Кровь и жасмин

Два года тишины Се Лянь не помнил, когда в последний раз чувствовал себя человеком. Шрамы на спине зажили, но остались вздутыми, белыми, похожими на корни деревьев, проросших сквозь кожу. Он больше не мог спать на спине — ныли повреждённые нервы. И он больше не смотрел в зеркало. Близнецы выросли. Им было двенадцать, но они выглядели на четырнадцать — плечи расширились, голоса стали ниже, а взгляды тяжелее. Хуа Чэн уже доставал Се Ляню до плеча, Сань Лан — чуть ниже. Оба пахли альфами — ещё не оформившимися, но уже опасными. От Хуа Чэна тянуло гарью и старым дубом, от Сань Лана — мокрой землёй и молнией. Госпожа Чэнь больше не била Се Ляня. Она словно забыла о его существовании — поручила управляющему следить за рабом, а сама увлеклась торговлей шёлком. Иногда она уезжала на недели, оставляя поместье на попечение старших слуг. В такие дни во дворце воцарялась странная, зыбкая свобода. Се Лянь мог сидеть в саду. Мог читать книги — те, что близнецы тайком приносили из библиотеки матери. Мог даже смеяться, когда Сань Лан рассказывал глупые истории о том, как он подложил лягушку в постель учителю каллиграфии. — Он подпрыгнул, — хохотал Сань Лан, падая на траву. — Представляешь, этот важный бета с бородой до пояса — и прыгает, как девчонка! Хуа Чэн сидел рядом, не смеясь, но в уголках его губ пряталась улыбка. Он смотрел на Се Ляня. Всегда смотрел. — Ты стал чаще улыбаться, — сказал он однажды. — Вы делаете меня счастливым, — ответил Се Лянь, и это была правда. --- Это случилось летом, в саду, под старой яблоней. Сань Лан уснул, раскинувшись на траве. Хуа Чэн сидел, прислонившись к стволу, и чинил сломанную стрелу — он учился стрелять из лука. Се Лянь сидел рядом, перебирая сушёные травы для отвара. — Се Лянь, — позвал Хуа Чэн. — Мм? — Ты когда-нибудь целовался? Вопрос застал врасплох. Се Лянь поднял глаза, встретился с алым и чёрным взглядом. — Зачем ты спрашиваешь? — Просто интересно. Ты красивый. Кто-то должен был захотеть. — Твой кузен хотел. Но это было не то. Хуа Чэн положил стрелу на траву. Повернулся к Се Ляню, оказавшись совсем близко. — А я хочу. По-настоящему. — Ты ребёнок. — Мне двенадцать. В этом возрасте альфы уже пробуют. Я хочу попробовать с тобой. Се Лянь хотел отстраниться, но Хуа Чэн взял его за подбородок — мягко, почти невесомо. — Если ты скажешь «нет», я уберу руку. Если промолчишь — я поцелую. Се Лянь молчал. Потому что в груди колотилось что-то давно забытое — желание. Не то, которое насильно вырывали из него каждую ночь, а настоящее, своё. Хуа Чэн наклонился и поцеловал его. В губы. Легко, неумело, но так нежно, что у Се Ляня потемнело в глазах. Губы у мальчика были сухими и горячими. Он пах потом, деревом и чем-то молодым, весенним. Се Лянь не отвечал — просто замер, боясь спугнуть. Хуа Чэн отстранился, посмотрел в глаза. — Плохо? — Хорошо, — прошептал Се Лянь. — Слишком хорошо. — Тогда почему ты плачешь? Се Лянь провёл рукой по щеке — мокрая. — Потому что я боялся, что никогда не узнаю, каково это — быть с тем, кого выбрал сам. Хуа Чэн стёр слёзы большим пальцем. — Ты мой, — сказал он. — Я решил. Ещё тогда, в подвале, когда ты лежал в клетке. И я никому тебя не отдам. Сань Лан проснулся, увидел их близко сидящими, прищурился. — Вы целовались без меня? — Нет, — соврал Хуа Чэн. — Врёшь. Я чую твой запах. Ты возбуждён. — Сань Лан! — А что? Я тоже хочу. Он подполз, обнял Се Ляня за шею и чмокнул в щёку, потом в уголок губ. — Ты пахнешь жасмином, — сказал он. — Даже с травой. Я люблю твой запах. Се Лянь закрыл глаза. Две пары рук обнимали его — одна требовательная, другая ласковая. И он знал, что это неправильно, что омега не может принадлежать двоим, что рабу нельзя любить господ. Но ему было всё равно. Впервые в жизни он был счастлив. По-настоящему. --- Госпожа Чэнь вернулась через три дня. Она вошла в сад и застала их втроём: Се Лянь дремал, положив голову на колени Хуа Чэна, а Сань Лан сидел рядом, переплетя свои пальцы с пальцами омеги. Она не закричала. Не ударила. Она просто стояла и смотрела — долго, с каменным лицом. — В мою комнату, — сказала она. — Все трое. Немедленно. В её покоях пахло ладаном и сушёными травами. Госпожа села в кресло, закурила трубку. Близнецы стояли перед ней, не опуская глаз. Се Лянь упал на колени, как его учили. — Я знала, что это случится, — сказала она. — Знала, когда покупала тебя. Такие красивые омеги всегда приносят беду. — Он не приносит беду, — сказал Хуа Чэн. — Он делает нас счастливыми. — Счастливыми? — она усмехнулась. — Вы — альфы. Ваше счастье — земли, власть, войны. А не постель с рабом. — Он не раб. — Он раб. Пока я жива — раб. И я решаю, кому его отдать. Она повернулась к Се Ляню. — Ты знаешь, что я могу сделать с тобой? Могу продать в публичный дом. Там омег трахают до смерти за три месяца. Могу отдать солдатам — они будут использовать тебя как общую дыру. Могу просто убить и закопать в лесу. — Мама, не надо, — прошептал Сань Лан. — Молчать! — рявкнула она так, что задрожали стёкла. — Я вырастила вас, кормила, одевала, а вы смеете мне перечить? Из-за куска мяса? — Он не кусок мяса! — закричал Хуа Чэн. — Он — человек! Он нас любит, а мы любим его! И если ты его тронешь, мы уйдём. Навсегда. И ты останешься одна. Госпожа побледнела. Трубка выпала из рук, рассыпав искры по ковру. — Ты угрожаешь мне? — Я обещаю. Тишина повисла в комнате, густая, как кровь. Потом госпожа медленно встала, подошла к Хуа Чэну и ударила его по лицу — сильно, с разворота. — Это тебе за наглость. Она повернулась к Се Ляню. — А это — за то, что ты сделал с моими сыновьями. Она пнула его в грудь. Се Лянь упал на спину, застонал — старые раны отозвались болью. — Вон, — сказала она. — Все вон. Они вышли. В коридоре Хуа Чэн прижал Се Ляня к стене. — Ты как? — Жить буду. — Она не успокоится. Она что-то задумала. — Знаю. --- Через неделю во дворец въехал Цзюнь У. Он изменился. Стал шире в плечах, выше, ещё более опасным. На левой щеке появился шрам — от виска до подбородка, белый, блестящий. Говорили, что в столице он убил человека на дуэли и его выслали. — Тётя, — сказал он, спешиваясь. — Я вернулся. Госпожа встретила его на крыльце. Они о чём-то говорили полчаса, потом Цзюнь У улыбнулся — той улыбкой, от которой у Се Ляня свело живот. Вечером его позвали в покои госпожи. Там сидели она и Цзюнь У. На столе лежал кошелёк с монетами. — Я продаю тебя племяннику, — сказала госпожа. — Он увозит тебя в столицу. Ты будешь жить в его доме и выполнять любые приказы. — Нет, — сказал Се Лянь. — Ты забыл, кто ты? — спросил Цзюнь У, наклоняясь. — Ты вещь. Вещи не говорят «нет». — Мои сыновья не позволят, — сказал Се Лянь, глядя на госпожу. — Мои сыновья не узнают до утра. А утром вы будете уже далеко. Цзюнь У взял кошелёк, сунул за пояс. — Собирайся. Выезжаем через час. --- Се Лянь не стал собирать вещи — у него их не было. Он зашёл в детскую, где спали близнецы. Светила луна, серебря их волосы. Хуа Чэн лежал на спине, разметав руки. Сань Лан свернулся калачиком, подтянув колени к подбородку. Се Лянь опустился на колени между их кроватями. Он поцеловал Хуа Чэна в лоб — тот не проснулся. Потом Сань Лана — в щёку. И прошептал: — Простите. Я вернусь. Обещаю. Он вышел, не оглядываясь. В конюшне его уже ждал Цзюнь У. — Садись, — сказал он, кивая на лошадь. — И не вздумай кричать. Если проснутся — убью на месте. Они уехали в ночь. Се Лянь сидел в седле впереди Цзюнь У, чувствуя его твёрдую эрекцию через ткань штанов. Кузен обнимал его за талию, иногда сжимая сильнее, чем нужно. — Соскучился? — шептал он на ухо. Се Лянь молчал. — Ничего, в столице наверстаем. --- Дом Цзюнь У в столице оказался маленьким, серым, с заколоченными окнами. Внутри пахло плесенью и старым табаком. Комнаты были пусты — только кровать, стол и клетка в подвале. Да, снова клетка. — Ты будешь жить здесь, — сказал Цзюнь У, открывая дверцу. — Выходить только по моему разрешению. Есть — когда я даю. Мыть — когда я прикажу. Он запер клетку на ключ и ушёл. Первую ночь Цзюнь У не трогал — проверял на послушание. На вторую ночь пришёл пьяным. — Раздевайся, — приказал он. Се Лянь подчинился. Он уже знал, что сопротивление бесполезно. Но на этот раз Цзюнь У принёс с собой масло с перцем — жгучее, красное. — Это чтобы ты помнил, кому принадлежишь. Он смазал свой член маслом и вошёл. Се Лянь закричал — внутри жгло, как огнём. Цзюнь У двигался медленно, наслаждаясь каждым стоном. — Громче, — приказывал он. — Я хочу, чтобы соседи слышали, как стонет мой омега. Он кончил трижды за ночь. Последний раз — в рот, зажав нос, пока Се Лянь не начал задыхаться. — Умрёшь — закопаю в саду, — сказал он, уходя. Та ночь стала первой из многих. Цзюнь У приходил каждую ночь — иногда трезвым, иногда пьяным, иногда с друзьями. Однажды он привёл двух альф. — Повеселитесь, — сказал он. — Только не убейте. Он дорого стоит. Альфы были грубыми, потными, пахли луком и дешёвым вином. Они брали Се Ляня по очереди, комментируя вслух: — Узкая, как у девственницы. — А кричит жалобно. Как кошка. Се Лянь отключился после второго. Очнулся на рассвете — в луже спермы и крови, с разодранным анусом и сломанным пальцем. Левый мизинец торчал под неестественным углом. Он не плакал. Слёзы кончились ещё в первую неделю. --- Через три месяца Се Лянь узнал, что госпожа Чэнь умерла. Цзюнь У пришёл в подвал с бутылкой вина, пьяный в стельку, и бросил письмо в клетку. — Читай, — сказал он. — Твои любимые осиротели. Се Лянь развернул бумагу дрожащими пальцами. Писал Хуа Чэн — почерк был резким, угловатым, почти взрослым. «Се Лянь. Мать умерла. Инсульт. Мы с Сань Ланом теперь хозяева. Жди. Я найду тебя. Клянусь своей меткой. Х.Ч.» Се Лянь прижал письмо к груди и заплакал — впервые за долгое время. — Радуешься? — усмехнулся Цзюнь У. — Зря. Они дети. У них нет денег, нет влияния. А ты — мой. И останешься моим. Он вырвал письмо, разорвал в клочья и бросил в лицо Се Ляню. — Забудь. Но Се Лянь не забыл. Он спрятал один клочок в подкладку рубашки — там, где было написано «Я найду тебя». И ждал. --- Хуа Чэн пришёл через два месяца. Стояла ночь, гремела гроза. Се Лянь лежал в клетке, свернувшись, и считал удары молний — один, два, три. Внезапно в подвале зажёгся свет. На лестнице стоял Хуа Чэн. Он вырос. Ему было четырнадцать, но он выглядел на семнадцать — плечи широкие, руки в шрамах, на поясе меч. Глаза горели — алый и чёрный, как раскалённые угли. — Я пришёл, — сказал он. — Как обещал. — Ты один? — прошептал Се Лянь. — Сань Лан ждёт на улице с лошадьми. Хуа Чэн выбил замок ударом ноги — дверца клетки слетела с петель. Он вошёл, опустился на колени, взял лицо Се Ляня в ладони. — Что он с тобой сделал? — спросил он, глядя на синяки, на сломанный палец, на шрамы от ожогов. — Неважно. Ты здесь. — Я здесь. И я никогда тебя не оставлю. Он поцеловал его — жадно, больно, взахлёб. Се Лянь ответил — впервые за всё время не боясь, не стыдясь. — Где Цзюнь У? — спросил Хуа Чэн, отрываясь. — Наверху. Спьяну. Он всегда пьёт по ночам. — Тогда подожди меня здесь. — Что ты собираешься делать? — То, что должен был сделать много лет назад. Хуа Чэн выпрямился, вынул меч и пошёл наверх. --- Се Лянь слышал крики. Сначала удивлённый возглас Цзюнь У: «Ты? Как ты…» Потом звук удара, треск ломающейся мебели. Потом хрип — долгий, мокрый, заканчивающийся бульканьем. Тишина. Хуа Чэн вернулся через десять минут. Его лицо и руки были в крови. Он молча протянул руку Се Ляню. — Всё кончено. — Ты убил его? — Да. — Как? — Мечом. Медленно. Се Лянь не спрашивал подробностей. Он взял руку Хуа Чэна и позволил вывести себя из подвала. На улице лил дождь. Сань Лан ждал с тремя лошадьми. Увидев Се Ляня — бледного, грязного, в лохмотьях, — он спрыгнул на землю, подбежал и обнял так, что затрещали рёбра. — Живой, — прошептал он. — Живой. — Живой, — ответил Се Лянь. Они посадили его на лошадь — позади Сань Лана, потому что Се Лянь не мог держаться в седле сам. Хуа Чэн поехал рядом, держа руку на поясе, где висел окровавленный меч. — Куда мы? — спросил Се Лянь. — Домой, — ответил Хуа Чэн. — Настоящий дом. Который мы построим сами. Они уехали под грозой. А позади горел дом Цзюнь У — Хуа Чэн бросил факел перед отъездом. Пламя лизало стены, поднималось к небу, и дождь не мог его погасить. Се Лянь смотрел на огонь и чувствовал, как внутри, в самой глубине, что-то оттаивает. Он был свободен.