Кровь и жасмин

Прошла неделя. Се Лянь научился выживать в доме госпожи Чэнь. Он вставал в пять утра — затапливал печь в детском крыле, готовил завтрак, будил близнецов. Хуа Чэн просыпался сразу, молча садился на кровати и смотрел в одну точку, пока его умывали. Сань Лан, наоборот, ворчал, отворачивался, пытался зарыться лицом в подушку. — Ещё пять минут, — бормотал он. — Нет, господин. Ваша мать будет проверять. — Не называй меня господином. И не напоминай о матери. Се Лянь вздыхал и тянул одеяло на себя. Сань Лан в ответ хватал его за руку и притягивал обратно, обнимая за талию. Это было странно — ребёнок, который ведёт себя так, будто они давно знакомы. Но Се Лянь не сопротивлялся. Тепло детских рук было единственным теплом в его жизни. Хуа Чэн не обнимал. Он просто сидел рядом и смотрел. Смотрел долго, внимательно, как взрослый. Иногда Се Лянь ловил на себе этот взгляд и чувствовал себя раздетым — не в пошлом смысле, а в смысле «меня видят насквозь». — У тебя шрамы на спине, — сказал однажды Хуа Чэн, когда Се Лянь менял рубашку после стирки. — Старые. Откуда? — Из прошлой жизни, — ответил Се Лянь, быстро натягивая чистую ткань. — Тебя били? — Неважно. — Важно, — отрезал мальчик. — Ты теперь в нашем доме. Наши вещи не бьют без причины. «Наши вещи». Се Лянь горько усмехнулся про себя. Да, он был вещью. Но эта вещь почему-то хотела, чтобы эти двое никогда не узнали, что такое настоящая боль. --- Госпожа Чэнь появилась на пятый день. Она вошла в детскую без стука, в чёрном платье, с запахом мокрого камня и железа. — Се Лянь, — позвала она. Он подошёл, опустился на колени. — Ты мыл пол в малой гостиной? — Да, госпожа. — А под ковром? Он замер. Под ковром? Он не догадался поднять ковёр. — Нет, госпожа. Она ударила его но не сильно, скорее для острастки. Открытой ладонью по щеке. Голова мотнулась в сторону, на губе выступила кровь — прикусил изнутри. — Под ковром пыль, — сказала она спокойно. — Завтра переделаешь. И запомни: если я нахожу пыль, значит, ты не старался. Если ты не стараешься, ты бесполезен. Бесполезные вещи я выбрасываю. Она вышла. Се Лянь сидел на коленях, прижимая ладонь к разбитой губе. — Почему ты молчал?, — спросил Сань Лан.— — Это моя работа, — прошептал Се Лянь. — Нет. Работа это мыть пол. А бить — это преступление. — Не для омег, — ответил Се Лянь и вышел. --- Вечером, когда он сидел в своей каморке и зашивал дыру на рубашке Хуа Чэна, дверь скрипнула. Вошёл Цзюнь У. Се Лянь вскочил, чуть не уколовшись иглой. Племянник госпожи — шестнадцатилетний альфа с чёрными глазами и тонкими губами — стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. От него пахло вином и табаком, хотя он был слишком молод для такого. — Новый раб, — сказал он, разглядывая Се Ляня. — Красивый, зараза. Тётя не ошиблась. — Чем могу служить, господин? — спросил Се Лянь, опустив глаза. — Подойди. Он подошёл. Цзюнь У взял его за подбородок, повертел голову туда-сюда. Пальцы у него были холодные, с мозолями. — Омега, — сказал он, нюхая воздух. — Нераскрывшийся. А когда созреешь, тётя тебя продаст первому альфе, который даст хорошую цену. Жаль. Такая красота пропадёт в какой-нибудь конюшне. Он отпустил подбородок и, не говоря больше ни слова, ушёл. Се Лянь выдохнул — он даже не заметил, что задерживал дыхание. --- Через три дня случилась первая течка. Се Лянь мыл посуду на кухне. Вода была ледяной, пальцы онемели, но он терпел. Внезапно живот скрутило — резко, как удар ножом. Он уронил миску, она разбилась. Повар — бета с лицом, изъеденным оспой, — заорал: — Ты что творишь, дармоед? Но Се Лянь уже не слышал. Тело ломало. Кости горели, внизу живота пульсировало, и из него хлынуло — тёплое, вязкое, пахнущее жасмином и мёдом так сильно, что даже повар замер, принюхиваясь. — Омега течёт, — прошептал он. — Госпожа! Госпожа! Се Ляня отволокли в подвал. Бросили в железную клетку — тесную, с грязной соломой на полу. Он свернулся клубком, сжимая зубы, чтобы не закричать. Течка была похожа на лихорадку: жар, озноб, пульсация в каждой точке тела. Его одежда промокла насквозь, запах стоял такой, что у него самого кружилась голова. Кто-то из слуг принёс миску с водой. Он выпил, обжёгся — вода была ледяной, но он пил, потому что горло пересохло. Первая ночь была самой страшной. Он бредил. Ему казалось, что по полу ползут змеи, что потолок давит на грудь. Он звал мать. Потом отца. Потом просто кричал, пока не сорвал остатки голоса. На второй день пришла госпожа. Она стояла перед клеткой, сложив руки на груди. — Ты созрел, — сказала она. — Теперь течка будет каждый месяц. Пять дней. В эти дни ты будешь сидеть здесь, чтобы не провоцировать альф в доме. Если попытаешься вылезти — убью. — Да, госпожа, — прохрипел он. Она ушла. А через час в подвал спустился Хуа Чэн. Он просунул сквозь прутья тряпку, смоченную в тёплой воде. — Вытрись, — сказал он. Се Лянь взял тряпку. Руки дрожали так сильно, что он выронил её трижды. — Зачем ты пришёл? — спросил он. — Потому что никто не приходит, — ответил мальчик. — Он сел снаружи клетки, прислонившись спиной к холодной стене. И просидел так всю ночь, пока Се Лянь метался в бреду. Когда тому становилось особенно плохо, Хуа Чэн протягивал руку сквозь прутья и сжимал его пальцы. — Держись, — шептал он. — Держись. На третью ночь пришёл Сань Лан. Он принёс одеяло и пропихнул в клетку и ещё взял сладкую булочку, которую стащил с кухни. — Ешь, — сказал он. — Ты худеешь. — Спасибо, — прошептал Се Лянь, откусывая крошечный кусочек. — Мы тебя не бросим, — сказал Сань Лан. — Обещаем. Они держали слово. В каждую течку — каждый месяц — близнецы по очереди сидели в подвале, разговаривали с Се Лянем, читали ему книги вслух те, что тайком брали из библиотеки, просто держали за руку. Это было запрещено. Госпожа, узнай она, выпорола бы всех троих. Но они делали это снова и снова.