Сын Дьявола

Университетская библиотека в обеденный перерыв представляла собой странное, почти сюрреалистическое зрелище: с одной стороны, в дальнем углу, за высокими стеллажами с пыльными фолиантами, несколько прилежных студентов корпели над конспектами, готовясь к предстоящим семинарам, и их сосредоточенные лица выражали ту особенную решимость, с которой люди пытаются впихнуть в себя невпихуемое за час до экзамена; с другой стороны, прямо напротив входа, за массивным дубовым столом вальяжно расположились двое, которым на все это было глубоко плевать. Эдмунд развалился на стуле так, что его ноги в тяжелых черных берцах были нагло, вызывающе водружены прямо на столешницу, рядом с кучкой книг, которые они с Августиной успели натаскать из хранилища, и он с отсутствующим видом пялился в экран телефона, периодически лениво пролистывая ленту, не обращая никакого внимания на неодобрительные взгляды, которые бросала на него пожилая библиотекарша. Августина же, напротив, была полностью поглощена процессом — она сидела, окруженная стопками книг с названиями вроде «Демонология средневековой Европы», «Ритуалы изгнания нечистой силы» и «Практическое руководство по борьбе с потусторонними сущностями», и периодически издавала такие громкие, заливистые хихиканья, что даже самые сосредоточенные студенты отрывались от своих учебников и с недоумением косились в их сторону. — Пиздец, Герхэрд, — выдохнула она, безуспешно пытаясь справиться с очередным приступом смеха. — То есть ты хочешь сказать, что эта малявка с писклявым голосом, которая прогнала нас с одного места происшествия, и с которой ты успел еще раз столкнуться, когда чуть не лег под машину, теперь следит за тобой по ночам? — Не по ночам, а вчера вечером, — лениво поправил ее Эдмунд, не отрывая взгляда от экрана телефона, хотя краем глаза прекрасно видел, что Августина сейчас взорвется от любопытства и предвкушения. — Я шел до общаги и заметил ее. Она пряталась за столбом, потом делала вид, что разглядывает витрину. Думала, я не замечу. — И ты, конечно же, сразу пошел к ней знакомиться, — Августина хихикнула, представив эту картину. — Подошел, постучал по плечу, сказал «привет, пискля, как дела?» — Я спросил, какого хера она за мной следит, — поправил Эдмунд, и в его голосе проскользнула тень раздражения. — А она давай отнекиваться, мол, ничего подобного, это ты за мной следишь. Классика. — И чем закончилось? — Да ничем, — Эдмунд пожал плечами. — Сбежала. Как только поняла, что я ее раскусил. — Стой-стой-стой, — Августина подняла руку, останавливая его, и на ее лице расплылась хитрая, довольная улыбка. — То есть эта мелкая за тобой следит, прячется за столбами, а когда ты ее застукал — сбегает? — Ну да. — Эдмунд, — Августина подалась вперед и понизила голос до заговорщического шепота, — она же в тебя влюбилась! Классические признаки! Сначала гоняет с места преступления, чтобы привлечь внимание, потом спасает тебя от колес машин, чтобы показать свой героизм, затем начинает слежку, а при встрече теряет дар речи и сбегает. Это же любовь! — Не мели чепухи, — буркнул Эдмунд. — Я буду вас шипперить! — объявила она торжественно, прижимая руки к груди. — Малявка и мрачный Герхэрд. Представляю, как вы будете ходить за ручку, она будет пищать, а ты будешь делать вид, что тебе все равно, но на самом деле будешь ее защищать от демонов. Пха-ха-ха-ха! — Закройся уже, — Эдмунд уставился в телефон с таким видом, будто надеялся прожечь его взглядом, но Августина, не обращая внимания, продолжала заливаться смехом, привлекая все больше недоуменных взглядов окружающих. — Ладно-ладно, — выдохнула она наконец, утирая выступившие слезы. — Прости, Эдмунд, но это же классика! Я уже вижу фанфики. Эдмунд лишь цокнул языком и с удвоенной яростью уставился в экран. Он знал, чем это закончится. Знал, что если рассказать Августине хоть что-то, даже самую невинную мелочь, она раздует из этого целую историю, обрастет деталями, приправит своим фирменным сарказмом и будет мусолить до конца дней. Но вчерашняя история с той писклявой девчонкой так и просилась наружу. И теперь Августина, конечно, не отстанет. — Ладно, давай уже по делу, — она с трудом подавила очередной смешок и ткнула пальцем в раскрытую книгу перед собой. — Ты там что-то нашел? — Ага, — Эдмунд лениво забил в поисковике телефона «как изгнать демона» и принялся читать монотонным, скучающим голосом, словно диктор на радио, которого заставляют озвучивать программу передач: — «Чтобы изгнать демона, необходимо обзавестись специальным защитным амулетом, изготовленным из освященного серебра с вкраплениями лазурита, и носить его, не снимая, на протяжении сорока дней, читая при этом особую молитву на закате и на рассвете…» — Ммм, заебись, — прокомментировала Августина, закатывая глаза. — И где мы, интересно, достанем эти амулетики? Пойдем на барахолку к цыганам? Или закажем на «Алиэкспрессе» с доставкой через три месяца? А они, может, китайские, для местных духов не подходят? — Есть другой вариант, — Эдмунд перешел на другой сайт. — Достаточно произнести заклинание: «Бес, исчезни во имя всего святого!» и одновременно показать демону распятие. Если вера ваша крепка, он отступит. — И где мы возьмем крест? — усмехнулась Августина. — У меня дома только распятие на цепочке, бабушка подарила, но оно, кажется, из простого металла. Не освященное. Демон, наверное, только посмеется. — А я тут нашла, — она ткнула пальцем в раскрытую перед ней книгу, одновременно подпирая голову рукой с таким видом, будто готова была прямо сейчас уснуть прямо за столом, — что одержимых изгоняют при помощи сложного ритуала: нужно начертить круг, используя освященный мел, смешанный с солью, встать в центр, принести в жертву каплю своей крови, прочитать молитву на латыни и показать демону крест. Причем одновременно. И желательно, чтобы все это делал священник, а не кучка обдолбанных студентов-филологов. Она захлопнула книгу, откинулась на спинку стула и тяжело вздохнула. — Мда… Слишком сложно. Можно я пойду домой? Пока этот красноглазый хрен меня не сожрал? — Валяй, — абсолютно равнодушно бросил Эдмунд. — Только потом не ной, если он тебя настигнет. Я буду долго и с удовольствием ржать, когда по новостям покажут твой труп с тридцатью восемью ножевыми и подписью «жертва собственной лени». — Ну ты скотина! — Августина возмущенно ткнула его кулаком в плечо, но в этом жесте не было злости, только привычная, дружеская грубость, к которой они оба давно привыкли. В этот момент телефон Эдмунда издал тихий, но отчетливый пиликающий звук — уведомление о новом сообщении. Он лениво, почти нехотя, скосил глаза на уведомление и вдруг замер, потому что отправителем значилось имя, которого он никак не ожидал увидеть. Грейс. Он даже бровь изогнул в искреннем удивлении — эта тихая, застенчивая девочка вдруг решила написать сама? Да еще и в такой момент? Грейс Сандерс: Привет. Как… у тебя дела? Эдмунд завис на несколько долгих секунд, уставившись на экран с таким выражением, будто перед ним был не текст, а какое-то сложное математическое уравнение, которое требовалось срочно решить. — Чего там? — тут же навострила уши Августина, заметив его замешательство. — Ничего, — автоматически бросил Эдмунд, но уже набирал ответ. Эдмунд Герхэрд: Привет. Что-то случилось? Ответ пришел почти мгновенно, и от него веяло такой искренней, почти детской робостью, что Эдмунд на мгновение даже растерялся. Грейс Сандерс: Нет, просто… ну, у нас, конечно, много всего происходит, но… я сейчас не об этом. Просто интересуюсь. Как у тебя дела? В конце сообщения красовался смайлик — смущающийся, с румянцем на щеках. Он нахмурился, пытаясь понять, что ей нужно, чего она от него хочет, зачем вообще пишет, когда вокруг столько реальных, серьезных проблем. Эдмунд Герхэрд: Если ты хочешь поговорить про свой сон — то мне это тоже знакомо. Мне постоянно всякая хрень снится. Держись там. Если что. Бывай. Он отправил сообщение и отложил телефон в сторону, чувствуя легкое, почти незаметное раздражение — то ли на себя, то ли на нее, то ли на всю эту дурацкую ситуацию, в которой даже простые разговоры стали какими-то сложными и запутанными. Он взял первую попавшуюся книгу и начал что-то читать. — Это была Грейс? — Августина, конечно же, все заметила, и в ее глазах уже загорались те самые бесовские огоньки, которые не предвещали ничего хорошего. — И чего же она хотела? — Ничего, — отрезал Эдмунд, но прежде чем Августина успела развить тему, по библиотеке пронесся голос, от которого у нее буквально задергался глаз. — Привет! Николас Форден собственной персоной — высокий, накачанный, с ослепительной голливудской улыбкой и той самоуверенной грацией человека, который привык, что весь мир вертится вокруг него, — возник прямо перед их столом, и его янтарные глаза сразу же, будто магнитом, притянулись к фигуре Эдмунда. — Вы серьезно? — он оглядел горы книг с таким искренним, почти детским изумлением, будто застал их за занятием, совершенно для них невозможным. — В библиотеке? В книжки залипаете? Я вас, ребята, просто не узнаю. — Иногда и мы можем быть прилежными студентами, — Эдмунд даже не поднял глаз от раскрытой книги, но по его тону было ясно, что присутствие Ника его, мягко говоря, не радует. — Чего хотел? — У меня сегодня соревнования по баскетболу, — Ник, не дожидаясь приглашения, плюхнулся на стул рядом с Эдмундом, сократив расстояние между ними до минимума, и его взгляд, устремленный на сиреневые глаза Герхэрда, был таким откровенным, что даже слепой заметил бы. — После трех. Я бы очень хотел, чтобы вы пришли посмотреть. Поддержать меня, так сказать. «Особенно ты», — четко читалось в его глазах, и Августина, наблюдавшая за этой сценой, почувствовала, как внутри нее закипает глухое, бессильное бешенство. — Ой, даже не знаю, — протянула она, стараясь, чтобы ее голос звучал максимально равнодушно. — У нас знаешь, сколько дел? Столько, что мама не горюй. Книжки, знаешь ли, сами себя не читают. — Как-нибудь выкрутитесь. Не будете же вы целыми сутками изучать всякую мистическую хрень. Кстати, — он сделал многозначительную паузу, — у меня есть друг, который в этом неплохо шарит. В мистике, в демонах, во всяких потусторонних штуках. Если хотите, могу познакомить. Августина замерла, переваривая услышанное, и в ее глазах промелькнуло сомнение — с одной стороны, предложение было заманчивым, с другой, связываться с кем-то через Ника, которому она не доверяла ни на грош, было рискованно. — И все же… — начала она, но Эдмунд, к ее величайшему изумлению, вдруг подал голос: — Ладно, заметано. Янтарные глаза Ника вспыхнули таким неподдельным, почти детским счастьем, что Августине на мгновение стало не по себе. — Отлично. Жду вас после трех, — бросил он на прощание и, легко вскочив со стула, направился к выходу, где его уже ждала компашка таких же накачанных, самоуверенных парней, с которыми он, судя по всему, и должен был сегодня соревноваться. Августина проводила его взглядом, полным такой ненависти, что, будь у нее суперспособности, Ник испарился бы на месте, и только когда дверь за ним закрылась, она перевела уничтожающий взгляд на Эдмунда. — Ты, блять, серьезно? — выдохнула она, и в ее голосе звучало искреннее, глубокое негодование. — Согласился?! Вот так просто?! — Да какая разница, — Эдмунд наконец-то убрал ноги со стола и посмотрел на нее с легким недоумением. — Придем, пару минут попялимся на этих придурков, бегающих с мячом, а потом уйдем. Чего тебя так корежит? «То, что этот придурок к тебе пристает!» — заорала Августина в мыслях так громко, что, наверное, даже мертвые в соседнем крыле услышали бы. — То, что ты этого даже не замечаешь, или делаешь вид, что не замечаешь!» — К тому же, он сказал, что знает друга, который шарит во всей этой хрени. Должны же мы как-то вылезать из этого дерьма, которое нам навалили чертовы детишки? Тодд с Грейс уже влезли по уши, мы теперь тоже под ударом. Любая помощь пригодится. Августина цокнула языком, но спорить не стала, потому что он был прав стопроцентно, как бы ей ни хотелось обратного. Если они ничего не предпримут, если будут просто сидеть сложа руки и ждать, то это нечто, эта тварь с красными глазами, которая уже успела мельком коснуться каждого из них, рано или поздно вернется. И в следующий раз, возможно, они не отделаются просто странными снами и чувством чужого взгляда. *** Время перевалило за три часа дня, и спортивный комплекс университета гудел тем напряженным гулом, который всегда предшествует важным соревнованиям — где-то в коридорах слышались торопливые шаги, хлопали двери раздевалок, эхом разносились обрывки разговоров, нервный смех и последние напутствия тренеров. Николас Форден, как всегда, был в центре внимания — он стоял у своего шкафчика, уже полностью переодетый в игровую форму, и его идеально вылепленная мускулатура, результат долгих часов в тренажерном зале, приковывала взгляды даже тех, кто видел его тысячу раз. — Сегодня порвем их, парни! — он хлопнул по плечу пробегающего мимо товарища по команде, и его голос, громкий, уверенный, разнесся под высокими потолками раздевалки. — Вы видели их центрового? Да он еле двигается! Мы его сделаем за первую же четверть! Он говорил все это, раздавал подзатыльники, подбадривал, настраивал команду на победу, но где-то глубоко внутри, в той части сознания, которая не была занята тактикой и стратегией игры, крутилась совсем другая мысль. «Он там.» Ник представлял, как сейчас, когда они выйдут на поле, начнется игра, когда он будет носиться по площадке, забивать трехочковые, делать перехваты, отдавать пасы, — на него будут смотреть эти глаза. Стеклянные, сиреневые, такие притягательные, что Ник готов был горы свернуть, лишь бы поймать на себе их взгляд еще хоть раз. Но перед ним стояла невидимая стена, прозрачная, но непреодолимая, и Ник отлично знал, кто эту стену построил. Эта беловолосая ведьма, Августина, с ее вечно подозрительным взглядом и привычкой вставать между ними каждый раз, когда он пытался приблизиться к Эдмунду. Она явно дала ему понять — держись подальше. Но Ника это не останавливало. Скорее наоборот — подогревало интерес. «Извини, красотка, — подумал он, зашнуровывая кроссовки, — но я просто так не остановлюсь. Чем больше ты пытаешься нас разлучить, тем сильнее мне хочется его заполучить.» Он поднялся, бросил последний взгляд в зеркало, поправил повязку на голове, и с чувством полной, абсолютной готовности вышел из раздевалки, ведя за собой команду. На улице, на небольшом, но уютном баскетбольном поле, окруженном с трех сторон трибунами, уже собралась приличная толпа зрителей — студенты, преподаватели, просто прохожие, которых привлек гул голосов и предвкушение зрелища; все они сидели на пластиковых сиденьях, жевали попкорн, пили газировку из жестяных банок и с нетерпением ждали начала матча, переговариваясь, смеясь и обсуждая шансы команд. Команда Николаса вышла на поле под одобрительный гул трибун — парни улыбались, махали руками знакомым, подпрыгивали на месте, разминаясь, и их уверенность, спортивная злость чувствовались даже на расстоянии. Напротив, с другой стороны площадки, строилась команда соперников — такие же высокие, такие же настроенные на победу, и воздух между ними, казалось, искрил от напряжения. Ник, прежде чем занять свою позицию, медленно повернул голову в сторону трибун и начал сканировать взглядом лица зрителей, пока не наткнулся на то, что искал. «Вот ты где.» Те самые сиреневые глаза смотрели прямо на него. Пустые, равнодушные, но от этого еще более притягательные. Казалось, Эдмунд даже не моргал, просто наблюдал, как за чем-то далеким и не очень интересным, но сам факт того, что он смотрел именно сюда, именно на поле, заставлял сердце Николаса биться быстрее, а кровь — бежать по венам с удвоенной скоростью. Он улыбнулся — широко, открыто, так, как умел только он, и перевел взгляд на соперников, готовясь к игре. Свисток. Мяч подброшен в воздух, и двое центровых взлетают одновременно, борясь за право первого владения. Ник, как всегда, быстрее перехватывает мяч, отдает пас разыгрывающему, и игра начинается. Мяч мечется по полю, как живой, переходя от одного игрока к другому, кроссовки скрипят по разогретому покрытию, слышатся выкрики тренеров, свистки судей, одобрительный рев трибун, когда трехочковый попадает точно в цель, и разочарованный стон, когда мяч, описав красивую дугу, бьется о кольцо и отскакивает в сторону. Ник в своей стихии — он везде: защищается, нападает, перехватывает, отдает, забивает; его тело, подчиняясь многолетним тренировкам, работает на автомате, а мысли, странным образом, раздваиваются — одна часть полностью сосредоточена на игре, на соперниках, на мяче, а вторая, тайная, то и дело возвращается к трибунам, к тому месту, где сидят двое. Эдмунд смотрит. Вроде бы с интересом, вроде бы даже следит за мячом, но Нику, наблюдающему за ним краем глаза, все время кажется, что этот взгляд скользит мимо, не цепляясь за его фигуру так, как хотелось бы. Августина рядом с ним выглядит откровенно скучающей — она то и дело зевает, прикрывая рот ладошкой, смотрит в телефон, что-то там строчит, а потом снова поднимает глаза на поле, и в этих глазах читается откровенное «зачем я вообще сюда пришла.» — Ну что, нравится тебе? — ехидно шепчет она, наклоняясь к Эдмунду и кивая в сторону поля. — Глядеть на самого Николаса Фордена во всей его красе? Прямо загляденье, да? — Я просто смотрю на игру, — ровно, без эмоций отвечает Герхэрд, не отрывая взгляда от площадки. — Чего ты привязалась? То ли ее собака укусила сегодня утром, то ли просто настроение было паршивое, но Ким явно находилась в том особом, ядовитом расположении духа, когда любое слово, любой жест могли стать причиной для очередной колкости. Эдмунд уже привык к ее перепадам, но в последнее время заметил странную закономерность: особенно ядовитой она становилась именно в присутствии Николаса. «Совпадение? — думал он, краем глаза наблюдая за подругой. — Или она его просто на дух не переносит?» Игра тем временем набирала обороты — счет то сравнивался, то одна из команд вырывалась вперед, зрители на трибунах то затихали в напряженные моменты, то взрывались овациями после особо красивых бросков; Ник, весь мокрый от пота, но счастливый, носился по полю, и каждый его рывок, каждый прыжок, каждый точный пас были пронизаны одним желанием — быть замеченным. В какой-то момент, когда Августина отвлеклась на телефон, Эдмунд случайно скользнул взглядом по боковой линии поля, за воротами, где не было ни зрителей, ни судей, только пустой асфальт и редкие кусты, отделяющие территорию университета от соседнего квартала. И замер. Время словно остановилось, превратилось в густой, тягучий кисель, сквозь который каждое движение давалось с невероятным трудом. Сердце, обычно бившееся ровно и спокойно, вдруг пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, часто, неровно, почти болезненно. Там, в тени, у самого края асфальтированной дорожки, мелькнул знакомый силуэт. Высокий. Худощавый. Серебристые волосы, выбивающиеся из-под кепки, которую он, кажется, носил всегда. Тот самый. Лукас. Эдмунд резко, не контролируя себя, вскочил с места, загораживая своим телом обзор сидящим сзади зрителям, которые недовольно зашипели, но ему было плевать. — Ты чего? — Августина оторвалась от телефона и уставилась на него с искренним недоумением. Но Эдмунд не ответил. Он уже пробирался через сидящих, перешагивая через чьи-то ноги, сумки, задетые колени и возмущенные взгляды, и единственное, что им двигало сейчас, — это дикое, почти животное желание успеть, догнать, не упустить этот силуэт снова. Герхэрд почти бежал, когда выбрался из сектора зрителей и рванул в сторону тех самых ворот, за которыми только что мелькнула тень; сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот проломит ребра, дыхание сбилось, но он не останавливался, влетел в арку, огляделся по сторонам, вглядываясь в каждый угол, в каждую тень, в каждый куст. Пусто. Никого. Только ветер гоняет по асфальту обрывки каких-то бумажек, да вдалеке слышны приглушенные крики болельщиков с баскетбольного поля. — Где он? — прошептал Эдмунд, и в его голосе прозвучало такое отчаяние, какого он сам от себя не ожидал. — Черт. Он провел рукой по лицу, сильно, до боли, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце и привести мысли в порядок. — Эдмунд! — Августина, запыхавшаяся, влетела в арку следом за ним и уперлась руками в колени, пытаясь отдышаться. — Ты… чего так… резко убежал? Я чуть… язык не вывихнула, пока пробиралась за тобой! — Просто показалось, — голос Эдмунда звучал глухо, холодно, отстраненно, но где-то в груди разливалось такое горькое, острое разочарование, что он готов был закричать. — Забудь. Он развернулся и пошел прочь, в противоположную от поля сторону, туда, где уже начинался парк, где было тихо и безлюдно. — Ты куда? — Августина, наконец отдышавшись, поспешила за ним, и в ее голосе звучало искреннее недоумение. — Проветриться. — Эдмунд, что за хуйня? — она чуть ли не взъелась, догоняя его и заглядывая в лицо. — А как же игра? Мы же пришли смотреть! — В пизду ее, — отрезал Эдмунд, даже не оборачиваясь. Он ускорил шаг, скрываясь в тени деревьев, и Августина, постояв немного, тяжело вздохнула и поплелась за ним, понимая, что спорить сейчас бесполезно, а оставлять его одного в таком непонятном для нее состоянии — слишком опасно. На баскетбольном поле тем временем прозвучал финальный свисток, команда Николаса выиграла с разгромным счетом, но сам он, подняв голову к трибунам и не найдя на них тех, кого искал, почувствовал, как радость победы куда-то улетучивается, оставляя после себя только пустоту и непонимание. *** Грейс стояла у кованых ворот школы, прижимая к груди рюкзак и то и дело поглядывая на часы в телефоне — Тодд задерживался уже на двадцать минут, застряв у какого-то преподавателя, которому, видимо, не терпелось обсудить его успеваемость или, что вероятнее, очередной прогулянный урок, и эта вынужденная задержка давала ей слишком много времени для размышлений, от которых хотелось спрятаться. Мысли о странном, леденящем душу сне, в котором девочка с кровавыми слезами спрашивала, помнит ли она ее, не отпускали ни на минуту, возвращаясь снова и снова, как заевшая пластинка, от которого невозможно избавиться; а рядом с этими мыслями, странным образом переплетаясь с ними, возникал другой образ — сиреневые глаза, вечно взлохмаченные темные волосы, худые пальцы, сжимающие сигарету, и тот особенный, равнодушно-отстраненный взгляд, который почему-то заставлял ее сердце биться чаще. Она написала ему сегодня впервые в жизни. Сама. Просто набрала сообщение, долго сомневалась, стирала, писала заново и снова стирала, пока наконец не отправила то короткое, неловкое «Привет. Как у тебя дела?», от которого внутри все переворачивалось от смущения. Ей было приятно, что он подумал, будто она пишет из-за сна, из-за кошмаров, из-за того, что происходит — это было так по-взрослому, так… заботливо, что ли? Но на самом деле ей хотелось совсем другого. Хотелось узнать его. Понять. Приблизиться к этому странному, мрачному, пугающему и одновременно притягательному парню. «Может, написать еще? — думала она, теребя край кофты. — Спросить, как прошел день? Или это будет слишком навязчиво?» Она почти решилась, уже открыла чат, когда неподалеку послышались знакомые голоса. Один — громкий, резкий, с грубоватыми нотками, второй — спокойный, чуть насмешливый. Меньше всего Грейс ожидала услышать их так близко. — Я же вижу, какая она поникшая! — говорила, без сомнения, Амелия Джонс, и в ее тоне звенело почти детское недоумение. — Ее явно кто-то обидел! У нее в глазах это написано! Грейс, не думая, рефлекторно юркнула за ближайший угол, прижимаясь спиной к холодной кирпичной стене и стараясь дышать как можно тише, чтобы ее не заметили. — Ну так подойди и спроси, что не так, — отвечала Сюзанна Майерс своим обычным лениво-ироничным тоном, и в этом тоне слышалось: «сколько можно уже сопли жевать». — Это же не сложно: подойти, спросить «эй, ты че грустная?», выслушать, посочувствовать. Элементарно, Ватсон. — Да как, блять, я это сделаю?! — голос Амелии сорвался почти на визг. — Она бежит каждый раз, как только меня видит! Два силуэта — один широкоплечий, спортивный, в неизменной джинсовке, и второй, более изящный, с двумя шишками на голове — прошли мимо укрытия Грейс, даже не взглянув в ее сторону, и их голоса постепенно затихли в отдалении, растворившись в вечернем гуле города. Грейс выдохнула, прижимая руку к бешено колотящемуся сердцу, и в голове запульсировала неожиданная мысль: «О ком они? Кто эта девушка, к которой Амелия так хочет подступиться, но не решается? Я и представить не могла, что она способна на такое… » Осторожно выглянув и убедившись, что путь свободен, Грейс выбралась на тротуар. «Может, она не такая ужасная, как мне казалось?» Решив, что ждать Тодда на одном месте слишком утомительно, Грейс медленно побрела вдоль улицы, наслаждаясь последними теплыми лучами заходящего солнца, которые золотили верхушки деревьев, играли бликами в витринах магазинов и превращали обычный, серый город в декорацию к какому-то старому, красивому фильму, где обязательно должен быть счастливый конец, даже если начало было мрачным. Она свернула в переулок, чтобы немного сократить путь и заодно проверить, не идет ли Тодд со стороны школьных задворок, и в тот самый момент, когда она ступила в тень, отбрасываемую высокими стенами старых зданий, воздух вокруг нее изменился. Стал плотным. Тяжелым. Почти осязаемым. Грейс замерла, прислушиваясь к мурашкам, пробежавшим по позвоночнику. В проулке не было ни души — только глухие стены, запертые двери подвалов и редкие темные окна. А потом она услышала звук. Чавканье. Влажное, ритмичное — будто кто-то с усилием погружал нож в сырую плоть, проворачивал, извлекал и погружал снова. В вечерней тишине этот звук прозвучал так отчетливо, так близко, что заставил ее кровь застыть в жилах, а сердце — на мгновение просто остановиться, а потом забиться с бешеной, нечеловеческой скоростью. Она заставила себя повернуть голову. Ужас сковал тело, отнял способность дышать и кричать. В нескольких метрах, на грязном асфальте, лежало человеческое тело. Из него пульсирующими толчками вытекала кровь, расползаясь теплой лужей к решетке водостока. Над телом высился темный силуэт, сжимавший окровавленный нож. Он размеренно, с жуткой методичностью вонзал лезвие снова и снова, и каждый удар сопровождался тошнотворным мокрым звуком. У Грейс подкосились ноги. А потом силуэт замер. Медленно, очень медленно, он обернулся, и в сгущающихся сумерках зажглись два алых зрачка — ровный, немигающий свет, лишенный чего-либо человеческого. Только голод. И та особенная, ледяная насмешка, с какой хищник разглядывает застывшую жертву. Грейс закричала. Звук вырвался сам — тонкий, пронзительный, полный животного страха. Она развернулась и побежала, не видя ничего перед собой, только одно желание — прочь от этих глаз, от этого силуэта, от этого кошмара, ставшего реальностью. Она споткнулась — то ли о камень, то ли о край тротуара — и рухнула на асфальт. Страх вытеснил все. Легкие сжало невидимым обручем. Она пыталась ползти, отталкиваясь дрожащими руками, но тело отказывалось слушаться. Сквозь пелену, застилавшую взгляд, она снова различила силуэт: он не двинулся с места, его алые глаза смотрели прямо на нее, упиваясь паникой и беспомощностью. Внезапное прикосновение к плечу заставило ее вздрогнуть всем телом. Грейс резко обернулась, готовая увидеть залитое кровью лицо убийцы, но встретила взгляд другой девушки. Рыжеволосая. Строгое каре, прямая челка до бровей, и глаза — черные, глубокие, почти без зрачков. В них смешивались тревога, любопытство и что-то неуловимо фальшивое. — Грейс? — голос незнакомки звучал мягко, но в нем слышалась слишком сладкая нота. — Ты в порядке? Что произошло? — К-кто вы? — выдавила Грейс, пытаясь отползти, но тело не слушалось, и она так и осталась сидеть на холодном асфальте, глядя на странную девушку снизу вверх. Лицо рыжей изменилось — улыбка сползла, уступив место выражению почти детской обиды, от которого Грейс сделалось еще жутче. — Ты… меня не помнишь? — тихо, с грустью спросила девушка. — Совсем? Грейс отрицательно качнула головой, ощущая, как инстинкты захлебываются сигналами тревоги. Незнакомка печально улыбнулась и протянула руку. Поколебавшись, Грейс приняла помощь, и в момент соприкосновения ладоней ее обдало леденящей аурой — от рыжей веяло пустотой, холодом и чем-то давно мертвым. — Мы с тобой дружили, — произнесла та, помогая Грейс подняться и отряхнуться. — В средней школе. В «Riverside Middle School», это недалеко от Олбани, помнишь? Я всегда была одна, а ты… ты была моей единственной подругой. Грейс вгляделась в ее лицо, и где-то в пыльных глубинах памяти действительно зашевелился смутный образ — тихая, незаметная девочка, вечно сидевшая одна в углу столовой и практически ни с кем не общалась. — Маленькая девочка… с темными волосами? — неуверенно произнесла Грейс. Слова давались с трудом — воспоминание оставалось слишком размытым. — Ты вспомнила! — черные глаза вспыхнули такой неподдельной, почти детской радостью, что Грейс на мгновение забыла о своей тревоге. — Да, это я! Это была я! — Но… прости, — Грейс опустила глаза, чувствуя неловкость. — Я не помню твоего имени. Извини, правда. Столько лет прошло, мы переехали… Радость в глазах напротив погасла, сменившись затаенной грустью, но рыжая тут же улыбнулась снова. — Элизабет. Меня зовут Элизабет. Но ты всегда называла меня Эли. Мы были лучшими подругами, Грейс. Лучшими. — Эм… вот как? — Грейс стояла посреди пустынного проулка напротив девушки, которую, по идее, должна была помнить, но совершенно не узнавала. Будто перед ней стоял кто-то другой. — Ты от кого-то убегала? — спросила Элизабет, и ее черные глаза снова впились в лицо Грейс с той особенной, пугающей интенсивностью. Вопрос застал врасплох. Грейс мгновенно покрылась липкой испариной — перед внутренним взором снова полыхнули окровавленное тело, темный силуэт и алые глаза. — Т-там… — она дрожащей рукой указала в глубину переулка. — Там… кажется, кого-то убивали… Я видела… тело, кровь, и… — Правда? — Элизабет изобразила искреннее удивление, но в ее глазах мелькнуло нечто странное. — Пошли проверим! — Н-нет, я… я не могу… я не пойду туда снова! — Не бойся, Грейс, — Элизабет взяла ее за руку. — Я рядом. Я не дам тебя в обиду. Пойдем. Грейс сглотнула тугой комок и, сама не понимая почему, позволила увести себя обратно. Они дошли до того места. И ничего не нашли. Ни тела. Ни крови. Ни темного силуэта. Только пустой асфальт, запертые подвалы и тишина, нарушаемая далеким шумом машин. — Ты точно уверена, что видела? Грейс засомневалась. Реальность смешалась с кошмаром, страх спутался с усталостью. Может, показалось? Может, очередной сон наяву, навеянный стрессом? — Странно, — нервно хихикнула она, чувствуя, как дрожат губы. — Я правда что-то видела… мне не показалось… — Может, и правда видела, — Элизабет криво улыбнулась, и ее черные глаза вдруг блеснули в свете заходящего солнца алым отсветом, — просто убийца успел вовремя скрыться. И тело убрать. И кровь. И все следы. По спине Грейс пробежал озноб. В этой улыбке, в этих глазах было что-то до ужаса знакомое. Точно так же улыбались красные глаза из подвала. Точно так же смотрели на нее, когда она лежала на асфальте, парализованная страхом. — Я… наверное, пойду, — выдавила Грейс, собирая остатки воли в кулак. — Мне пора. Меня друг ждет. Она развернулась, но рука Элизабет схватила ее за запястье, останавливая. — Ты вот так меня бросаешь? — голос Элизабет изменился. Стал ниже, глубже, в нем появились те самые вибрации, от которых кровь стынет в жилах. — Разве ты не моя лучшая подруга? Единственная на всем белом свете? Грейс оцепенела. — Которая бросила меня одну, — продолжала Элизабет, и ее голос звучал уже совсем не по-человечески, — Которая уехала и даже не попрощалась. Которая забыла. Лицо напротив потемнело, исказилось, словно сквозь красивую маску проступила чудовищная сущность. — Я убью всех твоих друзей. Каждое слово падало на сердце Грейс раскаленным камнем. — Я убью каждого из них. Медленно. И заставлю тебя смотреть. Смотреть, как они умирают. Как их души вырываются из тел и исчезают в обряде жертвоприношения. Элизабет — или то, что сейчас говорило ее голосом широко улыбнулась, обнажив ряды острых, как бритва, зубов. — А потом… — Существо наклонилось к самому уху Грейс. — я убью тебя. — Хватит, — прошептала Грейс, и по ее щекам потекли слезы. — Пожалуйста, хватит… — Расчленю. Разбросаю куски по всему городу. И заставлю твою душу страдать вечно. — ХВАТИТ! — закричала Грейс, закрывая уши руками и падая на колени. И сквозь шум в голове, сквозь рыдания, сквозь кошмар, ставший реальностью, пробился другой голос. Знакомый. Родной. — Грейс? Она подняла голову. Рядом стоял Тодд. Растерянный, испуганный Тодд, который смотрел на нее так, будто она только что упала с луны. — Грейс, что случилось? Ты плачешь? Что с тобой? Она ничего не объяснила. Вскочила, бросилась к нему, вцепилась дрожащими пальцами в его куртку и выкрикнула: — Бежим! Бежим отсюда! Скорее! Она потащила его прочь, не оглядываясь, спиной ощущая ледяной, пропитанный ненавистью взгляд, который прожигал насквозь даже после того, как они завернули за угол и вынырнули на оживленную улицу. То, что было позади, Тодд не видел. А Грейс — видела. В своей голове, в своей памяти, в своих кошмарах, которые теперь, она знала это точно, были самой настоящей реальностью.