Песня мания

Опила сидела на скамейке в небольшом сквере у детского сада № 13, в том самом, где работал Тарта. Розово-фиолетовые волосы были собраны в высокий, чуть растрепавшийся хвост, на макушке вились непослушные пряди — результат её привычки постоянно поправлять челку, когда она волнуется. На ней было легкое, струящееся платье нежно-розового оттенка. И, как всегда, на ткани, едва заметно, виднелись крошечные отпечатки детских ладошек — её собственный, фирменный принт. Опила смотрела на калитку садика, где как раз заканчивалась прогулка. Она пришла забрать не детей — она пришла забрать его. Тарту. Просто так. Потому что соскучилась. Потому что в груди поселилась та самая, знакомая до ломоты в костях тревога — материнская, всепоглощающая, которая включалась всякий раз, когда она думала о нём. Из-за высокого забора донесся звонкий смех, а затем — приглушенный, мягкий голос. Голос Тарты. Опила прикрыла глаза. Она знала, что сейчас произойдёт. Ровно в 16:30 он выйдет из калитки, уставший, но счастливый. Он вышел, и мир перестал существовать. За спиной остались прилипшие к ногам малыши, крики "дядя Тарта, пока!", и привычный гул. Он увидел её, сидящую на скамейке, и сердце пропустило удар. Голубо-зелёные волосы взмокли на висках. На нём были свободные льняные брюки цвета мяты и тонкая футболка, которую он уже успел испачкать. Он не мог. Он смотрел на неё, и внутри всё сжималось. Как можно быть такой идеальной? Не в смысле кукольной внешности — нет. В ней была какая-то невероятная, живая, тёплая настоящесть. Когда она поправляла хвост, когда хмурилась, разглядывая швы на своей сумке, когда её чёрные глаза под определённым углом становились алыми. Он чувствовал, как краснеют уши, и ненавидел себя за эту мягкотелость. — Тарта, не стой столбом, — крикнул ему из-за калитки коллега, и он вздрогнул. Опила поднялась и пошла к нему. Каждый её шаг отдавался у него в висках. Он всегда удивлялся, как она умудряется носить свои дизайнерские вещи с такой грацией. Розовый сарафан на ней сидел так, что Тарта сглатывал. Он не мог, когда на ней так сидит бельё. Точнее, когда он знает, как оно на ней сидит. Мысль об этом была запретной, интимной, болезненной. Он представлял кружево того же нежно-розового цвета, и ему становилось жарко даже в этой духоте. Они встретились на дорожке. Между ними ровно метр. В этот момент где-то за спиной, на проспекте, резко затормозила фура. Лопнула покрышка. Звук был похож на выстрел или небольшой взрыв. Когда во время взрыва — по телу дрожь бежит. Конечно, потому что она рядом лежит. В голове Тарты, в ту долю секунды, когда раздался этот ужасный хлопок, что-то оборвалось. Он увидел, как её глаза на миг расширились, как она вздрогнула, и его собственное тело пронзила судорога страха. Ему показалось, что она сейчас упадёт, что осколки, которых не было, вонзятся в неё. Он рефлекторно сделал шаг вперёд, готовый закрыть её собой, но Опила, придя в себя, лишь тихо рассмеялась. — Дурак ты, Тарта, — сказала она, и голос её, низкий, с хрипотцой, обжёг его. — Это же просто колесо. Но он видел, как её пальцы дрожат на лямке сумки. Она тоже испугалась. Она просто не показывает. Забыть ее невозможно! Легче трамвай прохлопать. Они пошли по тенистой аллее, и Тарта, как заведённый, рассказывал про то, как Петя сегодня наступил в лужу и обрызгал всех, а Маша нарисовала радугу с фиолетовым небом. Он говорил, говорил, тараторил, чтобы скрыть смущение. Он просто не мог молчать рядом с ней, потому что в тишине он начинал слышать, как бьётся его сердце, и ему казалось, что она тоже это слышит. Опила слушала, кивая, и иногда её губы трогала лёгкая улыбка. Она ловила себя на мысли, что этот взрослый мужчина, который боится мышей и всегда уступает детям в спорах, кажется ей самым сильным человеком на свете. В нем было что-то такое, что будило в ней зверя. Материнского зверя. Она хотела прижать его к себе, спрятать от этого шумного мира, от хамства таксистов, от вечно недовольных мамаш, которые приходили в сад и делали ему выговор. — Ты замарался, — сказала она, останавливаясь и проводя пальцем по его футболке. — А? Да, это... — он замялся. Она покачала головой. Её взгляд потеплел, и Тарта почувствовал, как внутри разливается что-то горячее. Она достала из своей сумки влажную салфетку и, не спрашивая разрешения, начала вытирать пятно.

***

Они зашли к ней домой. Маленькая, но невероятно уютная студия с огромными эскизами на стенах. На кухне пахло корицей — она пекла яблочный пирог. Тарта сел на диван, и его начало клонить в сон. Эта жара, этот день, ее близость... Он задремал, сидя с чашкой чая в руках. Он проваливался в сон медленно, плавно, чувствуя, как её пальцы касаются его волос. Она перебирала его голубо-зелёные пряди, и он, даже во сне, прошептал: — Мне нельзя домой... Она замерла. — Почему? — тихо спросила она, хотя знала ответ. Он не ответил, его дыхание выровнялось. Но мысль, висевшая в воздухе, была ясна: Он не вернётся домой, если в его городе пропал дом её. Его однокомнатная квартира на другом конце города была просто стенами. А здесь, в этой студии, пахло ею, её тканями, её выкройками, её жизнью. Как можно уйти туда, где её нет? Опила смотрела на его спящее лицо. Он был так уязвим. Этот мягкий, добрый, нежный мужчина. Ей хотелось петь от нахлынувшей нежности. Она могла бы петь, могла бы сниматься в кино, могла бы всё на свете, потому что с ним она чувствовала, что жизнь — это не просто "говно", как она сама любила выражаться про неудачные дни. С ним даже уродство мира, его дурацкая мода, бессмысленные породы и типажи казались пылью.

***

Он проснулся от того, что она разговаривала по телефону с заказчицей. Её голос звучал холодно и стально. Она отчитывала какую-то даму, которая не заплатила за выкройку. Опила могла быть скверной, жесткой, с характером, когда дело касалось дела или защиты того, что ей дорого. И сейчас она защищала свой труд. Она закончила разговор и повернулась к нему. И её лицо снова стало мягким. — Проснулся? — она улыбнулась. — На улице похолодало. К вечеру дождь будет. — Как ты узнаёшь? — сонно спросил он. — Коленки ноют, — подмигнула она, и он рассмеялся. Но он знал. Она всегда предчувствовала погоду. Она чувствовала всё. И он, глядя на неё, понимал: Забыть её невозможно — легче уйти под воду. Он смотрел на её руки, лежащие у него на коленях. Как они обнимать умеют. Крепко, до хруста в рёбрах, но так, что от этого тепла разрывает грудную клетку. Её голос — низкий, с нотками шершавости — окутывал его, как шерстяной плед. И он бы, наверно, всё отдал, чтобы ещё узнать. Всё. Каждый изгиб, каждую привычку, каждую её мысль. Особенно сейчас, когда в комнате начало смеркаться, и только уличный фонарь бросал красный свет на её лицо. Она встала и пошла на кухню долить чай. В радио, которое она включила для фона, вдруг заорал пьяный басист, исполняя какой-то низкий, вибрирующий трек. На улице, под окнами, проезжал таксист, который крыл матом пешехода, не уступившего дорогу. Тарта прислушался к этим звукам — резким, грубым, реальным. А потом посмотрел на дверной проём кухни, где стояла Опила. Она наливала чай. Её хвост качнулся, когда она потянулась за сахаром. Бретелька сарафана сползла с плеча, открывая родинку на ключице. Когда он не совсем трезв, он хочет её видеть без... Он не был трезв — он был пьян ею, этим вечером, этой близостью. Мысль мелькнула и утонула в вязкой истоме. Между ними всего метр. Из кухни в комнату. Им не нужен проспект и ветер. Она села рядом, протягивая ему чашку. Их пальцы соприкоснулись. Чёрные глаза встретились с чёрными. В них заплясали тени. — Опила, — прошептал он, сглатывая. — Что? — она склонила голову набок. Ему хотелось сказать ей всё. Но вместо этого он вспомнил, как сегодня утром, когда чистил зубы, у него разболелся зуб. Простреливало в виске. И в промежутках этой тупой зубной боли он думал о ней. О том, какую роль она играет в его жизни. Главную. В промежутках зубной боли вспоминает о её роли. — У тебя зубы болят? — вдруг спросила она, словно прочитав его мысли. — Ты морщишься. Она положила ладонь ему на щеку. Он закрыл глаза. Её пальцы были прохладными. — Завтра отведу тебя к стоматологу, — сказала она не терпящим возражений тоном. И в этом не было ничего сексуального или романтичного. В этом была власть. Власть материнской заботы, которая одновременно душила и спасала. Она оберегала его от боли, от плохих людей, от себя самого. Он не сопротивлялся. Он хотел, чтобы она его вела. Он хотел, чтобы она лечила его зубы, стирала его футболки, ругалась на таксистов за него. Он был готов забыть свой собственный дом, чтобы стать частью её вселенной, где главным законом была бесконечная, всепоглощающая нежность. А она, сжимая его руку, смотрела в окно, где начинал накрапывать предсказанный ею дождь, и чувствовала, как в груди разрастается то самое, родное тепло. Её ребёнок. Её взрослый, смешной, голубоволосый мужчина. И она будет защищать его до конца жизни. Даже если для этого придётся превратиться в самую скверную, жесткую стерву для всего остального мира. Но для него — она останется той, кто поёт вполголоса под шум дождя, пока он спит у неё на плече.