоже не знаю.. — сглотнул Тодд. - Но..Грейс, я просто хотел сказать… Тодд запнулся, подбирая слова, и вдруг выпалил на одном дыхании: — Что мне очень жаль. Голос его дрожал. — Прости. Что втянул тебя. Я… — А ты прости, что накричала тогда, — перебила она, и щеки ее вспыхнули алым огнем. — Я не должна была… Просто испугалась очень. В этот момент, они посмотрели друг на друга. И в этом взгляде вдруг растворилось все: и страх, и обида, и та ледяная жуть, что все еще сидела под ребрами. Остались только они. Два дурака, которые чуть не угробили себя в старой заброшке. Тодд прислонился вперед. Медленно, будто давая ей возможность отстраниться. Но Грейс не отстранилась. Тогда он обнял ее — крепко, по-настоящему, как обнимают только самых близких, тех, кого боялись потерять и едва не потеряли. Она замерла на секунду. А потом ее руки сами скользнули вверх, обхватили его за плечи. Она уткнулась лицом ему в грудь, зарылась носом в мягкий, чуть колючий ворс. И выдохнула. — Знаешь, Тодд, — пробормотала она куда-то в свитер, - ты тот еще идиот. Голос ее был глухим, приглушенным, но в нем не осталось ни капли прежнего напряжения. — Ага, — выдохнул Тодд. — Знаю. Прошла минута, две. Грейс отстранилась первой. На ее щеках все еще горел румянец, а глаза — большие, небесно-голубые — смотрели уже не в пустоту, а прямо на Тодда. — Ты читал сегодня чат «Фантом»? — спросила она. Голос ее звучал взволнованно. Не так, как минуту назад, когда она говорила о заброшке. По-другому. Тревожнее. — Нет, — Тодд моргнул, выныривая из теплого, вязкого состояния. — А что? — Августина пишет… — Грейс закусила губу. — Что не видела Эдмунда с прошлой ночи. А вдруг с ним что-то случилось? Тодд уставился на нее. — Серьезно? — брови его поползли вверх. — Ты за него переживаешь? Грейс кивнула. Ее снова окрасил слабый румянец, едва заметный. — Ты что, совсем его не знаешь? — Тодд попытался усмехнуться, но вышло криво. — Этот парень… он не в первый раз пропадает. Они с Августиной долбанутые на всю голову, это факт. Может, напился где-то, телефон разрядился. — Но в этот раз все иначе! — Грейс повысила голос. — Мы столкнулись возможно с одержимым демоном убийцей! И ты думаешь, это просто совпадение? — Она сжала кулаки. — Неужели только я одна здесь беспокоюсь?! Ее голос сорвался на последнем слове. В глазах блеснуло что-то мокрое, но она зажмурилась, смахнула, не позволила пролиться. И в этот момент завибрировал телефон. Оба вздрогнули, будто выстрелили. Грейс метнулась к рюкзаку, выдернула телефон, уставилась в экран. Тодд тоже полез в карман — и только сейчас вспомнил, что поставил беззвучный режим. Два пропущенных от Августины. Несколько сообщений в чате «Фантом». И одно — новое. Эдмунд Герхэрд: Утро. Я тут. Грейс выдохнула. Это был не просто выдох. Это была лавина — весь страх, вся тревога, сжимавшие грудь последние полчаса, вытекли из нее одним долгим, дрожащим, облегченным вздохом. Плечи опустились, пальцы разжались. — Слава богу, — прошептала она. Тодд Симмонс: Какое утро, если уже 12 дня. Ответа не последовало. Зато Августина разродилась целой поэмой. Августина Ким: Ты скотина. Августина Ким: Почему на мои звонки не отвечаешь? Августина Ким: Где ты шляешься? Уже две пары пропустил! Эдмунд прочитал и ушел в офлайн. Пауза. Три точки. Тодд затаил дыхание. Августина Ким: Да я тебя выебу. Августина Ким: Ты, хуйло! Быстро ответил! Грейс издала звук, похожий на всхлип — то ли смех, то ли облегчение. Тодд нервно дернул уголком губ. — Ну вот видишь, — сказал он. — А ты переживала. — Все равно, — Грейс закусила губу. — Теперь… нам надо рассказать им, что мы…ходили на ту заброшку. — Точно, — Тодд кивнул, собираясь с мыслями. — Сейчас напишу. Он застучал по экрану. Пальцы предательски дрожали, буквы прыгали, приходилось стирать и печатать заново. Тодд Симмонс: Народ, давайте встретимся сегодня вечером. Надо поговорить. Срочно. Отправил. И замер. Августина молчала. Секунда. Пять. Десять. Тодд смотрел на экран так пристально, будто мог взглядом заставить ее ответить. Три точки. Августина Ким: Погоди. Дай отдышаться. Пауза. Августина Ким: Итак. Еще пауза. Длинная. Тодд перестал дышать. Августина Ким: Дай угадаю. Вы ходили на ту заброшку? Тодд и Грейс переглянулись. В глазах Грейс плескался ужас. В глазах Тодда — осознание неизбежного. — Мы трупы, — выдохнул он. Тодд Симмонс: Да… Августина Ким: Я вас ненавижу. Августина Ким: Придурки конченные, блять. Августина Ким: Какого хера теперь вы меня доводите?! Августина Ким: Да я вас всех выебу! — Господи, — выдохнул Тодд. — Лишь бы на встрече она не материлась так же громко. И в эту секунду взвыл звонок. Резкий, пронзительный, режущий перепонки. Грейс и Тодд подпрыгнули, как ошпаренные. Адреналин ударил в кровь новой волной. — Черт! — Тодд вскочил, едва не запутавшись в собственных ногах. — Урок! Грейс уже запихивала телефон в карман, хватала рюкзак. Ее пальцы соскальзывали с молнии, с лямок, с воздуха. — Встречаемся после шестого! — крикнул Тодд, рванув к двери. — У входа! — Да! Они вылетели в коридор. Солнце било в окна, разбиваясь на тысячи слепящих осколков. Где-то хлопали двери, гремели голоса, топот ног нарастал, приближался. Школьный день продолжался, равнодушный к их секретам и страхам. Тодд побежал налево. Грейс — направо. Тишина. И тень. Она отделилась от стены бесшумно, плавно, как сигаретный дым, который долго висел в неподвижном воздухе и вдруг решил, что пора двигаться дальше. Секунду стояла на том самом месте, где только что сидели двое подростков, вжимаясь спинами в дверь. Потом — усмешка. Легкая, едва заметная дрожь уголков губ. Взгляд заинтересованно скользнул вслед убежавшим. Интересно. Очень, очень интересно. *** Тепло. Оно проникало в сознание неспешно, вкрадчиво, как вода сквозь песок. Сначала Эдмунд уловил его где-то на самой границе сна и яви. Потом оно стало плотнее, ощутимее, начало обволакивать плечо, спускаться по позвоночнику, затекать под лопатки. Он не видел ничего. Веки будто залили расплавленным свинцом - не разлепить, не сдвинуть, даже не пошевелить ресницами. Но тепло он чувствовал. Всем телом. Всей кожей. Каждым нервным окончанием. Эдмунд не понимал, что происходит. Не пытался понять. Просто лежал — не двигаясь, не открывая глаз, боясь спугнуть это ощущение, как спугивают птицу, случайно залетевшую на подоконник. Кто-то держал его. Эта мысль пришла не сразу — она пробилась в затуманенное сознание вместе с теплом, разливающимся по спине, с запахом, который хотелось вдыхать снова и снова. Чьи-то руки. Одна — под его лопатками, вторая — под коленями. Не сжимали, не удерживали силой. Просто держали. Аккуратно. Бережно. Так, как держат что-то бесценное и одновременно хрупкое — то, что можно разбить одним неосторожным движением. Эдмунд не знал, каково это — когда тебя держат, словно ты ценность. Он привык к другим прикосновениям: грубым, требовательным, равнодушным. Или к их полному отсутствию. Но это — это было новым. Незнакомым. Сладким и пугающим одновременно. Он не открывал глаза. Где-то рядом, совсем близко, почти у самого виска, дышали. Ровно. Спокойно. Ритмично — как дышат во сне или в глубокой медитации. Чужое дыхание касалось его кожи, шевелило волосы на затылке. И в такт этому дыханию чуть заметно вздымалось плечо, на котором лежала его голова. Плечо. Значит, его не просто держат — его несут. Или просто прижимают к себе. Эдмунд не знал, что именно происходит. И ему было все равно. Потому что был запах. Легкий. Свежий. Чуть сладковатый — но не приторный, не навязчивый, а тонкий, почти неуловимый. Он просачивался сквозь сон, сквозь тепло, сквозь тишину, заполнял собой все пространство вокруг. Сирень. Слово всплыло из какой-то дальней, давно запечатанной кладовки памяти. Эдмунд даже удивился — откуда? Он не помнил, чтобы когда-то любил сирень. Не помнил, чтобы она ассоциировалась у него с чем-то хорошим. Но сейчас, здесь, в этом полусне-полуяви, это слово пришло само. Эдмунд хотел провалиться в этот момент навсегда. Не возвращаться. Не просыпаться. Остаться здесь — в этом редком, драгоценном тепле, в этом запахе, от которого внутри разливается покой, в этом тихом, безопасном полумраке. Здесь нет прошлого, которое душит. Нет боли, которая не отпускает. Нет этой бесконечной, выматывающей усталости — той, что живет уже не в мышцах, а глубже: в костях, в крови, в самом способе дышать, в каждом выдохе, который рождается с трудом. Никогда ему не было так спокойно. Но потом завибрировал телефон. Резко, настырно, вгрызаясь в реальность электронным жужжанием. Эдмунд дернулся всем телом, выныривая из остатков сна. Веки разлепились с огромным трудом — и тут же солнце полоснуло по глазам, заставив зажмуриться. Он глухо выругался, перевернулся на другой бок и зарылся носом в подушку, надеясь, что свет перестанет его доставать. Но телефон не унимался. Он вибрировал снова и снова, раз за разом, будто дразнил. Эдмунд нащупал его вслепую, поднес к глазам и сощурился от яркости экрана. Ему звонит — Злая ведьма. Даже думать не хочется. Большой палец автоматически смахивает вызов. Он роняет телефон рядом с подушкой и снова зажмуривается, пытаясь уцепиться за остатки сна, за это неестественно теплое плечо, за аромат сирени, за ощущение, что его держат. Телефон снова оживает. И снова Августина не отстает. Он снова взял телефон, глянул — и сбросил снова. Телефон зажужжал в третий раз, и Эдмунд с глухим рычанием зарылся лицом в подушку. «Какого хера?» Этот сон. Это тепло. Этот момент, когда ему впервые за долгое, очень долгое время приснилось что-то не кошмарное, не жуткое, не кровавое. А просто — тепло. Запах сирени. И чьи-то руки, которые держат его, словно он чего-то стоит. И Августина со своим вечным контролем. Эдмунд пролежал еще минуту, глядя в стену. Потом медленно, с трудом поднялся, сел на кровать, потер ладонями лицо. Кожа была теплой, волосы торчали в разные стороны, во рту сильно пересохло. Он огляделся. «Я у себя в комнате?» — проскальзывает в голове вяло. Он оглядывается и постепенно начинает узнавать пространство. Стены — выкрашенные в унылый, когда‑то белый, а сейчас чуть сероватый цвет, местами исцарапанные, с парой неровно прилепленных плакатов групп и старым постером с каким‑то фильмом. Обычная комната общаги, но в его исполнении. Узкая кровать у стены, заправленная темно-серым бельем. Рядом — тумба, заставленная пустыми банками из-под энергетиков. Они громоздились друг на друге, как печальный памятник его образу жизни. На столе старенький ноутбук, вентилятор которого гудел, даже когда он был выключен. Куча проводов, свисающих со столешницы, как дохлые змеи. Раскрытая тетрадь с записями, которые он сам через неделю не сможет разобрать. И книги — стопками, кое-как, вперемешку с распечатками. Пары по философии, психологии, какой‑то сборник по литературе, еще сверху торчит потрепанный роман с загнутыми углами страниц. Некоторые книжки лежат раскрытыми, будто он читал их и бросил прямо на середине. Рядом — мятый блокнот с исчерканными страницами, ручки без колпачков, запутанные наушники, смятая пачка сигарет и дешевая зажигалка. На подоконнике — пепельница, в которой давно пора устроить раскопки. Окно было приоткрыто, внутрь пробивается полоска дневного света и, вместе с затхлым общажным воздухом, слабый запах улицы. Эдмунд замер, уставившись на окно. «Я оставил его открытым?» Эдмунд смотрел на эту щель, и внутри ворочалось что-то нехорошее. Он никогда не оставлял окно открытым. Никогда. Это была привычка, въевшаяся в подкорку. «Может, ночью открыл, когда курил? Или…» Он попытался вспомнить. И не смог. «Как, мать твою, я здесь оказался?» — злость переполняет Эдмунда вперемешку с легкой тревогой. Ночью сюда и трезвому‑то без студенческого айди не зайти, а уж чужака пронести — тем более. Хотя… он сам не раз пробирался тайком, перелезал через окно, если вдруг не имел при себе карту. Иногда ловили, устраивали разборы. Но сейчас не об этом. Сейчас он искренне не помнит, как добрался хотя бы до входной двери. Он провел ладонью по лицу, затем надавил пальцами на виски. «Писклявая девчонка-коротышка и необычный мужчина в кепке», - прогоняет он у себя в голове. Да. Он помнил их. Помнил, как столкнулся на улице, как этот тип выдернул его из-под колес машин, как они о чем-то говорили. Помнил свой пьяный бред — отчетливо, до отвращения четко. «Может, поцелуешь меня на удачу?» Эдмунд замер. Его рука, тянувшаяся к карману, где лежала пачка сигарет, остановилась на полпути. «Че за хуйня?» Он уставился в одну точку, прокручивая в голове эту фразу. Снова. И снова. Голос был его. Интонации — его. Пьяные, развязные, идиотские. Но он никогда. Никогда. Не флиртовал. Да, мог пошутить, съязвить, довести собеседника до белого каления — но не так. Не всерьез. Не с этим наглым, призывным блеском в голосе. А тут — сказал. И, кажется, правда хотел, чтобы этот тип его поцеловал. Эдмунд закрыл лицо ладонями. — Что это был за хрен в кепке? — прошептал он в пальцы. Образ всплыл мгновенно — будто только и ждал, когда его позовут. Козырек, скрывающий пол-лица. Пряди серебристо-белых волос, выбивающиеся из-под ткани. Холодный, ровный голос. И — глаза. Не янтарные. Не карие. Именно золотые — густые, тягучие, светящиеся изнутри, как расплавленный металл в печи. Он видел это. Или ему показалось? — Да твою ж мать, Эдмунд, — выдохнул он. — Тебе явно пить меньше надо. Но усмешка вышла кривой. Потому что он помнил не только глаза. Он помнил тепло. Руки, которые его держали. Запах сирени. И… «Сначала протрезвей, милашка.» Эдмунд хватается за голову. «Бред. Какой же, блять, бред!» Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и потянулся к телефону, чтобы хоть чем-то занять мозг. 10 пропущенных звонков от «Злая ведьма.» Он почти физически чувствует, как на том конце провода его уже костерят всеми доступными словами. Вслух, мысленно, в чате — не важно. Но выговор десятибалльный ему обеспечен. Затем, он посмотрел на время. 12:15. — Пизда, — сказал он без тени эмоций. — Я пары проспал. «Ну да ладно. Пофиг», — решает он. Далее, Эдмунд открыл чат «Фантом». Лента сообщений отматывается вниз. Злая ведьма, как всегда, в своем стиле: Августина Ким: Кто-нибудь видел чертового Герхэрда? Он не явился на пары. Снова. Грейс Сандерс: Эдмунд? А что с ним? Августина Ким: Засранец кинул меня с прошлой вечеринки и вынуждает ГОЛОВУ ломать, куда мог запропаститься! Эдмунд смотрел на экран, и внутри шевельнулось что-то незнакомое. Не раздражение. Не привычное «отстаньте». Что-то другое. Он невольно усмехается себе под нос. Все стабильно. Августина вечно за него переживает, особенно когда он выпадает из поля зрения. С ее точки зрения, он — ходячая проблема. Он знает, отчего такое отношение. Его суицидальные наклонности — не слух, не домысел, а факт, который лучше бы так и остался неизвестным. Для него комфортнее, когда об этом никто не знает. Когда не смотрят с жалостью или с опаской. Но Августина… она увидела. Совершенно случайно. Он Увидел его. Это чертово Чудовище. Оно снова было здесь. Оно смотрело на него из темноты, из угла, из собственного отражения. Улыбалось. Ждало. Эдмунд ударил кулаком по зеркалу. Оно разлетелось вдребезги. Осколки впились в костяшки. Он медленно осел на пол. Прислонился спиной к холодной стене, стеклянными глазами глядя в пустоту. Руки потянулись к осколку. Он, не думая, делает порез. Августина открывает дверь и впадает в ужас. С тех пор она контролирует его, как навязчивая мамочка: звонки, сообщения, проверки, вечное «ты где», «ты живой». Его это бесит, но он ничего с этим поделать не может. Он выдохнул и написал: Эдмунд Герхэрд: Утро. Я тут. И понеслось. Экран заполнился сообщениями. Августина не писала — она плевалась ядом, и каждое ее слово было пропитано матами, отчаянием и облегчением. Эдмунд прочитал первые три строчки, усмехнулся и кинул телефон на кровать. Пусть орет. Он привык. Он встал и подошел к окну. Эдмунд положил ладонь на подоконник — пластик был прохладным, гладким. Он сунул руку в карман, нащупал пачку сигарет, но зажигалку не достал. Замер, глядя на двор общаги внизу. Пустая лавочка. Сиротливо торчащий турникет. Следы шин на асфальте. «И все же как я сюда попал?» Это не давало покоя. Он помнил свои пьяные выходки — всегда. Пусть потом делал вид, что отключился, память услужливо сохраняла каждый идиотский поступок. А сейчас — полный провал. Эдмунд полагает, что он, возможно, просто вырубился, будучи пьяным в стельку. «Неужели, те двое меня проводили?» Писклявая девчонка. И тот парень в кепке. Он помнил, как они стояли рядом, о чем-то говорили. Помнил, как этот тип держал его, не давая упасть. А дальше — темнота. Это говорит о том, что они позаботились дотащить его до общаги. «Если это так, то как они узнали, где я живу?» Логика подсказывала: сам сказал по пьяни. Но Эдмунд не помнил, чтобы ляпал адрес. И еще — номер его комнаты, с учетом того, что дверь заперта. Да еще и дежурный. Даже если его довели до ворот, внутрь он должен был пробираться сам. А он не помнил. Мда, это та еще загадка века. Если сложить все кусочки воедино, то Эдмунд не понимает одного: Ради чего тащить через полгорода пьяного, незнакомого, чужого парня, от которого за версту разит перегаром, безысходностью и желанием сдохнуть? Ради чего тратить на него — свое время, свои силы, свою ночь? Никто бы не стал. И вдруг в груди неожиданно запорхало одно странное желание — острое, нетерпеливое. Оно скреблось под ребрами, царапало горло изнутри, заставляло сердце биться быстрее. Он хотел увидеть его. Эдмунд замер, поймав себя на этой мысли. Того, с серебристыми волосами. Он не знал его имени. Не знал, сколько ему лет, кем он работает, почему оказался на той улице в ту ночь. Не знал, зачем этот человек вообще связался с пьяным, никчемным студентом, который чуть не бросился под машину. Не знал, почему его руки — эти руки, которые так бережно держали Эдмунда, — не дрогнули, не отшатнулись, не сжались в кулаки от отвращения. Он знал только одно. Золотые глаза. Они всплывали перед внутренним взором каждый раз, когда он закрывал веки. Не преследовали, не мучили — просто были. Теплые. Живые. Светящиеся изнутри. — Твою мать, — прошептал Эдмунд в пустоту. Он не умел хотеть. Это чувство атрофировалось в нем за годы, заполненные только одним, постоянным, выматывающим желанием — чтобы все закончилось. Он не хотел встреч, разговоров, людей. Не хотел новых знакомств, старых связей, обязательств. Не хотел ничего, кроме тишины и покоя. А сейчас хотел. Хотел увидеть незнакомца с серебристыми волосами. Хотел услышать его голос — низкий, ровный, ледяной, который почему-то не замораживал, а согревал. Хотел снова оказаться рядом, в том тепле, в том запахе сирени, в том странном, неправильном, невозможном покое. «Интересно, кто ты такой.» Он смотрел в стену, но видел не облупившуюся краску и старый плакат. Он видел козырек кепки, скрывающий пол-лица. Видел пряди белых волос, выбивающиеся из-под ткани. Видел глаза — золотые, расплавленные, смотрящие прямо в душу. «Интересно, увижу ли я тебя снова.» Телефон на кровати снова завибрировал, но Эдмунд даже не повернул головы. Он сидел, уставившись в пустоту, и впервые за долгое время чувствовал не желание исчезнуть. А желание найти. Его. — Блять, — выдохнул он, снова потирая лицо. — Я уже совсем ебанулся. Эдмунд посмотрел на часы еще раз. Вздохнул. — Ладно. Надо собираться. Хотя бы последние две пары посетить. Он сказал это вслух, но сам не поверил ни одному слову. Учеба… какая учеба, когда внутри все гудит от вопросов, на которые нет ответов. Когда в голове — золотые глаза, а на губах — привкус сирени, которого не было, но почему-то хочется, чтобы был. Он убрал телефон в карман, натянул первую попавшуюся худи, взял свой рюкзак и вышел из комнаты, так и не закрыв окно. Занавеска все так же вздыхала, надувалась пузырем и опадала, впуская внутрь холодный уличный воздух. И легкий, почти неуловимый аромат. Сирень. Или просто показалось.