Кровь и жасмин

Дорога до поместья заняла три дня. Се Лянь сидел на лошади позади Сань Лана, обхватив его за талию, и смотрел на убегающие поля. Голова кружилась, тело болело, но внутри впервые за много лет было тихо. Хуа Чэн ехал впереди, постоянно оглядываясь. Меч он не убирал — в лесу могли быть разбойники или люди покойного Цзюнь У. — Мы почти приехали, — сказал он на второй день. — потерпи. Се Лянь кивнул. Он привык терпеть. Поместье встретило их тишиной. Госпожа Чэнь была мертва уже два месяца, управляющий разбежался, слуги разворовали половину добра. В детском крыле, где Се Лянь провёл столько лет, пахло пылью и запустением. — Мы всё исправим, — сказал Сань Лан, открывая окна. — Начнём новую жизнь. Хуа Чэн молча прошёл в комнату матери, вынес её вещи и сжёг во дворе. — Ничего не напоминает, — сказал он, глядя на огонь. — Только ты. Ты остаёшься. Се Ляню выделили самую большую спальню — бывшую комнату госпожи. Он сначала отказывался, но Хуа Чэн просто поднял его на руки,к удивлению самого Се Ляня — альфа в четырнадцать уже был сильнее взрослого мужчины и отнёс на кровать. — Спи, — приказал он. — Завтра начнём лечить твои раны. Все. --- Прошёл месяц. Се Лянь почти не выходил из комнаты — стеснялся шрамов, боялся слуг,тех, что остались, привыкал к свободе. Близнецы заботились о нём по очереди. Хуа Чэн приносил еду, менял повязки, сидел рядом, когда Се Лянь не мог уснуть. Сань Лан рассказывал новости, смешил, заставлял улыбаться. Однажды вечером, когда Се Лянь мылся в купальне, дверь скрипнула. Вошёл Хуа Чэн. — Я не один, — сказал он, останавливаясь у порога. — Сань Лан тоже здесь. Мы хотим поговорить. Се Лянь опустился в воду по плечи, пряча шрамы. — О чём? — О нас, — сказал Сань Лан, входя следом. — Мы больше не дети. Мы знаем, чего хотим. — И чего вы хотите? — Тебя, — сказали они почти одновременно. Се Лянь закрыл глаза. Сердце колотилось — не от страха, а от чего-то давно забытого. Желания. — Я не знаю, смогу ли, — прошептал он. — После всего, что Цзюнь У… после того, как меня использовали… — Мы не будем торопить, — сказал Хуа Чэн, садясь на край купальни. — Мы будем ждать. Сколько надо. — Но мы хотим, чтобы ты знал, — добавил Сань Лан. — Ты для нас не вещь. Ты — наш. Добровольно. Се Лянь помолчал, потом кивнул. — Дайте мне время. --- Время пришло через три недели. Се Лянь сам пришёл в комнату Хуа Чэна — ночью, когда все спали. Он стоял на пороге в тонкой рубашке, босиком, и дрожал. — Я боюсь, — сказал он. — Чего? — Что больно. Что вы разочаруетесь. Хуа Чэн встал, подошёл, взял за руки. — Смотри на меня. Только на меня. Он медленно расстегнул рубашку, опустил её на пол. Се Лянь стоял голый, прикрываясь ладонями. Хуа Чэн убрал его руки. — Не прячься. Ты красивый. Все шрамы — часть тебя. Он поцеловал каждый шрам — на плече, на ключице, на груди. Се Лянь выдохнул, расслабляясь. — Ложись. Они легли на кровать. Хуа Чэн был сверху, но не давил — опирался на локти, чтобы не придавить. — Можно? — Да. Он целовал его долго — губы, шею, грудь. Пальцами гладил живот, бёдра, не торопясь. Когда добрался до паха, Се Лянь напрягся. — Тише, — прошептал Хуа Чэн. — Я не сделаю больно. Он взял баночку с маслом — кунжутным, тёплым — и смазал пальцы. — Сначала пальцы. Если будет неприятно — скажи. Первый палец вошёл легко — тело помнило, но теперь не сопротивлялось. Се Лянь выгнулся, закусил губу. — Второй. Он растягивал медленно, осторожно, иногда останавливаясь и целуя внутреннюю сторону бедра. — Готов? — Да. Хуа Чэн смазал свой член — он был большим, как у взрослого альфы, хотя ему только исполнилось пятнадцать. И вошёл — дюйм за дюймом, останавливаясь после каждого. — Больно? — Немного, — прошептал Се Лянь. — Но хорошо. — Ты такой тёплый внутри. Он начал двигаться — плавно, глубоко, не вынимая до конца. Се Лянь стонал — не от боли, от удовольствия. Впервые в жизни он занимался любовью, а не его насиловали. — Быстрее, — попросил он. Хуа Чэн ускорился. Ритм стал жёстче, но не грубее. Он смотрел Се Ляню в глаза, и в его разноцветных глазах горело что-то первобытное. — Ты мой, — прошептал он. — Скажи это. — Твой, — выдохнул Се Лянь. — Только твой. Хуа Чэн кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в плечо Се Ляня. Внутри разлилось тепло. Он не вынимал — лежал, тяжело дыша, и гладил Се Ляня по волосам. — Ты как? — Хорошо, — ответил Се Лянь. — Очень хорошо. — Я люблю тебя. — И я тебя. Они уснули в обнимку, и утром их нашёл Сань Лан. Он не обиделся — просто лёг рядом и сказал: — Сегодня моя очередь. --- Сань Лан был другим. Нежным, болтливым, он не мог молчать даже в постели. — Тебе удобно? — спрашивал он каждые пять секунд. — Не холодно? Может, подушку подложить? — Сань Лан, — смеялся Се Лянь. — Просто делай. — Я боюсь сделать больно. — Не сделаешь. Сань Лан тоже использовал масло, но пальцев вводил три — хотел растянуть как следует. Се Лянь стонал, выгибаясь, когда тот нашёл нужную точку. — О, — выдохнул Сань Лан. — Это? Там приятно? — Да. Ещё. Сань Лан массировал простату пальцами, пока Се Лянь не кончил — впервые в жизни от чужого прикосновения, не от насилия. Он плакал, и Сань Лан целовал его слёзы. — Почему плачешь? — Потому что хорошо. Слишком хорошо. Когда Сань Лан вошёл, он делал это медленно, почти благоговейно. Его член был чуть меньше, чем у брата, но он знал, как им пользоваться. — Смотри на меня, — прошептал он, двигаясь. — Не закрывай глаза. Се Лянь смотрел. В чёрном глазе Сань Лана отражалась свеча, и это было прекрасно. — Я люблю тебя, — сказал Сань Лан, кончая. — И я тебя, — ответил Се Лянь. Они лежали, переплетённые, и слушали, как за окном поют сверчки. — Мы теперь всегда будем вместе? — спросил Сань Лан. — Всегда, — ответил Се Лянь. Он не знал, что внутри него уже зародилась новая жизнь. --- Первые признаки появились через месяц. Се Лянь просыпался с тошнотой, не мог смотреть на еду, а запах мяса вызывал рвоту. Сначала он думал — отравление. Потом испугался — болезнь. А когда пропустил течку,вторую подряд, понял. Он был беременен. — Этого не может быть, — прошептал он, глядя в маленькое ручное зеркальце. — Омеги-мужчины рожают редко. Так редко… Но живот уже начал округляться — чуть-чуть, на палец. Он боялся сказать близнецам. Боялся, что они не захотят ребёнка. Боялся, что ребёнок будет от Цзюнь У — но последний раз с тем был полгода назад, а течки пропущены только две. Нет, ребёнок от Хуа Чэна или Сань Лана. Или от обоих? Такое бывает — двойня от разных отцов. Он сказал им вечером, за ужином. — Я беременен. Хуа Чэн выронил ложку. Сань Лан поперхнулся чаем. — Что? — спросили они хором. — Я ношу ребёнка. Или детей. Я не знаю. Хуа Чэн встал, обошёл стол, опустился на колени перед Се Лянем и прижался ухом к его животу. — Ты не шутишь? — Нет. — Мой? — спросил он. — Или мой, — сказал Сань Лан, подходя. — Или оба. — Я не знаю. Но это ваш. Я ни с кем больше не был. Хуа Чэн поднял голову, и в его глазах стояли слёзы. — У нас будет ребёнок. Семья. — Настоящая семья, — прошептал Сань Лан, обнимая их обоих. --- Беременность омеги-мужчины — опасное дело. Тело не приспособлено для вынашивания, кости таза узкие, риск разрывов велик. Се Лянь знал это. Он читал в библиотеке госпожи старые медицинские трактаты. — Я могу умереть, — сказал он близнецам. — При родах. — Не умрёшь, — отрезал Хуа Чэн. — Я найду лучших лекарей. Со всей страны. — Денег нет, — напомнил Сань Лан. — Заработаем. Продадим поместье. — Не продадим, — сказал Се Лянь. — Это ваш дом. Ваше наследие. — Ты наше наследие, — ответил Хуа Чэн. — И ребёнок. Они не продали поместье. Вместо этого Хуа Чэн ушёл в наёмники на три месяца — сражался на границе, принёс домой мешок золота. Сань Лан организовал торговлю шерстью — оказалось, у него была деловая жилка. Се Лянь сидел дома, шил распашонки и разговаривал с животом. — Ты будешь самым любимым ребёнком на свете, — шептал он. — У тебя будет два отца. И они тебя обожают уже сейчас. Живот рос. На пятом месяце он стал большим — подозрительно большим. Лекарь (старая омега из соседней деревни) пощупала, покачала головой. — Двойня, — сказала она. — Мальчик и девочка. И оба крупные. Роды будут тяжёлыми. Се Лянь побледнел, но кивнул. — Я справлюсь. — Ты сильный, — сказала лекарь. — Я видела твои шрамы. Такие, как ты, выживают. --- На восьмом месяце Се Лянь почти не вставал. Живот был огромным, ноги отекали, спина болела от старых травм. Хуа Чэн и Сань Лан носили его на руках — в купальню, в сад, в постель. — Ты прекрасен, — говорил Хуа Чэн, гладя округлившийся живот. — Я похож на лягушку, — смеялся Се Лянь. — На самую красивую лягушку в мире, — добавлял Сань Лан. Они занимались любовью до последнего — аккуратно, сбоку, чтобы не давить на живот. Се Лянь любил эти моменты: когда двое альф, таких сильных и опасных, становились нежными, как котята. — Я боюсь, — признался он однажды ночью. — Чего? — Что не увижу, как они растут. — Увидишь, — сказал Хуа Чэн. — Ты должен. — Я останусь с тобой, — прошептал Сань Лан. — Даже если придётся умереть, я вернусь и останусь. Се Лянь засмеялся сквозь слёзы. — Не говори глупостей. --- Роды начались ночью, на исходе девятого месяца. Се Лянь проснулся от резкой боли в пояснице — такой, какой он не чувствовал даже под плетью. Он закричал, разбудив близнецов. — Лекаря! — заорал Хуа Чэн, вскакивая. — Сань Лан, бегом! Сань Лан вылетел босиком, даже не надев штанов. Хуа Чэн остался с Се Лянем, держал за руку, вытирал пот со лба. — Дыши, — говорил он. — Дыши, как учили. Схватки шли одна за другой, почти без перерыва. Лекарь прибежала через час, вся запыхавшаяся. — Воды отошли? — спросила она, закатывая рукава. — Да, — простонал Се Лянь. — Только что. — Тогда тужимся. Мальчик идёт первым. Тужиться было больно. Невозможно больно. Се Лянь кричал так, что стёкла дребезжали. Хуа Чэн побледнел, но не отпускал его руку. — Ты сильный, — шептал он. — Ты выдержишь. — Я не могу, — плакал Се Лянь. — Слишком большой. — Можешь. Ради нас. Головка показалась через час. Лекарь приняла ребёнка — мокрого, синего, молчаливого. Она шлёпнула его, и по комнате разнёсся первый крик. — Мальчик, — сказала лекарь. — Крупный. Здоровый. — Эмин, — прошептал Се Лянь, теряя сознание. — Назовите его Эмином. — Не спать! — лекарь хлопнула его по щеке. — Второй идёт! --- Девочка родилась через полчаса — легче брата, но тоже громкая. У неё были чёрные волосики и глаза — один медовый, другой чёрный. Как у отцов. — Гетерохромия, — удивилась лекарь. — Редкость. И у мальчика тоже. Она показала Эмина — у него глаза были медовыми, как у Се Ляня, но в них уже читалась альфийская твёрдость. — Двойня, — сказала лекарь, передавая детей отцам. — Мальчик — альфа, это видно по запаху. Девочка — пока не ясно, но пахнет омегой. Хуа Чэн взял Жоэ, Сань Лан — Эмина. Они смотрели на детей, и у обоих текли слёзы. — Они красивые, — прошептал Хуа Чэн. — Как ты, — ответил Сань Лан, глядя на Се Ляня, который лежал бледный, но улыбался. — Я люблю вас, — сказал Се Лянь. — Всех. — И мы тебя, — ответили они в один голос. --- Прошло пять лет. Дети росли. Эмин был серьёзным, молчаливым, как Хуа Чэн. Он учился фехтовать и уже в четыре года победил Сань Лана в учебном бою,тот поддался, конечно. Жоэ была весёлой, болтливой, как Сань Лан. Она обожала цветы и кроликов, которых развели во дворе. — Папа, — говорила она Се Ляню, дёргая за рукав. — А почему у меня глаза как у отца Хуа Чэна, а у Эмина как у тебя? — Потому что боги так захотели, — отвечал Се Лянь, целуя её в макушку. — А почему у меня волосы чёрные, а у папы Сань Лана? — Потому что ты похожа на него. — А почему у меня нет папы? — У тебя два папы, — смеялся Се Лянь. — Ты самая везучая девочка на свете. Они жили в поместье, которое перестроили заново. Стены покрасили в белое, посадили сад, выкопали пруд. В доме всегда пахло выпечкой — Сань Лан научился печь пироги. Хуа Чэн построил кузницу и ковал мечи на продажу. По ночам, когда дети засыпали, они занимались любовью. Втроём. Теперь это было не тайной, а частью их жизни. Се Лянь лежал посередине, а братья — по бокам, и они шептали друг другу слова, которые не говорили при посторонних. — Спасибо, — сказал однажды Хуа Чэн. — За что? — Что не умер. Что остался. Что родил их. — Спасибо, — добавил Сань Лан. — Что сделал нас счастливыми. Се Лянь улыбнулся в темноте. — Это вы сделали меня счастливым. Вы и дети. За окном светила луна. Кто-то из детей завозился в соседней комнате, и Се Лянь встал, чтобы поправить одеяло. Эмин спал, раскинув руки. Жоэ — свернувшись калачиком, прижав к себе плюшевого кролика. — Спите, мои хорошие, — прошептал Се Лянь. — Завтра будет новый день. И он был. И много других дней. Не всегда лёгких, но всегда тёплых — потому что в доме, где когда-то царила боль, теперь жила любовь. --- Эпилог. Спустя двадцать лет. Эмин стал командиром пограничной стражи. Жоэ вышла замуж за бета-лекаря и родила троих детей. Хуа Чэн и Сань Лан поседели, но всё так же смотрели на Се Ляня влюблёнными глазами. Они умерли в один день — старые, морщинистые, держась за руки. Сначала Хуа Чэн — остановка сердца. Через три часа Сань Лан — от разрыва аорты, как сказал лекарь. Се Лянь прожил после них ещё неделю. Сидел в саду, смотрел на кроликов и улыбался. — Я скоро приду, — шептал он. — Подождите меня. Он умер во сне, и его нашли утром — с улыбкой на лице и с зажатым в руке письмом от детей. На могиле написали: «Здесь покоятся трое, которые любили сильнее, чем боялись». И это была правда. КОНЕЦ