Сын Дьявола

Вечерний Бруклин трепал верхушки деревьев, вынуждая листву отчаянно шуршать и срываться в прощальном кружении. Порывы путались в волосах Грейс, разматывая темные пряди по бледному лицу. Она не замечала ни ветра, ни холода, ни любопытных взглядов прохожих, покосившихся на странную пару, замершую на скамейке в сквере. Тодд сидел рядом полностью растерянный ее состоянием. Он отчаянно пытался привести подругу в чувство: касался плеча, бормотал утешения, гладил по спине. Грейс не реагировала. Ее плечи мелко вздрагивали от каждого нового всхлипа, а слезы, казалось, иссякать не собирались. — Грейс, ну пожалуйста, — в голосе Симмонса звенело отчаяние человека, готового на что угодно, лишь бы прекратить этот нескончаемый поток. — Скажи мне, что случилось? Тебя кто-то обидел? Или ты что-то видела? Я не понимаю ничего, а ты молчишь и плачешь! Она размыкала губы, силилась ответить, но голос срывался и тонул в новых рыданиях, превращаясь в неразборчивое бормотание. Осознав, что сам не вытянет, Тодд в панике выхватил телефон и набрал единственный пришедший на ум номер. — Августина, — зачастил он, едва на том конце отозвались. — Вы где? Срочно приезжайте на Малберри-стрит. Что-то с Грейс, она рыдает, я не могу ее успокоить, ничего не говорит, я вообще не знаю, что делать! — Мы рядом, — откликнулась та без обычной язвительности. — Минут пять-семь. Держись. Связь прервалась. Тодд убрал телефон и снова посмотрел на Грейс, чувствуя себя абсолютно беспомощным, никчемным, виноватым во всем, что с ней происходит. Из-за поворота они вынырнули спустя несколько минут. Августина сразу присела на корточки перед скамейкой и почти невесомо коснулась плеча Грейс. — Грейс? Что стряслось? Какая сука тебя обидела? Только скажи, я ей голову оторву. Грейс вскинула заплаканные глаза, попробовала вымолвить хоть слово, но из горла вырвался новый всхлип, и она опять спрятала лицо в ладонях. — Тодд? — Августина перевела требовательный взгляд на Симмонса, и тот лишь беспомощно развел руками. — Она ждала меня после уроков, — затараторил он, теребя лямку рюкзака. — Я задержался у препода, а когда вышел, наткнулся на нее. Она была уже в таком состоянии. Кричала что-то, плакала, схватила меня за руку и потащила бежать. Я ничего не понял. — Там… было… — вклинилась она, но слова опять утонули в слезах. — Для начала, — внезапно подал голос Эдмунд, заставляя всех обернуться, — перестаньте давить. Дайте ей успокоиться. Он опустился на скамью рядом с Грейс без приглашения, выудил из кармана помятую пачку, вытянул сигарету и щелкнул зажигалкой. — Пусть придет в себя, — добавил он ровно. — А потом расскажет. Никуда мы не денемся. Тодд и Августина переглянулись, но спорить не стали. В этот миг Грейс, все еще всхлипывающая, инстинктивно потянулась к Эдмунду. Медленно, точно боясь, что ее оттолкнут, она опустила голову ему на плечо, прижалась щекой к ткани черной кофты и закрыла веки. Эдмунд не шелохнулся. Лишь едва заметно скосил взгляд на мокрые ресницы, бледные скулы, подрагивающие губы — и продолжил курить, глядя куда-то в пустоту. Свободная ладонь вдруг поднялась и несколько раз неуклюже, но бережно похлопала Грейс по плечу. Жест вышел неловким и до того искренним, что Августина, наблюдавшая за сценой, растянула губы в той самой гаденькой, многозначительной улыбке, с какой разглядывают нечто чересчур милое и запретное одновременно. — Тодд, — она резко схватила Симмонса за руку, — пошли-ка пройдемся. — Что? — Тодд вытаращил глаза, упираясь. — Зачем? Куда? А Грейс? — Пошли, я сказала! — Августина была непреклонна. — Им надо побыть вдвоем. Не тупи. Она утянула упирающегося, ничего не понимающего Тодда за угол, оставив Эдмунда и Грейс на скамейке в тишине вечернего сквера. Оставшись наедине с ним, Грейс ощутила, как ледяные тиски, сдавливавшие сердце, начинают понемногу ослабевать. Рядом с Эдмундом, в его молчаливом и ровном присутствии, даже самые чудовищные воспоминания теряли резкость, превращаясь в картинки, в страшную историю, оставшуюся в прошлом. Она все еще помнила черные провалы глаз, нечеловеческий голос, угрозы — но сейчас, когда ее голова покоилась на его плече, когда она вдыхала терпкий табачный дым вперемешку с чем-то горьковатым и притягательным, ужас отступил в дальний угол сознания. — Я видела его, — наконец заговорила она, и голос ее, хоть и дрожал, уже звучал ровнее. — Темный силуэт. Красные глаза. Над чьим-то телом. Он убивал кого-то, Эдмунд. Я видела, как он вонзал нож снова и снова. Я так испугалась, что побежала. Не оглядываясь. А потом… потом я встретила девушку. Рыжую. С черными глазами. Эдмунд молча слушал, и лишь сигаретный дым поднимался в темнеющее небо тонкой, извилистой нитью. — Она меня знает, — продолжала Грейс с плохо скрываемым недоумением. — И я… я вспомнила ее. Мы учились вместе в другом городе, недалеко от Олбани в средней школе. Ее зовут Элизабет. Мы дружили. Я была для нее единственным другом. — И что ей было нужно? — Она обижена, — Грейс сглотнула подступивший к горлу комок. — Она сказала, что я ее бросила. Что я уехала и оставила ее одну. И теперь… она убьет всех вас. Заставит меня смотреть, как вы умираете. А потом убьет меня… — Бред, — коротко усмехнулся он, и в этой усмешке сквозило презрение к существу, выбравшему столь примитивный способ мести. — Из-за переезда так свихнуться и возжелать крови? Вы правда были настолько близки? — Я помню, что мы ладили, — задумалась Грейс, пытаясь выудить из памяти те почти стершиеся дни. — Я всегда вступалась за нее, когда обижали. Она была беззащитной, очень одинокой. А потом мама запретила нам видеться. Сказала, что у Элизабет плохие родители. А затем мы переехали. — И от одиночества она свихнулась окончательно, — констатировал Эдмунд, затягиваясь. — Только не говори мне, что одержимый демоном убийца и твоя бывшая подружка — это одно и то же лицо. — Она заговорила не своим голосом, — Грейс подняла на него полные слез глаза. — В нем звучало множество других, столько ненависти… И она упоминала жертвоприношения. Я думаю… я почти уверена. Это она и есть. Она стала этим чудовищем. Она помолчала, собираясь с силами. — В моих воспоминаниях Элизабет была тихой, доброй девочкой, которую все гнобили. А теперь… теперь передо мной стоял монстр. И все из-за меня? Из-за того, что я ее предала? — Не взваливай все на себя, — твердо произнес Эдмунд. — Мы понятия не имеем, почему внутри нее завелся демон. Когда это случилось — до твоего отъезда или после. Что с ней происходило эти годы. Известно лишь одно: она вцепилась в тебя. Ты превратилась в навязчивую идею. И она не успокоится, пока не перебьет нас всех к чертям. Грейс невольно прижалась теснее, ища защиты, тепла, того самого чувства безопасности, которое, казалось, мог дать только он. Эдмунд смотрел вдаль, в сторону густеющей синевы неба своими пустыми сиреневыми глазами, как вдруг боковое зрение уловило движение. Он обернулся. На другой стороне улицы стояла девушка и глядела прямо на них. По ее щекам текли слезы. Полупрозрачная, почти невесомая фигура то проступала, то истаивала в свете фонарей. Дух. «Вечно эти духи ноют», — привычно подумал Эдмунд, но почему-то на этот раз в его мыслях не было привычного раздражения. Только усталость и какая-то глухая, безысходная тоска. — Ну что, — раздался вдруг громкий голос Августины, которая вынырнула из-за угла вместе с Тоддом, нагруженным пакетами из круглосуточного магазина, — поговорили по душам? Они подошли к скамейке, и Августина с довольным видом продемонстрировала добычу: чипсы, шоколадки, две банки газировки и какой-то невнятный кекс в упаковке. — Мы пришли не с пустыми руками, — объявила она, плюхаясь рядом. — Жрать хотите? Берите, не стесняйтесь. Лучшее лекарство от стресса — это сахар и жиры. Грейс смущенно отстранилась от Эдмунда, вытерла мокрые щеки и попыталась улыбнуться, хотя припухшие, покрасневшие глаза красноречиво свидетельствовали о недавней буре. — В общем, — кратко резюмировал Эдмунд, когда все расселись, — Грейс наткнулась на свою бывшую подругу Элизабет. Из другого города. И эта Элизабет, судя по всему, и есть наш одержимый убийца. Она очень обижена на Грейс за то, что та ее бросила. — Чего, блять? — Августина изогнула бровь так высоко, что она, казалось, полезла на лоб. — Грейс, ты умеешь обижать людей? Ты, с твоими ангельскими глазками и вечным «простите, извините»? — Я бросила ее, — Грейс виновато опустила голову. — И теперь из-за меня вы все в большой беде. Если бы я не уехала тогда, ничего бы этого не случилось. — Во-первых, — Августина подняла указательный палец, — не забывай, что зачинщик всей этой вакханалии — наш дорогой чокнутый Симмонс, потащивший тебя в ту проклятую развалюху. Вот кому предъявлять. — Она права, — неожиданно легко согласился Тодд. — Грейс, не бери все на себя. Я во всем виноват. — Во-вторых, — продолжила Августина, — и что нам теперь делать? Мы изучили все книги, какие могли, но так и не поняли, как с этим бороться. Ритуалы сложные, ингредиенты непонятные, а экзорцисты на форуме только ржут и советуют «принять Иисуса в сердце». — Мне нужно кое в чем признаться, — внезапно вклинился Тодд, и его тон заставил всех насторожиться. — Тоддик, — Августина прищурилась, — что на этот раз? Если ты снова сморозил глупость, я тебя лично придушу. — Грейс, ты только не злись, — Тодд смотрел на подругу с таким виноватым видом, что даже каменное сердце дрогнуло бы. — Но я… я проболтался. — Что? — глаза Грейс округлились. — Только не говори, что… — Да, — Тодд кивнул, пряча глаза. — Она так на меня нажала, так давила, что я не удержался. Я рассказал ей все. Всю нашу ситуацию. Про демона, про красные глаза, про заброшку, про все. — Тодд! — Грейс всплеснула руками. — Неужели ты задержался в школе именно из-за нее? Ты поэтому опоздал? — Эдмунд, — Августина лениво повернулась к Герхэрду, — ты хоть понимаешь, о чем они? — Вообще не ебу, — пожал плечами Эдмунд. — И, честно говоря, мне уже все равно. — Я сейчас объясню! — Тодд выставил перед собой руки, словно защищаясь от неминуемой расправы. — В нашей школе работает учительница. Мисс Би Савендэл. Она очень красивая, просто невероятно красивая, и она такая… — Тодд, короче! — рявкнула Августина. — Короче, она давила на меня, расспрашивала, отчего я такой дерганый, и я раскололся! Но! — он вскинул палец. — Выслушала и сказала, что способна помочь! Потому что она, оказывается, экзорцист! Самый настоящий! И у нее целая команда! — Что? — Грейс посмотрела на него так, словно он заявил, что выиграл в лотерею межгалактический крейсер. — Вот! — Тодд торжественно вытащил из рюкзака несколько странных предметов. — Это кулоны. Она сказала, что каждый из нас должен носить такой. Если рядом окажется демон — они предупредят. Кулоны представляли собой небольшие металлические медальоны на тонких цепочках — темного серебра, с выгравированными на них странными символами, напоминающими переплетенные круги и руны. Они тускло поблескивали в свете фонарей, и от них веяло чем-то древним. — И… — Тодд замялся, — я дал ей номер Августины. Свой я постеснялся сказать. Она сказала, что они с командой свяжутся с нами и назначат встречу. Они охотники на демонов, Грейс! Настоящие! Августина переваривала услышанное несколько долгих секунд, а затем начала смеяться — сперва тихо, потом все громче, заливистее, пока ее хохот не разлетелся по всему пустому скверу. — Охотники на демонов? — переспросил Эдмунд с таким неподдельным изумлением, какое у него случалось крайне редко. — Мы, блядь, по-твоему, где живем? В дешевом сериале? Какие еще, к черту, охотники? — Пха-ха-ха, не могу, пиздец, — Августина согнулась пополам, хватаясь за живот. — Симмонс, а тебя точно не наебали? Может, это просто училка, которая хочет впарить нам дешевые побрякушки с рынка? — Неправда! — Тодд обиженно надулся. — Она правда нам поможет! Просто ждите звонка, они назначат встречу. И вообще, — он перевел взгляд на все еще смеющуюся Августину, — че ты ржешь?! Нам же помощь нужна! Мы сами не справимся! — Я, значит, ебалась на форуме, — вытирала она выступившие от смеха слезы, — переписывалась с мудаками, которые только угорали над нашей ситуацией и гнали к психиатру. А ты просто поболтал с преподшей и проблема начала рассасываться? Бля, не могу, это просто пиздец… Она продолжала ржать как конь, и ее смех разносился по вечернему скверу, смешиваясь с шелестом листвы и отдаленным гулом машин, а остальные сидели и слушали это безобразие, не зная, смеяться им или плакать. Эдмунд перевел взгляд на кулоны, зажатые в кулаке Тодда, и в сиреневых глазах мелькнуло нечто странное: то ли тень надежды, то ли усталое смирение перед фактом, что их жизнь окончательно превратилась в низкопробный мистический сериал. *** Обычный студенческий коридор. Под высокими потолками плыл гул, замешанный на хлопанье дверей, шарканье кроссовок и обрывках разговоров — всем том, чем обмениваются на бегу вечно спешащие, занятые, перетекающие из аудитории в аудиторию люди. Эдмунд плелся сквозь эту толчею, уткнувшись в экран смартфона и даже не думая прикрывать рот, когда зевал. Сегодня на нем болтался свободный черный джемпер, прятавший худые плечи, вытертые снизу джинсы и кроссовки, пережившие, казалось, целую геологическую эпоху. Сиреневые глаза глядели пусто и отстраненно, хотя краем зрения он все же фиксировал происходящее вокруг. Рядом, будто заведенная пружина, подпрыгивала Августина. Ярко-зеленая куртка делала ее заметной с любого конца коридора, длинная юбка колыхалась при каждом шаге, а на ногах белели кроссовки — явно более новые, чем у спутника, но такой же модели. В глазах девушки плясал тот особый бесовской огонек, который вспыхивал всякий раз, когда она находила свежую жертву для своих колкостей. И эта жертва сейчас стояла прямо перед ними. Оливер — кудрявый, с непослушными рыжими завитками вокруг веснушчатого лица, в огромных очках с толстой черной оправой, за которыми прятались большие карие зрачки. Он размахивал руками с тем искренним, почти детским энтузиазмом, с каким обычно рассказывают о самом любимом увлечении, и пытался донести до Августины информацию, явно казавшуюся ему критически важной. — Я читал, что в средневековых гримуарах упоминается классификация демонов по их способностям! Например, некоторые из них могут вселяться в людей только с их согласия, а другие — вообще без предупреждения! Представляете? И еще есть демоны, которые питаются страхом, а есть те, что предпочитают гнев или отчаяние! Это же невероятно интересно! — Пф-ф, серьезно? — Августина выгнула бровь, и в ее взгляде заплясали уже знакомые бесенята. — И что ты еще знаешь о демонах? А демоны могут, например, влюбляться? Ну, там, ходить на свидания, цветы дарить, стихи читать? Или у них с этим напряженка? Оливер поперхнулся воздухом, его веснушчатое лицо покрылось легким румянцем, а рот открывался и закрывался, не в силах произнести ни слова. — Оливер, не ведись, — лениво вмешался Эдмунд, даже не поднимая глаз от телефона. — Ты еще спроси, как демоны в Тиндер регистрируются и свайпают вправо на человеческие души. Августина зашлась таким заливистым хохотом, что ближайшие студенты обернулись, разглядывая странную компанию. — Эм-м… ну… — Оливер сжался, чувствуя себя полным кретином; очки предательски съехали на кончик носа. — Я, наверное, пойду… У меня сейчас пара… — Да брось ты! — она хлопнула его по плечу, но в глазах все еще искрилось озорство. — Расскажи еще! Демоны, например, какают? Или у них там чисто энергетическая структура, без телесных радостей? — Мне правда пора! — выпалил он и, развернувшись, почти побежал прочь, бормоча под нос: — Сумасшедшие… Просто сумасшедшие… Но до чего же она красивая, даже когда глумится… Августина проводила его взглядом и, едва кудрявая макушка скрылась за поворотом, снова расхохоталась, привалившись плечом к стене. — Ну и чудик! — выдохнула она, утирая выступившую влагу. — Нику стоило свести нас раньше. Представляешь, какая бездонная скважина бесполезных сведений! — Пошли в аудиторию, — Эдмунд закатил глаза, но уголок губ дрогнул в едва заметной усмешке. — Опоздаем, а то Харрисон снова затянет оперу о нашей безнадежности. Они дошли до дверей аудитории, когда телефон Августины разразился настойчивой трелью. Незнакомый номер. Она нахмурилась, но без особых колебаний нажала «ответить» и поднесла трубку к уху. — Алло? — Это звонит Молли Бейкер, — раздался на том конце провода писклявый, но при этом на удивление спокойный и деловой голос. — Вчера моя напарница, Жасмин, предупредила, что мы с вами свяжемся по поводу ситуации с демоном. Августина замерла. Голос показался ей до боли знакомым. — Молли Бейкер? — переспросила она, и вдруг ее глаза округлились. — У тебя такой знакомый голосочек… Эдмунд! — она ткнула его в бок и протянула телефон. — Послушай-ка. Тот непонимающе изогнул бровь, но трубку принял. — Алло? Вы меня слышите? — Молли явно теряла терпение от затянувшейся паузы. — Пискля? — лениво протянул Эдмунд, и на его губах заиграла та самая хищная, довольная усмешка. — Привет. На том конце провода повисла тяжелая, многозначительная тишина. — Ч-что? — выдохнула наконец Молли. В ее голосе смешались узнавание, растерянность и плохо замаскированное раздражение. — Это ты?! Тот самый?! — Пха-ха-ха-ха! — Августина, наблюдавшая за этой сценой, буквально взорвалась смехом, хватаясь за живот и сползая по стене. — Ахуеть не встать! Эта пискля — охотница на демонов?! Пха-ха-ха-ха! Мир точно сошел с ума! — Чего, блять, реально? — даже Эдмунд, обычно невозмутимый и ко всему равнодушный, удивленно вскинул брови. — А ну прекратите! — голос Молли сорвался на те самые писклявые ноты, которые ребята так хорошо помнили. — Вы! Как вы смеете надо мной смеяться?! Жасмин! — закричала она куда-то в сторону. — Как это понимать?! На фоне послышался приглушенный женский смех: — Откуда мне было знать, что вы уже знакомы? И что ты с ними сталкивалась раньше? Не моя вина, что мир тесен. — Пискля, — Августина выхватила аппарат у Эдмунда и затараторила, смакуя каждое слово, — а ты помнишь, как нас нагло прогоняла с места преступления, а? Помнишь, как топала ногами и грозилась полицию вызвать? Ты прямо как магнитик, липнешь к нам, где бы мы ни появились! — Ты… ТЫ! — Молли, судя по голосу, была готова взорваться от негодования, и, наверное, если бы не телефон, ее вены на лбу можно было бы разглядеть даже через динамик. — Да как вы все с этим связаны?! Просто невероятно! Какое-то издевательство судьбы! — Особенно тебе отлично выходит натыкаться на Эдмунда, — промурлыкала Августина, и в ее голосе появились такие интимные, почти сладкие нотки, что даже Эдмунд покосился на нее с подозрением. — Ммм, у тебя такой необычный вкус, пискля. Признавайся, ты специально за ним следила? Просто не могла удержаться? — Эй, я сказала прекратить! — выкрикнула Молли голосом человека, загнанного в угол и вынужденного краснеть. — Все совсем не так! Он видел демона! Поэтому я не могла бездействовать! Это моя работа! — Ой-ой-ой, — Августина закатила глаза. — Работа у нее, видите ли. А мы уж думали, настоящая любовь. — Я не помню, чтобы говорил этой пискле про демона, — вклинился Эдмунд, нахмурившись. — Когда я успел? — У меня свои методы, — отрезала Молли, пытаясь вернуть голосу деловой тон. — Итак, вы, недотепы, столкнулись с невероятно опасной проблемой! Вы должны сказать нам спасибо, что мы это узнали и теперь хотим помочь! Вместо того чтобы ржать как кони! — Да-да-да, — Августина с трудом сдерживала новый приступ смеха. — Продолжай, продолжай. Мы тебя внимательно слушаем. Очень внимательно. Прямо затаили дыхание. Судя по тяжелому дыханию и скрежету зубов, Молли мысленно досчитала до десяти, прежде чем продолжить. — Сегодня вечером, — процедила она, — встречаемся у парка. Обсудим все. Детали, план действий, вашу защиту. До встречи! И, не дожидаясь ответа, она бросила трубку. Августина уставилась на экран, затем перевела взгляд на Эдмунда, и ее лицо расплылось в настолько широкой, довольной улыбке, что, казалось, еще чуть-чуть — и треснут щеки. — Пиздец, Эдмунд, — выдохнула она. — Мир-то, оказывается, с кулачок. Твоя зазноба-пискля — охотница на демонов! Это же просто феерическое совпадение! Придется слегка подкорректировать сценарий ваших отношений. — Задолбала со своим шипперством, — отмахнулся тот, но где-то в глубине сиреневых глаз мелькнуло нечто странное: то ли робкая надежда, то ли тревога, которой он сам не мог подобрать названия. Пискля знает того незнакомца в кепке. Лукаса. А значит… Значит, есть шанс, что он тоже в этой команде охотников. Что они встретятся снова. Что Эдмунд сможет увидеть эти золотые глаза, услышать этот низкий, спокойный голос, почувствовать то самое тепло, которое преследовало его во снах с той самой ночи. «Почему я так нервничаю? — мелькнуло в голове, и сердце зачастило быстрее. — Это же просто встреча. Просто разговор о демоне. Просто… просто шанс увидеть его.» Но ответа на этот вопрос у него не было. На другом конце провода. Молли швырнула телефон на диван и вцепилась обеими руками в волосы, глядя на Жасмин так, будто та только что совершила самое подлое предательство в истории. — Черт! — выкрикнула она, принимаясь мерить шагами комнату. — Да кто ж знал, что они все в этом замешаны?! Выходит, за ними охотится один и тот же демон? Жасмин, удобно устроившаяся в кресле с чашкой кофе, неторопливо отхлебнула и, опустив напиток на столик, заговорила привычным спокойным тоном: — Тодд, их друг, рассказал мне, что его подруга Грейс видит вещие сны. Именно во сне она увидела старый дом — тот самый, куда они потом по глупости полезли. Демон, судя по всему, просто развлекся: поиграл с ними, напугал до чертиков, но не тронул. А потом начал преследовать. Они привлекли его внимание, Молли. А с учетом того, что за последние недели было несколько жертв с одинаковыми ритуальными ранениями, это точно один из культистов. Я полностью убеждена. Ты и сама видела места преступлений, изучала рисунки на стенах, следы крови. Все сходится. Молли остановилась, задумавшись. — Выходит, они просто случайные свидетели, — медленно проговорила она. — Залезли не туда, увидели не то, и теперь он за ними охотится. Эти ребята, пусть они и те еще идиоты, но они по-своему необычны. — Именно, — кивнула Жасмин. — Когда покончим с демоном, надо будет серьезно поговорить с ними. Молли уже открыла рот, чтобы согласиться, но напарница вдруг хитро сощурилась: — Кстати, Молли, а что там за история с мальчиком? Та девчонка, Августина, явно на что-то намекала. Говорила про «необычный вкус» и про то, что ты «специально следишь за Эдмундом». Не хочешь рассказать? — Ничего подобного! — Бейкер вспыхнула так, что щеки сравнялись цветом с перезрелым томатом. — Жасмин, и ты туда же! Это просто работа! Он видел демона, я за ним следила, вот и все! — Ну-ну, — протянула та с очень довольной улыбкой. — Я тебе верю. Конечно, верю. Молли уже набрала в грудь воздуха для новой гневной тирады, но Жасмин вдруг преобразилась. Улыбка сползла, уступив место напряженной, сосредоточенной гримасе. Она полезла под воротник и вытащила кулон из темного серебра — медальон пульсировал тусклым, тревожным свечением, источая то особое ощущение угрозы, которое напарницы научились распознавать за годы практики. — Молли, — сказала она тихо, но с такой серьезностью, что Бейкер мгновенно забыла обо всех глупых шутках. — Кто-то из них под влиянием темной энергии. Сильное влияние. Прямо сейчас. Молли замерла, и ее лицо тоже изменилось. — Кто-то из этих четверых в опасности, — Жасмин хватает куртку и проверяет необходимые вещи. — Возможно, демон уже добрался до них. Или вот-вот доберется. Нам нужно срочно выдвигаться. Они переглянулись, и в этом взгляде было все: готовность к бою, решимость и то особенное чувство долга, которое двигало охотниками на демонов уже много поколений. *** Вода текла из крана тонкой, холодной струйкой, разбиваясь о белую фаянсовую раковину тысячами мельчайших брызг. Грейс замерла, вцепившись добела сжатыми пальцами в холодный бортик, и вглядывалась в мутное, покрытое разводами зеркало. Только видела она сейчас не собственное отражение, а нечто иное — то, от чего кровь медленной ледяной волной отхлынула от лица, оставив кожу бледной до прозрачности. Она не узнавала себя. Черты в зеркальной глубине поплыли — сперва едва заметно, будто кто-то капнул влагой на акварельный набросок, заставляя краски терять четкость, расползаться и смешиваться в чужое, пугающее сочетание. Ее собственные глаза — небесно-голубые, всегда ясные и открытые — наливались густой, непроглядной тьмой, которая секунду спустя вспыхнула алым: тем самым неестественным свечением, что она видела в подвале заброшенного дома, что преследовало ее в кошмарах каждую ночь. Волосы потемнели, наливаясь рыжиной, а затем и вовсе приобрели оттенок, замеченный ею вчера. Губы растянулись — нет, не в улыбке, в оскале, в той жуткой, нечеловеческой гримасе, от которой стынет кровь. Грейс зажмурилась. Так сильно, что перед глазами поплыли оранжевые круги а в висках застучала пульсирующая боль. Она тряхнула головой — раз, другой, третий, отчаянно, как человек, пытающийся стряхнуть с себя страшный сон, который никак не хочет отпускать. Когда веки снова разомкнулись, в зеркале была только она. Бледная до синевы, с глубокими темными тенями под глазами. Все внутри колотилось мелкой, гадкой дрожью, от которой хотелось сжаться в комок и забиться в самый дальний угол, где никто не отыщет, не тронет, не заставит вспоминать. Но воспоминания уже хлынули. Они не спрашивали разрешения, не ждали, когда она будет готова — они просто ворвались в ее сознание бурным, неудержимым потоком. Пятый класс. Средняя школа «Riverside Middle School» в маленьком городке недалеко от Олбани. Одна девочка сидела в самом углу, прижавшись спиной к холодной кирпичной кладке, обхватив колени тонкими, покрытыми ссадинами и синяками руками, и глядела на окружающих затравленным взглядом раненого зверька — того, кто уже не ждет помощи, не надеется на спасение, а просто пытается пережить очередной день. Одежда на ней была мятая, грязная, с оторванной пуговицей и пятнами, о происхождении которых не хотелось думать. На ногах — кровоподтеки, свежие и старые, накладывающиеся один на другой, точно слои краски на ветхом холсте. Волосы — темные, почти черные падали на лицо неопрятными космами. А вокруг нее, как стая голодных шакалов, кружили одноклассники. — Дочка проститутки! — орал толстый мальчишка с красным, потным лицом. — Эли-шлюхина дочка! — Иди отсюда, от тебя воняет! — вторила девчонка с косичками и злым, острым личиком. — Эй, Эли, а ты уже продаешься? — ржал кто-то из старшеклассников, подходя ближе. — Сколько берешь за час? Они хохотали, швыряли в нее скомканными бумажками, мелкими камешками, обертками от конфет. А она сидела, сжавшись в комок, и молчала. Только слезы беззвучно катились по щекам — без единого всхлипа. Она давно усвоила, что жаловаться бессмысленно. Что никто не придет и не заступится. Грейс тогда впервые увидела эту девочку. Она стояла поодаль, стискивая в руках рюкзак, и наблюдала за происходящим с таким чувством, будто ударили ее саму. Внутри все перевернулось. Она не знала, кто эта девочка, не понимала, за что ее травят, но одно знала точно — так нельзя. Не раздумывая, не слушая внутренний голос, нашептывавший: «не лезь, это не твое дело, сделаешь только хуже», — она шагнула вперед. Растолкала обидчиков. Толстый мальчишка от неожиданности попятился и едва не шлепнулся наземь. Девчонка с косичками разинула рот, собираясь что-то выкрикнуть, но Грейс глянула на нее так, что слова застряли в горле. А потом она протянула руку той, что сидела на холодной земле, и произнесла тихо, но твердо: — Не слушай их. Пойдем со мной. И девочка подняла на нее глаза. В них было все: боль, отчаяние, неверие в то, что кто-то способен на доброту, и — надежда. Хрупкая, тоненькая, отчаянная надежда, от которой у Грейс защемило сердце. А потом девочка улыбнулась. Светло. Искренне. Так, как улыбаются лишь те, кто давно разучился, но вдруг, вопреки всему, вспомнил. — Меня зовут Элизабет, — сказала она. — Но ты можешь звать меня Эли. С того дня они стали неразлучны. Элизабет ждала ее после каждого урока, у каждой двери, на каждой перемене. Она бежала к Грейс, стоило той появиться в поле зрения — раскинув руки, с растрепанными волосами, со счастливой улыбкой на все еще покрытом синяками лице. Она выкрикивала: «Грейс!» — и в этом возгласе звенело столько радости и благодарности, что Грейс каждый раз ощущала, как сердце наполняется чем-то светлым. Они сидели вместе на обеде. Элизабет льнула к ней, точно котенок, ищущий защиты, и Грейс позволяла, даже когда за спиной перешептывались и косились. Они делали вместе уроки. Элизабет схватывала все на лету, но боялась поднимать руку при всем классе, и Грейс подбадривала: «Ты справишься, не робей». Они гуляли после занятий, и Элизабет рассказывала о своей жизни — урывками, боясь спугнуть единственного друга чрезмерной откровенностью. Грейс узнала, что мать Элизабет пьет, приводит в дом чужих мужчин, и девочке приходится прятаться в шкафу или сбегать на улицу в любую непогоду. Синяки на теле — не только от одноклассников. А дома ее ждет не тепло и уют — страх, боль и бесконечное одиночество. — Но теперь у меня есть ты, — говорила Элизабет, глядя на Грейс своими большими, темными глазами. — И мне уже не так страшно. Однажды ночью, когда за окнами лил сильный дождь, Грейс проснулась от тихого, настойчивого стука в окно. Она подошла, отодвинула занавеску и чуть не вскрикнула. За окном, промокшая до последней нитки, дрожащая, с посиневшими от холода губами, стояла Элизабет. — Мама… — стуча зубами, прошептала Эли. — Она пьяная. Сильнее, чем обычно. Она сказала, что убьет меня сегодня. Я не знаю, шутила она или нет, но я испугалась. Я не знала, куда идти, кроме как к тебе. Можно я… можно я побуду здесь? Хотя бы до утра? Грейс молча впустила ее к себе в комнату, обняла и прижала к себе, чувствуя, как сотрясается худенькое израненное тело. Она закутала Элизабет в теплый плед, напоила горячим чаем с медом, уложила на свою кровать и легла рядом, сжимая холодную ладошку. — Не бойся, — шептала она. — Я рядом. Элизабет уснула, прижимаясь к ней, как к единственному безопасному месту в этом жестоком мире. А Грейс долго глядела в потолок, слушая шум ливня за окном и чувствуя, как по щеке сползает слеза. А потом все рухнуло. Мама Грейс узнала о слухах. Кто-то из «доброжелателей» рассказал ей, что Элизабет — дочь проститутки и наркоманки, что общение с такой девочкой опозорит семью, что Грейс должна дружить с «нормальными» детьми из «нормальных» семей. — Я запрещаю тебе с ней видеться, — отчеканила мать тоном, не терпящим возражений. — Ты меня слышишь? Если я узнаю, что ты опять с этой… с этой Элизабет, я запру тебя дома и выброшу ключи. Грейс пыталась спорить, пыталась объяснить, но мать была непреклонна. Они стали встречаться тайком. Урывками. Рискуя. Но с каждым днем это становилось все труднее. А потом мать объявила о переезде. В день отъезда Грейс стояла у старого дома, дожидаясь такси, и сжимала в руках ключи от квартиры, где прошло ее детство. Вокруг суетились грузчики, таская коробки, пахло бензином и пылью, а на душе было так гадко и тоскливо, что хотелось завыть. И вдруг из-за угла выбежала Элизабет. Она была такая же, как в тот первый день — растрепанная, заплаканная, с красными, опухшими от слез глазами. Только теперь в этих глазах не было надежды. Только отчаяние. — Не уезжай! — закричала она, вцепившись в руку Грейс так сильно, что на коже остались белые следы. — Пожалуйста! Не бросай меня! Ты же моя единственная подруга! Ты — все, что у меня есть! Без тебя я умру! Грейс чувствовала, как сердце разрывается на части. Она хотела обнять ее, прижать к себе, сказать, что все будет хорошо, что они будут писать друг другу, что она никогда не забудет… Но в этот момент появилась мать. — Отойди от нее! — рявкнула она, грубо отталкивая Элизабет так, что та едва удержалась на ногах. — Сколько раз тебе говорить? Не смей приближаться к моей дочери! Она втолкнула Грейс в салон, захлопнула дверцу и села рядом, даже не глянув в сторону ребенка, оставшегося на тротуаре. Такси тронулось. Грейс оглянулась и в последний раз увидела Элизабет — маленькую одинокую фигурку посреди пустынной улицы, провожающую ее взглядом. Грейс открыла глаза. Она по-прежнему стояла в школьном туалете, стискивая края раковины, и по щекам бежали слезы. Даже не заметила, когда они начались. Сандерс вскинула голову и снова всмотрелась в зеркало. Из мутной глубины на нее глядела Элизабет — взрослая, с яркими неестественно-рыжими волосами, с черными глазами, которые медленно, неотвратимо наливались алым. С той самой жуткой усмешкой. — Грейс… — позвал ее голос, пропитанный такой тоской, что у Грейс сжалось сердце. — Почему ты меня бросила? — Эли… — прошептала Грейс, и ее губы задрожали. — Прости меня… Но видение исчезло. В зеркале опять была она — бледная, с темными кругами под глазами, с разбитым на тысячу осколков сердцем. «Почему? Почему она стала такой? Что с ней случилось? Почему она убивает? Ради чего эти жертвоприношения? С чем она связалась?» «Почему она хочет убить всех, кто мне дорог? Неужели из-за меня? Это я виновата?» Ответа не было. Грейс вытерла руки бумажной салфеткой, скомкала, бросила в урну. Глубоко вдохнула, поправила сбившуюся кофту и толкнула дверь, выходя в длинный, залитый неестественно ярким электрическим светом коридор. По нему эхом разлетались голоса учеников, хлопанье дверцами шкафчиков и отдаленный звонок, возвещающий конец перемены. Она шла медленно, чувствуя, как ватные ноги переставляются с трудом, как внутри все еще колотится тот самый холод, что поселился там после разговора с отражением Элизабет, и как неимоверно сложно придать лицу нормальное выражение — будто ничего не произошло, будто она не видела в зеркале ту, что жаждет убить всех, кто ей дорог. Во дворе ее уже ждал Тодд. Он стоял у кованых ворот школы, привалившись плечом к металлическому пруту, и, завидев Грейс, радостно замахал рукой, как будто они не виделись неделю, а не каких-то двадцать минут. На физиономии сияла та самая восторженно-глуповатая улыбка, которая всегда возникала, когда он бывал чем-то воодушевлен или пытался приободрить окружающих. — Грейс! — окликнул он, едва она приблизилась. — Ты не представляешь! Вечером у парка встреча с той командой охотников! Августина узнала одну из них — помнишь ту писклявую девчонку, которая нас с места преступления в тот первый раз прогнала? Оказывается, она охотница на демонов! Представляешь? Мир тесен! — Вот как? — Грейс попыталась изобразить подобие улыбки, но мышцы лица слушались с трудом, и вышло кисло, неестественно. — Значит, она тоже во всем этом замешана. Интересно, это судьба или просто дурацкое совпадение? Тодд пристально вгляделся в нее, и его улыбка медленно сползла, сменившись озабоченностью. — Ты в порядке? — спросил он тише, всматриваясь в подругу. — Какая-то ты… не такая. Грустная. Тебя там кто-то обидел? Или опять эти видения? — Все нормально, — отмахнулась Грейс, пряча глаза. — Просто… кое-что вспомнила об Элизабет. Как мы прежде дружили. Какой она была. И чем все закончилось. — Послушай, — Тодд замялся, переминаясь с ноги на ногу и теребя лямку рюкзака, — я тут размышлял… Это, конечно, глупо звучит, но… Если бы я тогда не поперся в ту заброшку, она бы все равно тебя отыскала, да? Рано или поздно? Грейс посмотрела на него странным, задумчивым взглядом. — Нет, ты не думай, я не оправдываюсь! — зачастил он, заметив этот взгляд. — Просто к тому, что мы бы все равно угодили в это дерьмо. Чуть позже — через неделю, через месяц. Но судьба бы нас свела. Такие вещи случайными не бывают. — А мне кажется, — отозвалась она тихо, глядя куда-то в сторону, на садящееся солнце, золотившее макушки деревьев, — не пойди мы тогда в тот дом, она бы застала нас врасплох. Поодиночке. И мы бы даже не осознали, что творится, пока не стало бы чересчур поздно. А так мы хотя бы представляем, с чем имеем дело. И у нас есть хоть какой-то шанс. Они вышли со школьного двора и неспешно двинулись по тротуару, вдоль дороги, где изредка проносились автомобили, обдавая теплым воздухом выхлопных газов. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в те насыщенные багровые и оранжевые оттенки, какие случаются лишь в самом конце сентября. Внезапно из переулка, мимо которого они проходили, донесся жалобный тонкий писк. Тодд замер, прислушиваясь. — Кошка, — определил Тодд и, не раздумывая ни секунды, свернул в переулок. На куче старых, пропитанных сыростью картонных коробок сидела белая пушистая кошка с огромными голубыми глазами, которые в сумерках мерцали, точно два драгоценных камня. Она жалобно мяукала, глядя на людей. — Иди сюда, малышка, — Тодд осторожно, медленно приблизился, протягивая руку ладонью вверх, чтобы не напугать. Кошка повела ухом, принюхалась и вдруг, вместо того чтобы удрать или зашипеть, подалась вперед и потерлась пушистой мордочкой о его пальцы. Из горла вырвалось громкое, довольное урчание. — Смотри, какая ласковая, — улыбнулся он, зарываясь пальцами в густую белую шерсть. Грейс наблюдала за ними, и на душе становилось чуточку теплее. Она припомнила, как Эдмунд вечно возится с котами на заднем дворе университета и как те сами льнут к нему, чуя родственное — то, что обычные люди не замечают. И вдруг мир вокруг нее изменился. Это случилось не исподволь, не плавно — резко, точно кто-то щелкнул рубильником. Краски выцвели, пожухли, обратились в черно-белую гамму старого кино. Тодд, кошка, картонные коробки, стены домов, асфальт — все потеряло цвет, сделалось серым, безжизненным, плоским, будто из реальности выкачали саму жизнь. И лишь одна фигура в этом обесцвеченном пространстве сохранила яркость. Элизабет. Она стояла прямо за спиной Тодда — в своем алом, пульсирующем, ужасающем цвете, и ее глаза пылали в серой мгле двумя раскаленными углями, источающие смерть. Губы растянула неестественная ухмылка, обнажавшая острые, нечеловеческие клыки. Грейс не сразу ощутила темную ауру — слишком расслабилась, чтобы уловить угрозу. И только теперь заметила, как кулон на шее отчаянно пульсирует ярким, тревожным свечением. — Тодд! — закричала она, но звук вышел глухим, будто из-под толщи воды, кто-то заткнул ей рот. Симмонс обернулся на окрик, и в ту же секунду Элизабет метнулась вперед. Ее ладонь неестественно длинная и быстрая — вцепилась ему в волосы, рванула назад, заставляя запрокинуть голову и открыть шею. Тодд захрипел, попытался высвободиться, ухватился за ее руку, стремясь ослабить хватку, но пальцы Элизабет держали, как стальные клещи. Кошка, зашипев, вывернулась и умчалась в темноту. — Ох, Грейс, — промурлыкала та голосом, в котором звучала целая симфония безумия. — Так это твой лучший друг? Какой милый мальчик. Какой хорошенький. Из-за пояса она извлекла ритуальный кинжал — длинный, изогнутый, с выгравированными на лезвии символами, которые, казалось, светились внутренним светом, — и приставила острие к щеке Тодда. — Будет выглядеть еще краше, если оставить ему пару шрамов на лице? — задумчиво протянула она, ведя кончиком клинка по коже, пока не повреждая, лишь дразня. — Что думаешь, Грейс? Такой славный мальчик заслуживает особого украшения. — Прошу, не надо! — выкрикнула она, порываясь кинуться вперед, но ноги словно приросли к асфальту, словно незримые путы удерживали на месте. — Отпусти его! Элизабет, пожалуйста! Не трогай его! Делай со мной что угодно, но его не тронь! — Почему я должна его отпускать? — Элизабет склонила голову, и в алых зрачках мелькнуло искреннее, почти детское недоумение, от которого кровь стыла пуще прежнего. — Разве я не предупреждала тебя? Не говорила? Я убью всех. Каждого, кто тебе дорог. А ты станешь наблюдать. Смотреть, как они издыхают один за другим. И лишь потом придет твой черед. — Грейс… — прохрипел Тодд, и по его щеке, по той самой, к которой было приставлено лезвие, покатилась слеза. — Беги… Пожалуйста… беги отсюда… не смотри… — Нет! — она ринулась снова, с такой силой, что, казалось, еще немного — и она порвет эти невидимые путы. — Нет, нет, нет! Отпусти его! Лезвие коснулось кожи, и тонкая алая полоса прорезала щеку от скулы до подбородка. Кровь выступила мелкими бусинами, потекла по лицу, закапала на куртку. Тодд зашипел от боли, стиснул зубы, но не закричал — только зажмурился на секунду, а потом открыл глаза и посмотрел на Грейс. И в этот момент все переменилось. Чья-то ладонь легла на плечо Элизабет. Та резко развернулась, готовая атаковать, но вдруг обмякла, руки безвольно опали плетьми, кинжал со звоном брякнулся об асфальт, отскочил и загремел в сточную канаву. Элизабет вцепилась себе в голову и зашлась нечеловеческим многоголосым воплем, в котором смешались боль, ярость и ужас. — Читай, Жасмин, читай! — раздался властный, исполненный стали голос, и Грейс узнала его обладательницу — та самая писклявая девчонка. Из-за угла выбежала Молли с амулетами в руках — от них исходило тусклое, но отчетливое свечение, — и быстро, профессионально принялась раскладывать их вокруг корчащейся Элизабет. Следом появилась Жасмин с небольшой старинной книгой, и ее голос, чистый и громкий, зазвучал на незнакомом древнем наречии — гортанном, вибрирующем, заставляющем сам воздух дрожать и уплотняться. Слова лились одно за другим — тяжелые, будто камни, острые, как клинки, они врезались в пространство, разрывая незримую ткань реальности. Элизабет рухнула на колени, тело забилось в крупной судороге, из горла вырывались уже не крики, а хрипы, вой, в котором угадывались два голоса: один — человеческий, захлебывающийся болью, второй — нечеловеческий, полный ярости. Молли стремительными, отточенными движениями очертила вокруг одержимой белый круг — мелом, извлеченным из кармана, — и разложила амулеты по его границам, создавая незримую, но ощутимую защитную стену. Демон внутри взревел так, что, казалось, дрогнула земля, и в этом рыке клокотала такая древняя, всепоглощающая злоба, что Грейс на миг показалось — она умрет прямо тут, от одного только звука. А затем все стихло. Тишина обрушилась на переулок столь внезапная, столь абсолютная, что зазвенело в ушах. Элизабет подняла голову. И Грейс не увидела в ее глазах то самое безумие с алым огнем. В них был прежний, обычный цвет — черный, теплый, до боли знакомый, — и страх. Самый настоящий, человеческий, животный страх. — Грейс, — выдохнула она слабым голосом. — Беги! Умоляю тебя, беги! Он скоро вернется! Я не могу его долго сдерживать! Он сильнее меня! Грейс рванулась к ней, но Тодд, забыв о собственной ране, успел схватить ее за руку и дернуть назад. — Не подходи! — крикнул он, заслоняя ее собой. — Это может быть ловушка! — Мне так жаль, Грейс! — Элизабет плакала, и ее слезы падали на асфальт. — Прости меня! За все прости! Я не желаю тебе зла! Никогда не желала! Ты была единственной, кто был ко мне добр! Единственным светом в моей жизни! Прости! — Эли! — закричала Грейс, вырываясь из рук Тодда, и в ее голосе было столько боли, что, казалось, даже стены домов содрогнулись. — Эли, я здесь! Я не брошу тебя! Слышишь? Элизабет улыбнулась сквозь слезы — той самой улыбкой, которую Грейс помнила с детства. А потом ее лицо исказилось. Глаза закатились, оставив одни белки, тело выгнулось дугой, и из горла вырвался рык — нечеловеческий, звериный, полный лютой ненависти, что Грейс отшатнулась. — Уходите! — выкрикнула Жасмин, отчаянно пытаясь восстановить разорванный защитный круг, но амулеты один за другим гасли, утрачивая силу. — Он возвращается! Элизабет — или уже не она, а то, что сидело внутри, — поднялась. Тело все еще сотрясали конвульсии, но в зрачках снова пылал алый огонь, еще ярче прежнего. Она оскалилась, и этот оскал не имел ничего общего с человеческой улыбкой — перед ними была пасть хищника, готового рвать и убивать. — Вы… — прошипела она голосом, в котором звучала сама тьма, само первозданное зло, древняя, как мир. — Не смейте мне мешать! Невидимая волна — ощутимая, точно удар кувалдой, — разлетелась во все стороны. Молли, даже не успев вскрикнуть, отшвырнуло к стене с такой силой, что штукатурка пошла трещинами. Жасмин впечатало в тротуар; книга вылетела из рук, и она осталась лежать без движения. — Грейс, уходим! — Тодд схватил подругу и поволок прочь, не позволяя оглянуться. Она бежала, спотыкаясь, но все равно оборачивалась, и видела, как Элизабет стоит в центре разорванного, истлевшего круга и смотрит на них. — Грейс! — донесся до нее дикий вопль. — Грейс! Она не знала, кто сейчас взывает к ней — демон, упивающийся собственной игрой, или бывшая подруга, которую когда-то звали Элизабет. — Грейс, не смей останавливаться! Тодд тащил ее, не давая упасть, и они нырнули за угол, вылетели на оживленную улицу, где сияли фонари, текли автомобили, шагали люди, где существовал безопасный, нормальный мир. А в переулке остались только Молли и Жасмин. Бейкер попробовала подняться, опираясь о стену, но перед глазами все кружилось и расплывалось, и сознание ускользало, унося в темную, безболезненную пустоту. Последнее, что она успела различить перед тем, как провалиться в забытье, — алые глаза, глядящие прямо на нее из темноты, и ухмылку, полную злорадства, уверенности в собственной победе, что даже сквозь туманную пелену по спине пробрал ледяной озноб.